Помоги проекту - поделись книгой:
Утром за стойкой портье находился директор гостиницы. Неспешно перекладывал какие-то карточки. Поверх очков вскочили его тревожные глаза, бородка заколыхалась:
— Доброго утречка! Как спалось, господин Гулливер? Жаль, ничего не заказали Дженни. Она превосходно готовит. На весь наш городок, между прочим.
— Доброе, — кинул Гулливер. Спалось ему скверно. — Я иду к мэру. Как вы думаете, могу ли я рассчитывать на его прием?
Хозяин испугался еще больше.
— Ну что ж… Коль к мэру… Зачем только это всё?.. Мы бы… мы бы могли и так ему передать… — Он вдруг засуетился и стал складывать карточки. Снял очки и спрятал в карман. — Если у вас не будет никаких пожеланий, то… извините… дела зовут.
— Скажите, — удерживая хозяина за рукав, спросил Гулливер, — у вас правда, кроме меня, больше ни одного постояльца?
— Помилуйте… дорогой мой… отпустите. Надобно спешить, — и он выскочил за дверь.
— Боюсь, у мэра вас ждет разочарование, — говорила вчерашняя девушка. Сегодня она была в вуалетке. Голос ее звучал надтреснуто. Она делала глотки прямо из овальной, как фляжка, бутылочки. Бармен неодобрительно поглядывал то на бутылочку, то на черно-коричневую таксу, по-старушечьи улегшуюся у ног девушки.
— На визитке написано, что вы внештатный корреспондент газеты. Значит, мы с вами коллеги. — Гулливер понимал, что Элизабет — так было отпечатано на грубом, картонном прямоугольнике — ведет какую-то игру. И старался подстроиться под нее.
— В моей жизни было столько профессий, что почти любой может оказаться моим коллегой.
— Ну да, ну да. Остроумно.
— Не ходите к мэру, я вас прошу. — Видимо, девушка была чуть пьяна. Подавшись к собеседнику, она натянула поводок, и такса тихо заскулила.
— Тогда пойдемте вместе.
— Я уже была у него! — Она повысила голос, собачка тревожно вскочила передними лапами к ней на колени. — Видите, ничем хорошим это не закончилось.
— Успокойтесь, Элизабет.
Такса повернула на него морду и зарычала.
— Я спокойна. Я спокойна. Вы не понимаете, Гулливер! Если вы пойдете к нему, то уже не будете новичком, — прошипела девушка странным, тяжелым голосом.
Такса начала беспокойно юлить, бегать, насколько позволял поводок.
Гулливер засмеялся. Допил кофе, положил на стол деньги и самоуверенно проговорил:
— Похоже, вы заговариваете мне зубы, милая девушка. Куда делась ваша вчерашняя поза, чувство превосходства? А ну-ка, вставайте! А вот я вас! — Он попробовал схватить ее за руку — и собака совсем ошалела, залаяла во весь голос и заметалась на привязи. Рука девушки еле удерживала ее. — Что, боитесь? Не хотите, чтобы вас раскололи? Здесь дело нечисто! Я иду к мэру! — заявил он громко, вставая. На лицах посетителей и бармена застыл ужас. — Слышали? Я иду к мэру! Я выведу вас на чистую воду! — угрожал он. — Здесь какой-то заговор? — издевательским тоном сказал он, заглядывая под салфетку. — Ну-ка, где же? Где? А-а-а, вот. — Совсем распоясавшись, он поднес кукиш к скрытому под вуалью лицу девушки. — Видите? Берегитесь Гулливера!
И он браво покинул бар.
«Девчонка совсем на меня запала, — бесстрастно фиксировал диктофон, — прошло меньше суток, она почти сдалась! Смешно! Провинциалка! А я что вчера думал о ней? Недоступная, высокомерная дама из местного высшего общества! Я правильно сделал, что пригрозил ей. Однако же после кофе я всегда чувствую себя перевозбужденным. Нет, сейчас всё в порядке. В порядке. Я смел, я умен, я организован. К мэру!»
Здание мэрии, судя по карте, располагалось в конце центральной улицы. За площадью. Гулливер преодолел это расстояние легко, вприпрыжку. Вскочил на порог, словно на подножку уходящего трамвая, присвистывая, вбежал в холл небольшого здания. Внутри было пусто. Откуда-то из угла поднялась пожилая женщина, похожая на уборщицу. Спросонок словно не могла вспомнить, откуда она здесь.
— Я к мэру! — прокричал он.
— Туда, — донесся до него слабый голос, — туда. — Она еле помахивала тяжелой рукой в сторону второго этажа.
Наверху оказалось несколько дверей. Впрочем, только в одной из них безошибочно можно узнать мэрскую — чистую, с табличкой. Поправив галстук и увидав свое крошечное, искаженное в линзе туфель лицо, Гулливер постучался.
Ему показалось, что он, словно легкий, мельчайший мотылек, впорхнул в огромную залу. Это была не комната. Целая галерея стульев с проходами между ними. Она вытягивалась вдаль, к большому, громоздкому бюро, какие обычно стоят в зале судебного заседания. В самом конце комнаты, едва возвышаясь над бюро черной судейской шапочкой, сидел человек.
— Господин мэр! — воскликнул обрадованно Гулливер. — Добрый день! — Он повысил голос, как будто разговаривал со слабослышащим. Подойти он пока не решался.
— Да-да, добрый день. Чего вам? — невнятно ответили с того края.
— Господин мэр, у меня дело чрезвычайной важности. Я журналист из…
— Не говорите, откуда вы, — сердито мямлил человек.
Общаться так было решительно невозможно. Гулливеру хотелось как можно быстрее донести свою просьбу. Он пошел мимо темных рядов.
— Не подходите, говорю я вам!
— Что? Вас плохо слышно.
Гулливер ускорил шаг, но, к его удивлению, бюро оставалось все таким же удаленным. Он почти побежал. Зал отозвался на его шаги гротескным грохотом колоссального размерами собора. Бюро оказалось кафедрой, возвышающейся целым зданием. Человек, сидевший наверху, был огромен. Тяжесть всего мира, казалось, притягивала его к земле.
— Ваша честь, — пролепетал Гулливер, узнавая под черной судейской мантией и шапочкой хозяина гостиницы, — ваша честь… вы же знаете, в чем дело? Это они, это они, — указывал он назад, оправдываясь неизвестно в чем.
Сверху раздавался громовой раскат:
— Ибо пришел ты в мое царство незваный, с неясными намерениями. И стражи мои будут испытывать тебя и карать тебя за деяния несчетные.
— Но я пришел заступиться за потерянного…
— Считай свои дела…
Гулливер замотал головой, отрицая какую-либо мысль о вине.
— Я ни в чем… я ни в чем…
— За гордыню… за высокомерие… за… — Каждое слово сверху вбивало его, словно гвоздь в землю. Гулливер становился всё меньше, укорачивался всё быстрее, — за надменность…
— Не виноват… не виноват… — Гулливер падал всё ниже, ниже, уменьшившись до размера ножки стула.
Под одним из стульев он увидел ту женщину, из угла.
— Бегите прямо, там будет дверца. И прямо в нее. Ничего не бойтесь… ничего не бойтесь, — шептала она.
Гулливер приставил ладонь к уху, но не разобрал ни слова. Она, как раньше, тяжело помахала вперед, и он, не чуя в себе души, побежал под яростные раскаты.
