Помоги проекту - поделись книгой:
62
Слушали на кучах с мякиной
Synnynmoan aigu on Rastavan aigah, häi zavodieteh s Rozzestva, c 7 no 19… Syndyy nygöi moozet ni ole ei, nygöi gu usko emmo da nimidä. A moamo minul saneli, häi, konzu oli neiconny, nu jo vägi neidizet olimmo, sanou… A Synnynmoan aigah, sanou, ei pie nagroa, kudan peän sie duumaicet Syndyy kuunella. A sit myö podruskankel varustimmokseh, emmogo hambahii ozuta toine toizel, emmogo nagra, emmogo nimidä. Nimidä, sanou, ei pie roata. A sit, sanou, lähtimmö Syndyy kuundelemah. Menimmö, sanou, istavuimo. Enne oldih, ruumensuun’akse sanottih, ku mellicöil kävväh, vot eti othody. Istuvuimo sinne, istummo, kykytämmö. Minä, sanou, nimidä en kuule. A häi, sanou, lähtijes lähti da topat tagahelmah keräi. Istummo, sanou, minä nimidä en kuule. A häi, sanou, nouzeldi, minul sanou: “Marpu, hoi Marpu, läkkä eäre, tule eäre!“ Häi nellänkynnen, minä jälgeh, minul nimidä ei kuulu, a häi jo varavui sie, sanon. Tulimmo kodih, sanon, häi valgoni, valgei ku pahin. “Nu midäbo kuulit?“ – sanon. Ezmäi, sanou, virka nimidä ei. Jälgimäi sanou ga: “Ole ehkin vaikaine, – sanou, – ezmäi onhäi gu svoad’bu tulou. Gu kellot helistäh, soitetah, rahvas matkatah täyty vägie, ylen äijy. A sit ku rubei kamu tulemah! Sroasti!“ Sithäi häin pöllästy niidy kamlaizii! Oldihgo kamt vai cortu tiedäy mit oldih. Sit, sanou, nellänkynnen pertih kögli eäreh! Hänel, sanou, kuului, a minul ei kuulunuh.
Häi ainos, sanommo ku sie: “Oi, pidäy Syndyy kuunella!“ “Olgoo vai päivilleh!“ – häi nikonzu ei nevvonuh midä tahto sie roata!
Lähtiel ei kävdy, a ruumensuun’as istuttih, saroal…
En musta, stoby midä Synny 1 pastettas… Synnynmoan aigah buukkuu ei keitetty…
Время земли Сюндю – во время Рождества, оно начинается с Рождества, с 7 по 19… Сюндю сейчас, может, и нет, сейчас раз не верим ни во что. А мама мне рассказывала: когда она была девушкой, ну, уже достаточно большие девушки были… А во время земли Сюндю, говорит, нельзя смеяться, в тот день, когда собираешься Сюндю слушать. А мы с подружкой готовимся, зубы друг перед другом не скалим, не смеемся, ничего. Ничего, говорит, нельзя делать. И пошли, говорит, Сюндю слушать. Пришли, сели. Раньше были кучи мякины после обмолота, с мельницы, вот эти отходы. Сели там, сидим-ждем. Я ничего не слышу. А она перед выходом из дома мусор в подол собрала. Сидим, я ничего не слышу. А она вскочила, мне говорит: «Марфа, ой, Марфа, пошли отсюда, уходим!» Она на корточках, я следом – мне ничего не слышно, а она уже испугалась там. Домой пришли, она побледнела, белая как полотно. «Ну, что слышала?» – говорю. Сначала молчала, наконец, говорит: «Лучше молчи! Сначала вроде как свадьба ехала. Как будто колокольчики звенят, на гармошках играют, люди вовсю идут, очень много. А потом как начали черти проходить! Страсти!» Их-то она и испугалась, чертей! Были ли черти, или черт знает, кто были. На четвереньках приползла домой! Ей слышно было, а мне, говорит, нет.
Она все время, если мы скажем: «Ой, надо бы Сюндю послушать!» «Сидите и не тревожьте!» – она никогда не советовала что-то такое делать!
На прорубь не ходили, а в загоне на кучах мякины сидели, на сарае…
Не помню, чтобы для Сюндю что-то пекли… А белье во время земли Сюндю не кипятили…
63
На печи свесив голову
A kuuneltih gi pertis Syndylöi, ken maltoi kyzyy da kuccuu. A pertilöis enne oldih nenet, ei oldu nengomat päcit, a oldih, gu ennegi riihes oldih päcit! Sit päcci lämmäh pandih da päcispäi tuli pertih tuli da savut. A necie oli lais loukko, sinne mendih. A teä ikkunoissah nenga savu seisou. Kus kuzgi kuuneltih. A buvaicihes, minul ei sluccivunnuh, konesno, a sanottih, gu päcil nenga menöy da panou nenga sellälleh peän, sit sidä Syndyy kuundelemah rubieu. Toici uksi jätetäh pielulleh, toici, sanottih, necis sbuudih, mugaleiten tuvvah ruuhi, muhi karahtah. Sit znaacit midä tahtot – toine polucaiceh: sinä kuolet. Äijäs kohtas enne stamuhat äijy raskazittih. Sit gu varavut, ga sit et jo tahto nimidä. A ken oli, znaahariloi oli enne kaikenmostu, ga sit buvaicih heile kaikkie.
А слушали и в доме Сюндю, кто умел попросить да позвать. А в домах раньше были эти, не такие были печки, а были раньше, как в риге, печки. Когда печку топили, из печки огонь, и дым шел прямо в дом. А там в потолке была дыра, туда уходил. А здесь до окон так дым стоял. Где как слушали. А бывало, у меня, конечно, не случалось, но говорили, что как на печку залезет да так, ложится на спину, голову свесит, и можно будет этого Сюндю слушать. Иногда в двери щель оставят. Иногда, говорили, так почудится, что принесут гроб, гроб очутится. Тогда, значит, что хочешь, но получается: ты умрешь. О многом старухи раньше рассказывали. Как испугаешься, дак уже ничего не хочешь. А кто был, знахари раньше разные были, дак у них всякое бывало.
64
В лесу
Syndyd kuundelemas en minä nikonzu olluh, en nikedä nähnyh, no kuulin, što kävväh… Riihen pihassa da kus on tiihaja moine kohta, kus talossa on tiiho, spokoino eletäh. Syndyy kuuneltah riihen pihal da kylyllyö…
Syndyd – en tiije minä, Syndyd se ristikanzu vai mi se nazivajetsa: Syndyd, Syndyd, Syndyd kuundelemah. Se, vemo, mecäs käveli… Kaco šanotah, mecäs oli tämä, ozuttaugo, kuuluu. Enne muga starinas, nygöi n’e ver’at muga, a ende veerili vet’, što oh Jumal vai ken sie kävelöy mecäs. No… Syndy se, en tiid’ä kui se, ga ristikanzu, navemo, mecäs kävelöy i häi znaacit dokazivajet ristikanzoil ken mecäs: kuundelkoot, znacit olivat buite ku mecäs Jumal vai ristikanzu vai ken, no vs’o-taki navemo oli.
Сюндю я никогда не слушала, никого не видела, но слышала, что ходят… У риги и где такое тихое место, где в доме тихо, спокойно живут. Сюндю слушают у риги и у бани…
Сюндю – я не знаю, Сюндю – это человек или как там называется: Сюндю, Сюндю, Сюндю слушают. Он, наверно, в лесу ходит… Смотри-ка, говорят, в лесу был этот, показывался, слышался. Раньше так в старину, теперь так не верят, а раньше, верили ведь, что был Бог или кто там ходит в лесу. Но… Сюндю – это не знаю, кто это, дак человек, наверно, в лесу ходит и он, значит, был будто бы в лесу. Бог или человек или кто, но все-таки, наверно, был.
Сюндю поднимается из проруби; спасают горшки
65
Enne piettih bes’odua. Yksi akku oli ku minä toine da ainos pidi bes’odua. Käydih kai brihat i neidizet. Siidä tuldih svätkät, hyö kaksitostu neijisty lähtieh päretty kastamah lähtiez, dai kastetah lähtieh päried dai tullah kodih, sinne bes’odupertih pagoh, ku kuultih – rubei mi Henno joves suhizemah, moine rodih suhu joves. Siid hyö ku tullah sinne pertih da kaikin mennäh laucoin ual. Hyö pöllästytäh… Akku bes’odupertis ovvostau i panou kaikil puad piäh. Kuulou häi akku, ga kohunkel tulou dai uksen avuau da neidizil kaikil lykkiäy puat piäz dai akal, kuitengi piäd katkai, ga ku oli puat piäz, ga siid puat pakuttih.
Sie oli yksi briha moine. Häi tossuihan sanou: “Lähten minä lähtiez jallat kastan“. Dai menöy dai kastau jallan, sid häi ei mene kodih, a nouzou kohti tädih lyö. Häi ku menöy sinne, ga rodih nece… kai uksed, ikkunad i truvad kai panou malitunkel salbah da viertäh hyö muata. Dai yöl tädilleh uniz ozuttahez, sanou, cto casliivoi olit, ku panid veriäd malitunkel salbah, eigä minä händy dorogal tavannuzin, ku lähtenyz kodih, ga siid häi mustelluz, iče ei kastanuz enämbiä da ni muidu ei käskenyz. Briha se oh minun tuatto.
Раньше беседы проводили. Одна женщина была, как я, все беседы проводила. Ходили все парни и девушки. Настали Святки. Они, двенадцать девушек, пошли лучину мочить в прорубь. Намочили в проруби лучину и пришли домой. Туда, где беседа шла, убежали, когда услышали, как что-то в реке зашуршало, такой шум поднялся в реке. Вот как они пришли в дом, все спрятались под лавку. Они испугались…. Женщина в избе смекнула и стала надевать каждой девушке по горшку. Слышит женщина – с шумом идёт, дверь открывает и девушкам всем сбрасывает горшки с голов. И женщине тоже. Будто бы головы свернула, но раз были горшки на головах, то только горшки сбросила.
Там был парень один. Следующим вечером он говорит: «Пойду я в проруби ногу помочу». И идёт, и мочит ногу. А он не пошёл домой, а поднимается прямо к дому тёти. Он как идёт туда, началось это… Все двери, окна, трубу – всё с молитвой закрывает, и ложатся они спать. И ночью тёте во сне привиделось. Говорит: «Счастливая ты, что закрыла двери с молитвой. А то я бы его на дороге поймал, если бы он домой пошёл. Тогда бы он попомнил: сам бы больше не мочил и другим бы запрещал». Парень этот был мой отец.
66
Lähtiel da kylylöis, kuulluh olen, se on ylen opasnoi dielo. Se on ocen’ opasnoi dielo. Sinne pidäy tiedeä mennes. Sen olen viegi mamas kuulluh: se on ylen opasnoi dielo. On kävdy lähtiel, ga sinne kävväh ylen julgiet rahvas. Da kylyh mennäh. Da vie otetah Synnyn aigah kylyn päcis kivie da kai. Se oh ylen opasnoi dielo… Engo tiije, mikse otetah kivie, minä en tiije, engo teile käske tiedeä. Älgeä tiedäkkeä! Se eule igrusku dielo!
У проруби да в бане, слышала, это очень опасное дело. Это очень опасное дело. Туда когда идёшь, надо знать. Это ещё и от мамы слышала: это очень опасное дело. Ходили на прорубь, но туда ходят очень смелые люди. Да в баню. Да ещё во время Сюндю берут камни из печки в бане. Это было очень опасное дело… Не знаю, зачем берут камни. Я не знаю и вам не советую знать. Не надо знать! Это дело не игрушки!
Сюндю гонится следом
67
– Eigo lähtiel käydy kuundelemah?
– Käydih erähät. Käydih. Lähtiel kui sie, minä nygöi en musta. Peä nygöi on paha. A Mit’an Mat’oi meni lähtiel, sit, sanou, lähties sie gu nouzi mitahto gu rovno sie. Min lienne sanonnuh: ristikanzu gu rovno, sanou olis nenga kaccuo, a vaigu ylen sangei, gu soatto rovno. Sit, sanou, rubei meihpäi tulemah, sit, sanou, myö hyppäimö pagoh sie, dorogazel. Sit sanou sie kudai jäi jällel, jäi tulemah – se oli rambu tyttö olluh. Toine se juoksi, ga yksi kai, sanou: “Raba, bokkah!“ Toine, sanou, peäzi eäres. Se, sanou, jäi dostalin ijän mugaleite kargoamah“. A mugai oli, sanou, ei puuttunuh miehel menemäh, muga kargaili, sit lapsen loadi. “Muga sih roih kargoamahes“. A se kudai ei voinuh pajeta, sil sanoi: välikkäh, raba, bokkah. A toine, sanou, muga jeäy kargoamah“.
Kierdeä pidäy. Koiran haukuttajes, kaco. Ennen cuppoi pastettih, sit se siizmu on. Sit sil siizmal nenga kierät, iče kieroksen sydämes olet, ei vai umbeh, veräine pidäy jätteä. Myödy päiväh, myödy päiväh. Yksi hot kerdu puuttuu, ga veräine pidäy jätteä. Eiga, sanou, pagoh et peäze.
– A pidäygo midä sanuo?
– A minä muudu engo tiedännyh, mugaleiten kierin: täh minä lain gu äijän rouno: andakkoa meile rauhaus, spokoi kuuneltes. A muudu minä en tiedännyh midä… Sit se pyhkin lykätäh peäh. Dai Synnyn kuuneltes nenga nellänkynnen ollah polvilleh da kyynäspeälöin vuoh, a sit mugaleiten se pyhkin on peäs. Muudu minä en tiije…
Rastavas zavodiu, Vieristäh loppuu, sen aigah on Synnyn aigu.
– А на прорубь не ходили слушать?
– Ходили некоторые, ходили. Как там на прорубь, я сейчас не помню. Голова сейчас плохая. А Дмитриева Матрена пошла на прорубь, и говорит, что из проруби как поднимется что-то! Рассказывала: вроде как человек, если так посмотреть, а только очень толстый – как копна. Потом, говорит, пошел в нашу сторону. Мы и побежали по дорожке. А там одна осталась сзади – хромая девушка была. Одна убежала. А оно все равно говорит: «Раба, в сторону!» Другая, говорит, убежала. Она, говорит, останется на всю жизнь гулящей. А так и получилось: не удалось замуж выйти, гуляла, потом ребенка сделала. «Так и будет гулять!» А та, которая не смогла убежать, той сказал, чтобы посторонилась. А другая, сказал, так и будет гулять.
Круг обвести надо, когда собачку слушаешь. Раньше блины пекли, и вот сковородник есть. И вот этим сковородником так обведешь, сама в круге, но только не замкнутый круг, дверцу надо оставить. А то, говорит, убежать не сможешь.
– А надо что-нибудь говорить?
– А я другого и не знала, так обвела: «Тут я сделаю, как забор: дайте нам покой, когда слушаем». А больше я ничего не знала. И еще скатерть набрасывают на голову. И когда Сюндю слушают, так на четвереньки, на колена и локти, опускаются, а скатерть на голове. Больше я не знаю…
С Рождества начинается, Крещеньем заканчивается, вот тогда – время Сюндю.
68
Avannosta kun lähtöy jo, panou niätsie, pistyh pistäy, tuli vain palau tuohessa. Hän pistyh lumeh pistäy tuohikerän, tuas juoksou, tuas pistäy. Buito se heinäkerä, Syndi, tulou jälgeh. A midä hän tulou, kun hänellä jalgoja ei ole. A hiän buitto varajau, jotta tulou Syndi. Tuohikerä se on erikseh.
Как от проруби уходит уже, втыкает торчком горящую бересту, огонь только горит. Она воткнет бересту в снег, отбежит снова, и снова воткнет. Будто бы этот сенной шар, Сюндю, следом идет… А как он придет, если у него ног нет. А она вроде бы боится, что придет Сюндю. Берестяной шар – это другое.
Баба Сюндю дает ключи счастья
69
Syndin akkua kuundelomah käydih se Vieristöä vasse. Syndie kuunneldih, dai Uutta vuotta vassen… Avannolla käydih da riihen kynnyksillä da riiheh, da dorogalla. Avannolla kun männäh kuundelomah, otetah siizma ta ympäri avanto siizmalla pyöritetäh. Kaksi kertua myödäh päivyä, kolmas – vastah. Šiitä ruvetah kuundelomah. Synnyn akka tulou avannosta ta antau siula avaimet… Kenellä Synnyn akka antau avaimet, se tulou scasliivoi… Niin jos kuundelet, hän tulou ta antau avaimet. A kezen kun lähtenet, siitä lähtöy jälgeh ajamah… Semmoista starinua: jälgeh läksi ajamah, siitä hiän lykkäi tuohikerän, buitto kun piän icceh Synnyn akalla, sen peteldi kaiken. Toisen lykkäi. A se Synnyn akka buitto kuin primietti, monda k’oli kuundelijua, sen verta piti tuohikeryä työndyä. Tuohikeryä, mistä luaittih kesselilöitä. Net buitto kuin piät ollah… Šiitä se mänöy avantoh.
…Šiitä kun Synnyn akka kun nousi avannosta ta läksi jälkeh ajamah: miksi lähettih kezen. I hän ei muinlla ni millä piässyn, piti tuohikerät panna tuleh ta työndyä, jotta kolme piädä.
…Sanotah jotta Synnyn akka tulou, kun suari, ymbäri pyörie. Ei se ole akan näköni, se rukkoilah… Siksi aikua tulou avannosta libo mistä. Rostovosta se alkau, se Vierissän väli.
Бабу Сюндю слушать ходили перед Крещеньем, Сюндю слушали, да перед Новым годом… На прорубь ходили да на порог риги, да в ригу да на дорогу. На прорубь как идут, берут сковородник, вокруг проруби сковородником обведут. Два раза по солнцу, третий – против. Потом начинают слушать. Баба Сюндю выходит из проруби и даёт тебе ключи. Кому баба Сюндю даст ключи, тот будет счастливый… Так что если дослушаешь, то она приходит и даёт ключи. А если раньше времени уйдёшь, то она следом погонится… Такие вот рассказы: следом погналась, тогда она [слушавшая] бросила берестяной клубок, будто Баба Сюндю вроде бы приметила, сколько было слушающих, столько надо было и берестяных клубков бросить. Берестяных клубков, из которых кошели делали. Это будто бы головы… Тогда она уйдет в прорубь.
Тогда Баба Сюндю поднялась из проруби да погналась следом: зачем ушли раньше времени. Чтобы спастись, надо было берестяные клубки зажечь и бросить, как будто три головы.
Говорят, что Баба Сюндю приходит как остров, круглый шар, крутящийся. Она на женщину не похожа, так говорят… В это время приходит из проруби или откуда. С Рождества начинаются эти Святки.
70
– Avannolla mändih, otetah siizma, sillä siizmalla kierretäh kaksi kerdua myödäh päivyä, kolmas vastah kuunnellah. Issutah libo virutah jiänpiällä. Kuunnellah sielä kuunnellah, a doroga rinnalla on… Avaimie vuotettih, se kun andau tuota Synnin akka, vedehini (vedehizeksi sanottih da Synnin akakse) – se kun andau avaimet, siitä sie bohattana elät. Rikkahana elät.
На прорубь шли слушать, брали сковородник, этим сковородником обводили круг два раза по солнцу и один – против. Сидят или лежат на льду. Слушают там, а дорога рядом. Ключей ждали, может, даст их. Баба Сюндю, водяная (водяной называли да Бабой Сюндю), если даст ключи, то богато будешь жить. Богато будешь жить.
Во время гадания девушке приносят шашку
71
Eräs neidine sie kuundeli ku ildaine syödih, häi pani pyhkimen piäh da stolan ai kuudelemah. Kuundeli, kuundeli ga hänel toi suaskan, miittuad ollah soldatoil. Hänen mielespiättävy oli soldatannu. Häi lähti iäre. Siid oli-eli vähäzen dai mielespiättävy tuli iäre dai otti hänen mucoiksi. Siid hyö ylen l’ubovah eletäh. Mucoi ku menöy sundugah ga muzikku i dogadiu, što sundugan jassiekas on suasku, i kyzyy: “Mibo nece sinul suaskoi on?“ A mucoi sanou: “Olithäi sinä saldatannu, siid minä kuundelin Syndyy, i minul tuadih suasku“. Siid muzikku otti sen suaskan da mucoil piän leikkai, sanou: “Sinuntäh minul pidi volocciekseh, ku minul caso-voinnu ollez otettih karud suasku“.
Одна девушка слушала после того, как поужинали. Она накрыла скатертью голову и залезла под стол слушать. Слушала, слушала, и ей принесли шашку, какие у солдат бывают. У неё жених был солдатом. Она вылезла оттуда, потом прожила немного, и жених вернулся и взял её в жёны. Они очень хорошо жили. Жена пошла к сундуку, муж и увидел, что в сундуке шашка лежит. Спрашивает: «Что это за шашка у тебя?» А жена говорит: «Когда ты был солдатом, тогда я слушала Сюндю. И мне принесли шашку». Тогда мужик взял эту шашку и жене голову отрубил. Говорит: «Из-за тебя мне пришлось страдать, так как когда я был часовым, у меня черти шашку забрали».
Поделиться книгой: