Помоги проекту - поделись книгой:
Слушали их: старый, полуразвалившийся киргиз, несколько безносых женщин и кривая на один глаз собака Балык. Луна над их головами бесстыдно освещала все безобразное и уродливое. Ее нежный цвет мешался со страшными язвами на лице Юлдаша, а запах цветов в рассаднике переплетался с гнойным зловонием, идущим от массы неподалеку спящих людей. Получалось нечто специфическое для кишлака Махау — кишлака прокаженных.
100 метров в длину, 15 в ширину — прямоугольный двор. По стенам, закрытые навесом, стояли нары. Рядом растянулись огороженные квадраты цветников: мак, культивированная мята и еще какие-то растения с широкими, громадными листьями.
Хотя были и нары, десятки здешних жителей предпочитали спать просто на земле, не желая затруднять себя лишним движением, чтобы влезть под навес. Где их заставала ночь и желание спать, там и спали.
Каждое утро, просыпаясь, они нудно растирали свои язвы, получали от аксакала обычную порцию завтрака, торопливо съедали ее, недоверчиво косясь на товарищей, потом толпой собирались у старого Барабая и хохотали над его идиотскими выходками. Барабай — костяк с лохмотьями мяса на нем, — уже сошел с ума. Он прыгал, как лягушка, на четвереньках, бессмысленно, по рыбьи пучил глаза. На его безобразную голову сыпали песок, бросали щепки и, когда он, прыгая на руках и ногах, хрипел, раскрыв рот, как хамелеон, все хохотали. Хохот тоже был специфический, безжалостный и почти бессмысленный. Когда же надоедал Барабай, занимались собакой или сидели на солнце, ковыряли язвы и ловили насекомых в ожидании обеда.
У таких, как Юлдаш, недавних жителей этого поселка, остались еще воспоминания. В летний светлый вечер сильнее разгоралась боль о прошедшем. Сон не приходил к измученному, потухающему сознанию. Представлялись счастливые соседи по дорогому дому: они теперь усиленно работали на бахчах и в садах. как просили мускулы тела привычной работы! Бывало, в это время, вместе с закатом солнца, Юлдаш грузил арбу дынями и арбузами и отправлялся в русский город к завтрашнему базарному дню. Из-под чадры, открываясь только для него, смотрели черные глаза жены — Кызылгуль. Они светились печалью и любовью. Кызылгуль будет всю ночь тосковать по ласкам мужа, но не смеет сказать ему, грозному и деловому о своих ничтожных женских горестях. Зато после базарного дня Юлдаш веселый, с пением, въедет во двор, оденет смеющейся хатун оловянный браслет на руку и взамен его ущипнет плотоядно, до слез, молодую женщину.
Так текло его маленькое счастье. Но, однажды, проснувшись для трудового дня, он обратил на свое лицо внимание жены. Под глазом на щеке оказался большой нарыв. Кызылгуль с ужасом бормотала заклинания. Она была знакома с этой болезнью. В шайхантаурской части уже заболел также младший брат. Это было давно, давно. Она помнит, как жители шайхантаурской части ночью ворвались к ним в дом и силой увели брата в Махау.
Но мнение жены — Юлдашу не важно! Что он, не мужчина, что ли? Он знаком с культурой и потому, запрягши арбу, поехал к габибу за лекарством. Все равно были дела в городе.
Габиб странно отнесся к его болезни; не дал лекарства, а позвал двух караульщиков узбеков и те силой усадили его на арбу под крики любопытных и увезли в этот страшный кишлак.
Юлдаш плакал, как ребенок, бился головой о дно арбы, кусался, молил и звал на помощь. Этим только собирал толпы любопытных, а помощи не нашел.
В кишлаке над ним хохотали прокаженные, бросали камнями, плевались, но потом, привыкнув, позабыли. Но не мог привыкнуть Юлдаш, хозяин бахчи, фруктового сада, рабочей лошади и красавицы Кызылгуль. Про себя сулил половину своего богатства Аллаху, давал обет не брать второй жены, лишь бы только вернуться домой из этого шайтаном выдуманного места.
Иногда украдкой смотрел через стену на пыльную, зигзагами уходящую в край неба дорогу. Мысленно бежал по ней, но всегда натыкался как бы на острый шип, вспомнив, что везде его будет выдавать обезображенное лицо. Тогда возвращался на землю, ложился вниз лицом, предавался сухому отчаянию, не замечая ни пинков, ни хохота окружающих. А когда случалось, что в их поселок забредут любопытные с портфелями и тетрадями, то Юлдаш вместе с другими просил, валяясь в ногах, лекарства для излечения. Люди в блестящих ботинках, в дорогой одежде, казались могущественными, им стоило только пожелать — и Юлдаш был бы свободен! Но все они что-то писали в своих тетрадях и уходили, отвечая на просьбы:
— Майли, майли! (ладно, ладно).
Раз из города здоровых один принес ящик, поставил на три палки и велел аксакалу тащить всех жителей к этому ящику. Поднялась паника. Женщины цеплялись за мужчин— своих заступников, мужчины в страхе лезли под нары. Стоял ужасный, нечленораздельный вой. Барабай на четвереньках бросился к человеку с ящиком; тот в страхе или отвращении ударил его по голове каблуком, но Барабай не отставал. Тогда двое санитаров связали его и уложили на нары. Потом объявили всем, что ящиком их будут лечить. Все стали лезть на пришедшего человека, хохотали, плакали, целовали его ботинки.
Но человек ушел, а язвы остались. Долго смотрели ему вслед из-за забора, а когда его велосипед вместе с ним стал точкой на синем своде неба, разошлись по углам.
Юлдаш давно установил, что люди только начинаются за этой стеною, лежащей справа от ворот кишлака, а здесь живут — мертвецы. Но почему он, человек еще живой, — между ними? Может быть они ошиблись и еще догадаются, и возьмут его отсюда, дадут лекарства…
Нет, они или слепы, или жестоки, как шакалы. Нужно действовать самому! Разве он не привык к этому за свою жизнь? Мысль о побеге давно развилась в его голове. Он не думал о том, как его примут дома. Перспектива свободы и другой обстановки наполняла его грудь. Сладко кружилась голова и замирало сердце.
— Нет, убегу! — решал он.
Все, что встретит его за забором, будет лучше настоящего. В такую светлую, теплую ночь, в молодости хотелось буйного молодечества, и он с приятелями устраивал пьяные дебоши в родном ауле. Были они пьяны не от вина, а от молодой крови.
Внезапно нахлынувшие воспоминания юности дали сигнал к действию. Он кончил петь. Возбужденно оглянулся кругом. Киргиз и женщины заснули под его песню. Собака повизгивала во сне. Тихо спустился на дрожащих ногах с нар, трепетно прислушивался к свисту и храпу спящих, потом босыми ногами пробежал к воротам. Здесь спал аксакал. Бессознательно гипнотизируя остановившимся взглядом этого беспечного сторожа, Юлдаш медленно, почти торжественно, снимал с его шеи ключ. Когда подымал его голову, Юлдаш замер от нахлынувшего ужаса: аксакал смотрел на него широко открытыми глазами и в них была спокойная насмешка. Потом он встал и сказал:
— Ну, что засмотрелся, глаза испортишь! Я тебя пущу для того, чтобы солдаты пристрелили тебя своими ружьями. Дураку лучше умереть!
И когда запирал за ним дверь, пробормотал:
— Ты бы меня убил, если бы я захотел тебя спасти, но лучше издыхай сам, собака!
При лунном свете Юлдашу был виден весь путь. Прямо от ворот шла дорога к русскому городу. Но итти по ней было опасно. Повинуясь бессознательному инстинкту, он пошел вдоль забора в противоположную сторону от кишлака. Здесь во все стороны простирались поля, широкие, бесконечные. В полверсте от забора виднелись карликовые тополи, они тянулись параллельно этому забору, и концы этой линии, образуемой тополями, убегали вдаль, постепенно уменьшаясь. Но этот путь от севера к югу мало нарушал гладкую поверхность полей; он был еле заметен. Вдоль его протекал арык, а за арыком начинались посевы риса. Когда Юлдаш спустился ногами в рисовую заводь, то вода, напущенная недели две назад, как растопленным варом обожгла его кожу. За длинные летние дни солнце много тепла подарило воде. Но разбираться в удобствах было некогда, да, пожалуй, в такую прохладную ночь тепло приятнее нежели ледяная вода. Нужно только привыкнуть. Прокаженный бросился в воду, выбрал направление пути и зашагал.
Водоросли и стебли риса цеплялись за ноги; при усилии преодолеть их, они, тонкие как струны, резали кожу и глубоко впивались в мясо. Из-под ступней скользили гладкие тела встревоженных змей и рыхлые подушечки лягушек. Эти неприятности встречались ниже колен, а выше — донимали болотные комары.
Несмотря на это, беглец шел, наклонив голову и стиснув зубы. Главное — не видно было конца этому пути! Уже тополя далеко остались позади, а впереди начинались новые. Это значило, что начинается второй участок риса, за ним шел третий, четвертый и так на 20 верст!
На лице прокаженного пот смешался с гноем и кровью, заливал глаза и стекал на грудь отвратительными потоками. Сквозь такую завесу у глаз цель побега казалась несбыточной для его сознания. Несколько раз падал он с мыслью больше никогда не вставать, но стоило промелькнуть в сознании яркой картине прежнего блаженства, как Юлдаш с хрипом поднимался и шел дальше.
Иногда, закрыв глаза и задержав воздух в груди, он бешено бросался вперед. Казалось, нахлынули бесконечные силы, но два-три шага — и он падал бессильный.
Он мог только кричать, и звал на помощь Аллаха или шайтана, судорожно скреб пальцами по мягкому дну и по-собачьи кусал стебли.
Он вышел полный сил, ранним вечером, а теперь уже восток играл своими обычными красками, а луна скромно стушевывалась под серую оболочку неба. Скоро взошло и само солнце, не по привычному, из-за забора, а из-за рисовых полей, и принесло с собой для бедного беглеца разочарование. Кругом, куда он ни оглядывался, была пустыня и тишь. Где жилье, где конец этого пути?
Через полчаса перебойчивого, но упорного шагания показались влево бугорки, которые можно было принять за карагачи или талы. За ними вился легкий дымок. Юлдаш благоговейно потрогал бороду. Пророк посылает ему оазис в пустыне! Подходя ближе, он заметил в воздухе несколько длинноногих аистов и еще раз поблагодарил Аллаха. А уже к тому времени, когда солнце установилось прямо над головой, он плашмя лежал на сухой земле, не заботясь вынуть ноги из воды.
Он быть может пролежал бы здесь до ночи, но неизвестная еще судьба подняла его. Став на четвереньки и утвердившись в этом положении, он поднял правую руку, уцепился за ветку тала и тогда только выпрямился.
Все кости и жилы пели на разные сверлящие мотивы. В голове вертелось, как на каруселях, и нужно было подождать, пока все это уляжется, чтобы подумать о дальнейшем пути. Чем-то знакомым ввело от этих талов.
Не отдавая себе отчета, он прошел их и перед ним неожиданно открылись из-за последних веток кривые дома аула. Немного ближе от других-уродцев домов стояла присадистая, раскинувшаяся как карагач, чайхана (трактир). Под ее навесом галдели люди, а неподалеку стояли их привязанные лошади и опрокинутые арбы.
Юлдаш воскликнул:
— О! Провидение!
Это знакомая ему до боли в груди чайхана! Она всегда была обычным пунктом для него по дороге в русский город. Налево тянулась езженая-переезженая дорога. А в чайхане хозяином — старый приятель Макал. Вместе когда-то курили чигиль после чайника чая, говорили о делах под щелкание беданы (перепелки) в сетчатой клетке. А еще раньше мальчишками вместе купались на кум-арыке, мечтали о красивых кыз-бачи (девочках) и о собственных жеребцах.
Волнуясь старыми воспоминаниями, он дошел до чайханы, ухватился рукой за столб и громко крикнул всей бурлящей массе знакомых и незнакомых людей. Сколько радости и настоящего благопожелания было в его словах:
— О! Алейхум асслям! (мир над вами!).
Ему привычно ответило несколько голосов: — Асслям алейхум!
И все оглянулись на нового гостя, так громко приветствовавшего их.
У входа стоял человек с лицом, похожим на прокислую мякоть арбуза, весь в грязи и мокрый. Мгновение длилось молчание, потом все разом загалдели, закричали в ужасе:
— Махау! Махау! (прокаженный).
Через окна на улицу в немом страхе карабкались толстобрюхие бабаи, степенные мужи с черными бородами. Все выли, визжали, старались спастись в ущерб ближнему. Хозяин Макал в иступлении бросался поленьями дров в непрошенного гостя. Лаяла собака, усвоив людскую панику, и бешено рвались кони у привязи. Юлдаш, в страхе загнанного зверя, бросился к кишлаку, не рассуждая о том, что может там встретить. За ним, давясь своим лаем, кинулась собака, а за собакой, подгоняемая гневом сильного к слабому, посыпалась вся встревоженная толпа. Случайные чайрикеры бежали с китменями (поденщики с мотыгами), караульщики с дубинами, а остальные просто без вооружения, с пассивной жаждой крови. И в конце кишлака, в одном из дворов, настигли его. Там тоже властвовала паника: голосили женщины и их бачаси (дети), им вторили бараны, куры, коровы…
Юлдаш стоял на четвереньках и злобно смотрел в упор на распаленные бешенством лица людей.
Он хотел впиться телом в землю — это в безумном страхе казалось возможным, — но не успел, и только повернулся всем туловищем, лицевой стороной, к толпе.
Рот у него открывался и закрывался, ляская зубами. Это было его последним оружием, но не испугало оно толпу взрослых людей. Поднялся в воздухе один из китменей (мотыга) и впился острием в тело Юлдаша. И, словно по сигналу, посыпался на его тело град лопат, китменей, дубин…
С любопытством и страхом смотрели черноокие женщины из-за косяка двери. Восторженно прыгали вокруг голые бачаси, жалобно визжала остроухая собачка.
И долго после того, как увезли Юлдаша на арбе, в ауле слышалось страшное слово:
— Махау! Махау!
ВЫИГРЫШ ОО-ЛАЙ-Ю
Девятнадцатилетний Нан-нук, приемыш Ак-ша-ду, недвижно стоял на льду у края тюленьей дыры, поджидая, когда зверь вынырнет подышать. Вот уже более трех часов, как он стоял тут, но мысли его были далеко от дела, которым он был занят.
Сегодня утром Ак-ша-ду сказал Канч-о, сыну Ин-ното, что выдаст за него стройную, хорошенькую Оо-лай-ю, когда они вернутся с медвежьей охоты, — и смутные мечты Нан-нука о женитьбе на ней были грубо разбиты.
Расторопная в шитье, веселая, красивая, стройная и прямая, как копье, шестнадцатилетняя Оо-лай-ю была товарищем игр и неразлучной спутницей юноши; он привык смотреть на нее, как на свою будущую жену, хотя и волочился, и дурачился с полудюжиной других девушек, из которых каждая имела такие же шансы сделаться его женой.
Нан-нук понимал мотивы обещания старого Ак-ша-ду: Канч-о с молодой женой должны были поселиться вместе с ним, охотиться и ловить зверя для стариков в течение года или двух, так как Ин-ното, отец молодого жениха, имел еще других сыновей и замужних дочерей. В глазах Ак-ша-ду привлекательность дочерей имела цену чисто практическую, и он весьма естественно рассудил, что так как Нан-Нук и без того останется с ним, то недурно иметь сверх того еще одног о полезного для семьи работника. О взаимных чувствах Нан-нука и Оо-лай-ю старик вовсе не думал, да девушке и в голову не придет противиться его воле; на дальнем Севере — по крайней мере среди населения Баффиновой земли — родители почти всегда устраивают браки детей в своих интересах.
Нан-нук удивлялся, как сильно смутило его это утреннее известие. Ему еще никогда не приходило в голойу, что Оо-лай-ю значит для него более, чем другие девушки. Он был так глубоко озабочен, что не заметил слабого движения воды в дыре, вызванного приближением тюленя. Ударив острогой слишком поздно, когда зверь нырнул, он упустил его. Это было непростительной небрежностью для человека, который, подобно Нан-нуку, гордился, что он искусный охотник за тюленями.
Возвращаясь в юрту, он все продолжал думать о смутившем его известии. В конце концов было не мало других девушек кроме Оо-лай-ю; например, Коо-ли-тей и Килло-бар, — дочери старого Айу, — и рва-лу, дочь Пан-лу. Если бы он взял одну из них, он, конечно, должен был бы отработать за нее отцу в течение года, но Это было бы не хуже, чем работать на Ак-ша-ду. Нан-нук не думал, что Оо-лай-ю особенно мечтала о нем: когда окрестная молодежь проживала вместе в общей юрте прошлой весной, она кокетничала и терлась носами с Канч-о и Паниг-па, да и с другими, равно как и он проделывал это с Эва-лу, с Килло-бар и с Коо-ли-тей.
Придя в юрту, он тотчас заметил, что Оо-ла-ю только что перед тем плакала, и, выждав ухода старухи-матери, спросил ее о причине слез. Она пристально посмотрела на него и снова заплакала.
— Я не хочу выходить за Канч-о; я хочу быть твоей женой, — рыдала она.
Эскимосские девушки в таких случаях очень непосредственны в изъявлении своих чувств. Но возвращение старухи положило конец дальнейшим излияниям. Оо-ла-ю не смела далеко заходить в своем сопротивлении родительской воле.
Потом все сознательные размышления Нан-нука спутались. Он чувствовал только, что никогда во всю свою жизнь ни к чему так сильно не стремился, как к обладанию Оо-ла-ю, и смутное сознание огромной несправедливости овладело всем его существом. Будь Нан-нук цивилизованным человеком, он дал бы себе отчет, что он влюблен, а теперь он только изумлялся своему глубокому смущению, стараясь понять причину потери аппетита, что было, действительно, тревожным симптомом для здорового эскимосского юноши. Он смущенно раздумывал об этом, вспоминая других девушек и удивляясь, почему его так не тянуло ни к одной из них. Наконец, он заснул.
Итак, Канч-о присоединился к партии Ак-ша-ду. Он пришел с небольшими санями и четырьмя собаками, и все они отправились вместе на медвежью охоту, при чем разумелось само собою, что по возвращении он получит в жены Оо-лай-ю. Ак-ша-ду тщательно выговорил, что Канч-о должен оставаться у него в течение года, принимая постоянное участие в ловле пушнины.
— Вот как он тебя ценит, — с горечью заметил Нан-нук Оо-лай-ю, — в несколько лисьих шкур, да одного-двух медведей.
Не будем рассказывать, что случилось с охотниками за первые две-три недели до того дня, когда они, разбивая лагерь, напали на три медвежьих следа и, идя по ним далеко но льду, наконец нашли и убили зверей неподалеку от пловучих льдов в Дэвисовом проливе. Они поставили юрту, содрали кожи со своей добычи, накормили собак и, после обильного угощения молодой медвежатиной, легли и заснули тяжелым сном.
На следующее утро они увидели, что льдина, на которой они расположились становищем, оторвалась за ночь от материкового льда и присоединилась к плавучим. Водный корридор в полмили шириною отделял их от твердой земли.
Много смелых охотников гибнет так на дальнем Севере.
Пока они были еще в безопасности: скопления льдов держались вместе плотной массой на много миль кругом; но они знали, что рано или поздно ветры и течения отнесут эти льды и очистят дорогу свободной воде, которая быстро разрушит их ледяное убежище.
Канч-о выказал себя далеко не с лучшей стороны в том опасном положении, в каком находились теперь охотники: он угрюмо сидел в юрте большую часть дня. Между тем Нан-нук был неутомим, производил отдаленные разведки по опасным плавучим льдам в поисках за тюленями, и однажды даже добыл медведя. Благодаря его заботам, охотники просуществовали три недели, перекочевывая с места на место и переставляя юрту, когда возникала опасность, что лед, на котором находился лагерь, уплывет в открытое море. Хотя по летам и моложе Канч-о, Нан-нук руководил всем и совещался со старым Ак-ша-ду, как с равным. Старик мрачно смотрел на их шансы на спасение. По его мнению, им вряд ли было суждено опять выбраться на твердую землю. У него начало складываться далеко невысокое мнение о будущем зяте, что он и высказывал иногда потихоньку своей старухе. Впрочем, он дал слово Канч-о, да, к тому же, они теперь все равно должны были погибнуть так или иначе.
Нан-нук и Оо-лай-ю случалось теперь часто бывать наедине друг с другом: они предпринимали длившиеся по несколько дней поездки на собаках в поисках за тюленями, и немало любовных сцен с прижиманием носами происходило между ними, когда их юрта скрывалась из виду.
— Ты должна быть моею женой, — говорил Нан-нук, — через год или два у меня будут свои сани и собаки; я украду тебя у Каич-о, и мы уедем далеко в страну Иг-лу-льют.
И она, презиравшая и ненавидевшая теперь Канч-о, соглашалась на эту отчаянную меру.
Наступил день, когда пловучий лед тронулся. Самоеды рассчитывали найти убежище на одной из крупных льдин, казавшейся им более прочною, но старый Ак-ша-ду слишком хорошо знал, что как только до них доберется волна прилива, конец будет неизбежен. Все более и более расползалось в стороны ледяное поле, и, наконец, охотники очутились на большой льдине, гонимой снежным штормом к югу. Напор воды с каждым часом увеличивался, брызги стали долетать до них. В течение следующей короткой темной ночи, как раз в тот момент, когда старик сказал:
— Ну, конец! Прощай жена!
Нан-нук испустил торжествующий крик: перед ними вырисовывались очертания гигантской ледяной горы с низким краем в виде косы, о который их льдина ударилась с такой силой, что все они свалились с ног.
Страшным толчком они надвинулись на ледяную гору, на которую самоеды и перебрались вместе с санями и собаками. Когда Нан-нук, покинувший льдину после всех, перебрался в безопасное место, льдина тихонько перевернулась одним краем кверху и в следующий момент распалась на куски, под соединенным напором ветра, волны и течения.
На рассвете они увидали, что ледяная гора, служившая им убежищем, была одна из краевых в ряду таких же гор, плывших по направлению к низменному мысу Кетер-хед. В 25 милях к западу от него, как они знали, было расположено зимнее становище нескольких семейств их племени.
Их ледяная гора, вместе с другими ледяными горами, сидела теперь на Изабелловой отмели, хорошо известной китоловным судам, работающим в поздний сезон. Гора была очень высока, за исключением низкого краевого выступа, на котором они расположились. Опасность заключалась в том, что, с наступлением больших приливов, гора неизбежно должна была быть подмыта течением и перевернуться вверх дном. Им предстояло или утонуть, или погибнуть среди обломков льда.
Правда, они видели, что если бы ледяная гора находилась ближе к берегу, хотя бы на пятьдесят футов, они могли бы перебраться со своей косы на какую-нибудь льдину и в трехстах футах далее достигнуть крепкого берегового льда, а, следовательно, и спастись. Но теперь между ними и берегом тянулась широкая полоса темной воды, в которой бурлило течение, направлявшееся от их горы к береговому льду.
К северу от них, в расстоянии полумили, сидели на отмели две огромные ледяные горы, которых они не заметили ночью. Словно для того, чтобы отнять у них всякую надежду на спасение, перед ними тянулось на протяжении нескольких миль широкое ледяное поле, преграждавшее доступ отдельным пловучим льдинам, на которых можно было бы добраться до безопасного места.
Но и это было еще не все: с усилением прилива они отчетливо чувствовали вздрагивание горы, на которой находились, а между тем от новолуния и усиленных мартовских приливов их отделяло только несколько дней. Старый Ак-ша-ду покачивал головой и говорил, что дело плохо.
Они поставили небольшую юрту, в которой ютились, просушивая обувь на ворванных лампах.
Поделиться книгой: