Мю Цефея. Переломный момент

— Это понятно. — сказал Симагин. — Новое тело, абсолютно искусственное, обеспечивающее все потребности живой головы… Никакой проблемы тканевой совместимости, никакого клеточного старения… Да, все это здорово. Но как быть с вами?

— А что со мной не так? — прищурилась старуха.

Симагин не терпел говорить женщинам такие вещи. Он ненавидел говорить женщинам такие вещи. Но другого выхода у него не было.

— Вы старая, Алевтина Сергеевна, — сказал Симагин, ненавидя себя в эту минуту.

Старуха вздрогнула. То есть вздрагивать ей было особенно нечем — но по мимическим мускулам лица прошла явственная судорога.

— И… что же с того? — с вызовом спросила она.

— У вас изношенные сосуды. Неминуемый инсульт лет через десять-пятнадцать, даже с учетом наночистки кровеносного русла от атероматозных бляшек.

Алевтина Сергеевна по-новому взглянула на Симагина.

— Высшее медицинское?

— Незаконченное.

— Война?

— Увы.

— Жаль. Но… Вы до обидного правы — я и впрямь древняя старуха.

Симагин рискнул поднять глаза. На сморщенных, обескровленных до полной бесцветности губах блуждала мечтательная улыбка.

— И мне, как любому другому старику, год от года все сильнее хочется жить — ведь каждый год может стать последним. Это так страшно, вы себе даже не представляете, юноша.

Симагин, как ни странно, очень даже представлял. Война любого способна превратить в такого вот старика. Особенно война гражданская. Вслух он ничего не сказал.

— И вы правы еще в одном. У меня действительно теперь появились те десять лет, которых меня лишили бы изношенное сердце и отказавшие почки. За десять лет я решу проблему старения сосудов. А заодно — проблему отмирания мозговых клеток. И много еще других проблем. Я хочу жить вечно, Мишель. Прекрасный стимул для того, чтобы поработать на совесть. А вы хотите жить вечно?

Симагин угрюмо молчал. Жить вечно ему было незачем.

— Конечно же, хотите. Просто вам пока некогда над этим задуматься. А я просто хочу выиграть у вечности немного времени, а потом отыграться окончательно.

— Бессмертие?

— Именно. Я на полпути к нему. Возможно, даже ближе. Но мне нужно время. Подарите мне его, Мишель. Если сейчас вы дадите делу ход, все пропало. Если нет… Ведь я подарю свои открытия остальному человечеству. Такими сведениями нельзя владеть в одиночку. Дайте всем нам шанс, а?

Голова смотрела Симагину прямо в глаза, и он не мог отвести взгляда. Рядом застыло в неподвижности новое тело древней женщины, которая в обмен на небольшую услугу обещала облагодетельствовать человечество бессмертием.

Собственно, Симагин ничего не имел против.

***

Ветер разносил по углам и закоулкам сквота остатки композита. Солнце стояло высоко. В УАЗе, положив голову на руль, дремал разомлевший от солнца Ерохин.

— На базу, — скомандовал Симагин. — Меняться.

— Слушаюсь, тщщ лтннт, — пробормотал сержант. Потом вспомнил, встрепенулся: — Так, а что там в итоге с этой… ну, как ее?

— Умерла, — коротко ответил Симагин. — Доктор подтвердил. Тело передано на кремацию. Акт оформим в отделе.

На душе у него было легко, как никогда.

Жизнь продолжалась.

Тысяча последнее путешествие Гулливера (Сергей Катуков)

Впрочем, было неважно, в какой день недели, в какой месяц и год притормозил серый «Грейхаунд» на обочине, терпеливо выждал, пока выйдет незадачливый пассажир, и, устало вздохнув дверью, снова потрусил по бесконечной мировой дороге. Пассажир оказался неловким и нелепым. Вороны со столба насмешливо перекинулись по поводу его чистенького пиджака парой хриплых криков, деревенский дурачок, сидевший на остановке, криво улыбаясь, осматривал лакированные туфли, отразившие целиком всю окрестность, а местный ветерок, покрутившись рядом, нашел его столичный одеколон вычурным и почти женским. Дурачок, наверное, впервые в жизни не попросил милостыню и вполне трезвым и сожалеющим взглядом проводил незнакомца до перепутья, от которого дорога шла в городок.

«Оставь одежду, всяк сюда входящий», — мог бы сказать он, если бы владел человеческой речью.

Но все-таки был осенний денек. Человек в новомодном пиджаке, с помятой полупустой дорожной сумкой, обзаведясь травинкой во рту, шагал в сторону Странжвилля. В голове его работал диктофон. «День первый, — стрекотала запись. — Я прибыл ровно пополудни. Встретил меня довольно скучный пейзаж. На пустой автостанции одинокий местный житель, видимо, торгующий воздухом… То есть весьма бездельного вида. От шоссе до города идти пару километров по убитому асфальту. По сторонам — поля. Вдалеке видно что-то вроде ферм. Табличка с названием города проржавела по краям. Ветер доносит с полей угасающий запах лета. А больше здесь ничего нет», — была его первая мысленная запись. Человек никогда не вел дневник, полагаясь только на свою память.

В городке он расположился в гостинице, о которой осведомился заранее. В комнатке наконец освободился от пиджака, аккуратно снял туфли, расчесал волосы и бачки. На порезанной, грязноватой клеенке стола разложил «план действия». В буквальной последовательности это было: письмо, рисованная карта города, билет до Странжвилля, журналистское удостоверение, обратный билет на автобус, который заберет его через двое суток.

В дверь постучали, и, не дожидаясь, пока откроют, заглянуло лицо хозяина гостиницы. Под испуганными глазами резво шевелилась треугольная бородка — бархатистый платочек фокусника.

— Господин Гулливер, понимаете, какое дело… — замялся он.

— Входите-входите.

— Понимаете, какое дело… — хозяин, поглаживая ладони, наступал осторожно, словно пол комнаты внезапно обзавелся дорогим ковром, — вы прибыли из большого города. Редкий гость. У нас тут всё по-простому. Живем, как умеем. Столичных этикетов не знаем. Да и гости у нас… вот хоть мэра спросите… не упомним, когда последний раз были гости.

— Да что вы? А разве около месяца назад?..

— Нет-нет, никто-никто, — испуганно отшатнулся хозяин, — к нам никто не приезжает… Я вот, собственно, о чем…

— Подождите, — прервал его Гулливер, взял со стола письмо, спешно обулся и подошел к хозяину, — вот же, смотрите: месяц назад мой друг, Джонатан Свифт, отправил из Странжвилля письмо. Вот, это его почерк. Видите, печать вашего почтамта?

— Да? — дальнозорко отпрянул хозяин, взялся за письмо, глаза его посуровели.

— А вот карта города, нарисованная Джонатаном вручную.

— Ну-ка, ну-ка, — брезгливо, злобно свернулась бородка.

— Да-да, видите. В письме он описывает город и говорит, что здесь как-то странно…

— Что странно?

— Я этого не понял. Вот тут он нарисовал — видите? — вот: гостиница, магазины, автостанция… Всё же сходится.

— Позвольте, я возьму… на некоторое время?

— Ну уж нет. Это и так единственное доказательство, что он здесь был… В конце письма он — к сожалению, очень невнятно и непрямо — пишет, что с ним происходит что-то непонятное. Что именно, он не уточняет. И что он сам этого не может объяснить. И просит разобраться, если от него через месяц не будет письма. Месяц прошел. Это было единственное письмо. Я должен ему помочь. Понимаете? Я его единственный друг.

— Понимаю-понимаю, — сочувственно закачал головой хозяин. — Знаете, у нас завтрак, обед и ужин не по расписанию. Да. Горничная Дженни может приготовить вам в любое время. Надо только предупредить заранее. Да. Вот так. Не забудьте. До свидания.

Хозяин, сделав вид, что моментально потерял интерес к беседе, не церемонясь, вышел из комнаты. Секунд через десять, впрочем, он с прежней любезной улыбочкой сунулся в дверь и радостно проговорил:

— А это правда, что вы тот самый… ну, который?

— Правда, — грустно ответил Гулливер.

Дверь захлопнулась. Постоялец неспешно, вежливо снял туфли, прилег на вульгарно заскрипевшую кровать, устало закрыл глаза. День, похоже, не задался.

Перечитав письмо, которое он, безусловно, знал наизусть, и в тысяча первый раз осмотрев карту, представлявшую собой коряво набросанные квадратики и подписи к ним, Гулливер энергично сел на кровати, взбодрился и включил диктофон: «Итак, продолжение… день первый… хозяин гостиницы оказался весьма неприятной личностью. Думаю, что он лицемер и лжец. Пренеприятнейшее впечатление от разговора. Впрочем, раскисать повода нет. Бодрее, бодрее, вперед, Гулливер! Так говорил Джонатан… Я обследую несколько баров и магазинов. Поспрашиваю. Если гости здесь и вправду так редки, то его обязательно кто-нибудь запомнил… В любом случае, у меня целых два дня. Городок на двадцать тысяч — это, — тут он беззвучно усмехнулся, — это даже не мой масштаб».

Странжвилль был ни то, ни сё. Странное место вдалеке от дорог, других городов. Тут не было ничего примечательного. Некий абстрактный городишко. Такие обычно рисуют в качестве руководства к какой-нибудь игре. К «Мафии», например. Вот вам гостиница. Вот мэрия. Домики достопочтенных граждан. Это завод или склад? А вот бар «В стельку». Вот заведение «У Мадлен». И модный салон «Без портков». Базарная площадь, от которой криво, как ручьи, бегут улицы, превращаясь в темные, подозрительные переулки на краю города. В общем, ничего, ни одной причины, которая могла бы затащить сюда Свифта. «Но этот собачий сын не так прост… не так прост!» — смеялся про себя Гулливер, вышагивая вдоль центральной улицы. Городок каждой деталью доказывал свою непримечательность и полную бесполезность для мира. Скучные люди проходили мимо. Из скучных окон скучных домов выглядывали скучные лица. На велосипеде, тускло позвякивавшем, неприметно проехал какой-то вообще незаметный господин. Из автомобиля высунулся было чуть заинтересовавшийся чем-то гражданин. Но нет! Соскоблил воронье кака со стекла и, надувшись, погрузился обратно. Гость остановился на перекрестке и с нетерпением сверился с картой.

— Эй! — только и успел услышать он, как на него налетело что-то мягкое и тяжелое.

«Гадость!» — хотел он подумать, но не успел. Перед ним, опустившись на землю, на поводке сидел ребенок. Или, скорее, странный карлик. С нервным красноватым лицом. Злобные глаза были обращены на шикарные брюки Гулливера. Но как только карлик столкнулся с самим собой в коричневом великолепии туфель, сразу же успокоился, увлекшись разглядыванием себя.

— Извините, — сказал мягкий женский голос. Над взрослым ребенком возвышалась очень милая девушка. Румяные щеки, улыбка. Пепельные волосы развевались под шляпкой. Петля от поводка охватывала ее большой палец. — Салли совершенно вне себя. Не знаю. Уже третий день.

— Салли? Это же чертов мальчишка! — раздраженно сказал Гулливер, отпихнув лилипута кончиком носка.

— К сожалению, это Салли… бедняжка Салли… сама не в себе… — продолжала барышня, ничуть не смутившись высокомерного, бесцеремонного тона собеседника. — А вы тут новенький?

— Новенький! — Гулливер, ехидно осклабившись, чуть вытянул шею. Впрочем, лицо его почти сразу же подобрело при виде бриллиантовой голубизны глаз собеседницы. — Простите, это так внезапно…

— Что внезапно? — лукаво спросила незнакомка, лениво улыбнувшись.

— Ну эта скукота и тут вдруг ваша шавка.

— Тетушка, — поправила его незнакомка.

— Это тетушка?

— Салли, — настойчиво, несколько разочарованно и нетерпеливо повторила она, — тетушка Салли, я вам уже говорила.

— Да-да… знаете, я только что приехал.

— Новенький — вы говорили.

— Новенький… ах да, новенький. Вы не могли бы, раз судьба так бесценно поделилась своими сокровищами со мной, не могли бы вы уделить мне немножечко вашего времени? — Гулливер расщедрился самой роскошной журналистской улыбкой. — Ну пожалуйста.

— Без проблем. Видите вон тот дом? Это редакция местного «брехунка». Пока я иду к нему, можете составить мне компанию.

— «Брехунка»? — оторопев, спросил он на ходу.

— Советую вам задавать нужные вопросы. Время мое ограничено.

— Да-да, — торопливо, бочком возле дамы спешил он. Мальчишка Салли встал на ноги и, спотыкаясь, шел за ними. — Знаете, у меня друг пропал в этом городе.

— Пропал?

— Месяц назад он точно был здесь. В каком-то расстройстве и непонятном мне… беспокойстве, что ли. А я вот бездействую, не знаю, с чего начать.

— Начните исправлять ошибки для начала. Говорите без всяких «ойств».

— Э?

— Вы говорите, что ваш друг застрял в этом городе. Который, по вашему, самое бесполезное место на земле. Был он в совсем непонятном настроении. Неизвестно, чего ждал и чего искал. А теперь вы идете неизвестно куда и ищете неизвестно кого.

— Неизвестно кого?! Конечно, известно кого!

— Уверены?

— Джонатан Свифт, — рассеянно припоминая, говорил он, словно речь шла не о его друге, и одновременно удивляясь своей сконфуженности, — писатель, мой друг…

— И всё?

— Ах да… Среднего роста. Глаза серые… почти как у вас… нос прямой. Рот… прямо скажем, обычный. Подбородок небольшой. Ну, что еще? Волосы…

— Мы уже полпути прошли, а вы мне ничего толком так и не сказали. Вы-то кто?

— Я его друг! — возмущенно притопнув, повысил голос Гулливер. Дама, не останавливаясь, шла дальше. — Я Гулливер!

— Боже мой… Гулливер… подумать только…

— Послушайте, — тоскливо и нетерпеливо наблюдая приближение редакции «брехунка», умолял Гулливер, — скажите, вы же его видели? Невысокий, сосредоточенный мужчина. Ну что еще? Новенький, само собой! Глаза — грустные, рот — печальный, волосы — волнистые. Пиджак с кожаными заплатками на локтях! Лет пятидесяти с виду!

— С заплатками, говорите? — укоризненно произнесла девушка с порога редакции. — Всё это, друг мой, в прошлом. Теперь никаких пиджаков.

— Почему?

— Впрочем, приходите завтра, — прервала его девушка, — У меня кое-что есть вам рассказать. Вы меня заинтересовали, Гулливер.

— Как вас зовут? — взял себя в руки новенький. Голос его обрел высокомерную самоуверенность и настойчивость. — Кто вы? У меня есть подозрение, что вам что-то известно. Я могу обратиться в полицию…

Девушка строго посмотрела ему прямо в глаза. Протянула визитку со словами:

— В нашем городе нет полиции.

«О полиции надо было подумать в первую очередь, — записывал диктофон. — Уже конец дня, а я взбудоражен, сбит с толку и обескуражен больше, чем когда приехал. Весьма неприятно. А девушка так себе ничего… Весьма элегантна. Даже этот мальчишка на поводке придает некоторый шарм. Эксклюзивность. Если же здесь нет полиции, что весьма неправдоподобно, — продолжал он, — надо обратиться в мэрию. К чиновникам, госслужащим. С этого и надо было начинать. С официальных лиц. Но уже вечер. Без пяти шесть. Бармен сказал, что все службы закрываются в шесть». Бармен, туманный и усталый, шлифовал тряпочкой бокал. В помещении тихо переговаривались несколько посетителей. Беззвучно работал телевизор. Играла неуловимая музыка. Коньяк приятно отдавал ореховым послевкусием. Гулливер стряхнул с брюк пыльный отпечаток и расслабил галстук. Посетители молча косились на его модный костюм.