Сначала издалека дверца казалось малюсенькой. С мышиную норку. Он нагнулся, чтобы хотя бы ее рассмотреть. Но, приближаясь, он тоже уменьшался. Скрипнув, затворил ее за собой. Духота и темнота нахлынули на него. Везде сновали огни. Огромными багровыми сердцами в зареве факелов бились молоты. Тысячи рудокопов, скальных шахтеров трудились в этом черном, тягучего воздуха чреве. Гулливер стал спускаться к ним. Люди, еще меньшие по размеру, совсем по пояс, останавливали работу, подходили ближе, обступали густо, словно луговая трава. «Это гномы, — заработал внутренний диктофон, — это адские гномы, добывающие черные угольные души». Издали к нему стало приближаться что-то светло-синее, прохладное. «Белоснежка? — задыхаясь, замедляясь, вертелась бобина мыслей. — Белоснежка… спасибо меня…»
— Белоснежка, — Гулливер обнял мягкую рыжеватую шкурку, — спасибо.
— Допился, понимаешь ли. — Скрипучий голос вырвал из его объятий полуоблезлого манто и погладил шкурку. Теперь это был морщинистый старик, похожий сразу на Вагнера и Ричарда Оуэна. С молотобразной нижней челюстью и круглыми, совиными глазами. — Допился.
— Это же был только кофе? — спросил Гулливер, вставая и оправляя пиджак и брюки.
— Хорошо, что мой дом рядом с трамвайной остановкой. Ничего не болит?
— Вроде нет. — Он ощупывал тело.
— Грохнулся прямо умывальником на подножку трамвая.
— Как это трамвая? Ничего не было, что ли?
— Ничего не было, ничего не было, — по-бабьи передразнил старик. — Полюбуйся на тетушку, — и он помотылял перед лицом Гулливера старым лысоватым манто. — Теперь ты не новичок.
— Что происходит в этом городе? — Гулливер потряс головой. Изнутри, нарастая гулом, надвигался локомотив ноющей боли.
— Теперь ты не новичок… — Старик присел рядом и, поглаживая манто, стал рассказывать: — Около полутора месяцев назад я получил письмо от своей тетушки Салли Мартенс, живущей в далеком городке Странжвилль. Она писала, что годы ее уже не те, что трудно одной справляться по дому и что стала совсем слаба на память. Поэтому, пока она еще в трезвом рассудке, хотела бы посмотреть на своего любимого племянника. То есть на меня. Как только смог, я бросил все дела, и однажды вечером старый, потрепанный «Грейхаунд» доставил меня в городок. Жители указали дом Салли Мартенс. Скажу честно, городок сразу же показался мне пошловатым и бессмысленным. Никогда еще мне в моих странствиях не приходилось проникать так глубоко в самую суть мещанства и одиночества. Само собой, никакой тетушки не было.
— Но… — хотел было вмешаться Гулливер, если бы не гулкое эхо головной боли.
— Не было, не было никакой тетушки. Вместо нее в ее любимом кресле-качалке, как в детской люльке, колыхался огромный китайский болванчик. К моему отвращению, это была не кукла. Это был настоящий, оживший китайский человечек. Размером с дебелого кота. Возмущению моему не было предела. Никакой записки, никакого пояснения. Соседи избегали всякого общения. Кто-то на улице назвал меня сумасшедшим. Однажды, отчаявшись что-либо понять, я гордым и решительным шагом направился в мэрию. Был, знаешь ли, еще теплый денек. Пели птички, кажется. Было еще достаточно рано, улицы были почти свободны от местного сброда. В мэрии никого не оказалось. Кроме пожилой, сонной Дженни. «Я Дженни, — сказала она, — просыпаясь. Если вам нужен мэр, сходите в гостиницу». По дороге я зашел домой. К моему ужасу, китаец превратился в полосатого ленивого кота. Настоящего барашка по размеру. И тут я что-то начал понимать. Перед тем как отправиться к мэру, я сел за стол, сосредоточился и написал тебе письмо.
— Вот это? — превозмогая боль, скривился Гулливер, доставая из кармана сложенную вчетверо бумажку.
— Да! Именно. Возле почтамта расположен небольшой уютный парк. Единственное достойное место во всем городе, чтобы благородно и сосредоточенно предаваться размышлениям. Отправив письмо, я зашел в этот тенистый и тихий мирок. Сел на скамью и, подремывая, стал распутывать нелогичный и глупый клубок событий последних дней. Я разобрался буквально в следующем. А именно. Город не мог существовать сам по себе. Это нонсенс. В нем нет ни заводов, ни фабрик. Люди только и делают, что ходят из дома в дом, пьют, потребляют одежду и еду. Они ничем не занимаются. Может, это даже не настоящие люди? Во-вторых… во-вторых, этот размером с небольшого барашка кот — и есть на самом деле моя тетушка Салли. Как с ней могла случиться такая перемена? Тетушка никогда не баловалась алкоголем, не курила табак, питалась исключительно фасолью и бобами. В праздничные дни надевала нарядное, подобающее возрасту платье скромного фасона. Газет не читала. Непонятно! Вероятно, все дело в иллюзии. Или в желании иллюзии. Она утратила память и стала превращаться во что угодно! Я также стал припоминать, что ни одно лицо в городе мне не попадалось дважды. Все они менялись изо дня в день. Скорость их перерождения была потрясающей! Они реинкарнировали буквально на глазах. Я вернулся домой и застал в кровати маленькую блеющую овцу в белом тетушкином чепце. На моих ладонях белел атлас женских перчаток. Я выглянул в окно — было раннее утро. Из зеркала на меня таращилась чопорная дама викторианской эпохи. Дело было сделано. Я во всем разобрался. Я перестал быть новичком…
Свифт замолчал. Покосился на меховое манто. Оно уже почти потеряло прежнюю форму, растянувшись на кровати длинной алой лентой, словно полоска рассвета, брошенная сквозь шторы окна.
— И? — недоумевающе спросил Гулливер. — Дальше-то что?
— Не знаю… я превращаюсь в черт знает кого. Полюбуйся. — Свифт повернулся на стуле и показал длинный хвост. — Место здесь такое. Текучее. Мы все исчезаем…
Утром Гулливер, поддерживая под руку своего друга Свифта, который уже с трудом ходил на двух ногах, перенес тетушку Салли в садик за домом. Она была сочной красной розой, бутон которого сладко благоухал. Пересадив ее под старую вишню, Гулливер посмотрел на друга — добрую, мудрую лошадь, пофыркивающую и жующую мундштук курительной трубки. Он зажег ей табак и погладил пушистую, упавшую набок гриву. Лошадь благодарно фыркнула и, глубоко затянувшись, выдала из зубастой пасти фиолетовый дым в виде кораблика. Гулливер все понял, начистил обувь, отряхнул пиджак и, пока разливалась тяжелая заря, вывел поцокивающую лошадь с дымящимся чубуком из города. Там он заметил, что, за исключением трубки и, пожалуй, чудовищно осмысленного взгляда, в лошади уже не было ничего человеческого. Она, покачивая прекрасными пегими бедрами, беззаботно помахивая хвостом, уходила в туман, исчезая, словно круги на воде. И тогда он, Лэмюэль Гулливер, направился к остановке.
До автобуса было еще несколько длинных, томительных часов, которые он решил провести, блуждая в полях. Диктофон, ожидающе пощелкав многоточием, отключился, не оставив даты. Мысли его парили легко и незаметно, слово перистые облака. Собственный нос его с благородной горбинкой казался выступом далекой-далекой горы. Одна щека, горевшая со вчера легкой болью от удара трамвайной подножки, казалась удрученно заходящей луной. Ветер, недавно проснувшийся, проходил сквозь затылок и подхватывал теплое дыхание. Поэтому покосившаяся крестовина старого пугала обзавелась новенькой столичной тройкой с блестяще-каштановыми туфлями, подвешенными к перекладине на шнурках, а кашляющий «Грейхаунд» проехал мимо, даже когда местный дурачок, улыбаясь, долго-долго-долго махал ему вслед, дивясь сказочному, ни к чему не обязывающему сну про путешествие.
Козлы и кимберлены (Ася Михеева)
Бывают у каждого детектива такие случаи, когда вроде бы ты и заказ выполнил, и в то же время знаешь, что опозорился. Секрет один — не держать их в себе, рассказать, посмеяться, а там, глядишь, позор и становится просто опытом. Вот, слушайте.
У меня выдалась передышка после двух рутинных, но хлопотных дел, одно из которых курировала Служба межпланетной полиции («ты разберись, как там на самом деле, а доказательства мы подберем сами»), а второе — обычная человеческая половая разборка: кто, кого, сколько раз.
Утром я спустился в кабинет, приятно нейтральный, с великолепно отлаженной системой очистки воздуха, и перед тем, как сесть за стол, заказал системе доставки мышонка и одноразовую гильотинку. Вы, люди, по утрам обоняете (и пьете) обработанные жаром зерна или ферментированные листья. Вервольфу, чтобы взбодриться, нужен аромат свежей крови.
Я рассчитывал поработать в кабинете часов шесть, после чего заняться личными делами. Но через пару часов меня отвлекло мерцание входного экрана.
— Потенциальные клиенты, платежеспособность подтверждена, — предупредила дверь.
— Впустить, — согласился я и уселся в кресло. Не для важности. С моей внешностью бывает полезно принять как можно менее угрожающую позу.
Перед клиентами в дверь вошел их запах. Гномы. Гномы-традиционалисты, в аутентичных одеяниях из козлиных шкур. Гномы считают, что тщательная выделка кож уничтожает козлиный запах. Часть людей тоже так думает. Впрочем, запах собственно гнома настолько специфичен (я не говорю — резок или неприятен), что его и за козьей шкурой не потеряешь.
Гномов было трое: седобородый, толстый, увешанный иридиевыми украшениями и двое покомпактней и поскромнее, на шаг сзади. Я жестом предложил гномам расположиться напротив моего кресла, но они сгрудились у входа.
— Здесь пахнет кровью, — обвиняющим тоном буркнул седобородый.
— Сегодня утром я убил мышь, — как можно любезнее ответил я и указал на блюдце с останками.
Правый из младших гномов пошевелил длинным носом, кивнул и зашептал на ухо седому.
— Понимаю, вредители, — ответил тот и прошествовал к дивану.
Дело излагал, поглядывая в обтянутую козлиной замшей папку, левый младший гном.
Скучное семейное дело — сбежал ребенок, семья желает знать, где ребенок находится. Штатный поиск по генсканированию невозможен, так как ребенок сирота, ищут родственники третьего колена — для гномов-то это ближе некуда, а человеческая система правосудия только плечами пожмет. Имеются ношеные вещи. Требуется — увидев искомого ребенка вживую лицом к лицу, активизировать метку (раздавить бусинку размером с булавочную головку). Защитная упаковка метки, мягкая пластиковая фасолина, снабжена цепочкой, чтобы повесить на шею или закрепить на одежде.
— Я хочу свободный допуск в банк вашего клана на… пять раз, — ответил я.
— В смысле — свободный допуск??? — оторопел старший гном.
— В смысле я подхожу к служебному входу, показываю карточку вашей охране, охрана сковывает мне руки за спиной, проводит по хранилищу и служебным помещениям, после чего выводит наружу и отпускает, — пояснил я.
— Пять не могу, — отрезал гном, — да и вообще, какие гарантии вы нам дадите, что не занесете в банк, например, подслушивающее или роющее устройство?
— А какие вы даете гарантии, что метка не причинит вреда ни искомому, ни мне, ни случайным свидетелям?
— Только наше слово, — удивился правый гном, — ну и наверняка же ваш кабинет сможет быть робосвидетелем, если мы вас вдруг обманем.
— Ну вот, — ответил я, — вы сами видите, что я действую исключительно в законном поле. Моя работа предполагает поиск информации. Мало ли, куда мне может понадобиться зайти и
— Три раза, — отрезал седой.
Поделиться книгой: