Помоги проекту - поделись книгой:
Уж если бы ему позволили распорядиться своим ружьем так, как он хочет, он с большим удовольствием употребил бы его против белых, чем пх неизвестных врагов. Они мучили его, презирали, не давали жить, наслаждаться!..
Кровь застучала у него в висках. Невыносимое желание опять увидеть свое поле, свое стадо, хижину, друзей, схватить и прижать к себе послушное тело одной из жен овладело им всецело. И чем сильнее бушевала в нем кровь, тем напряженней и стремительней становилась ненависть к белым. Он жалобно застонал. Никто не слышал его. Необъятная и немая над ним лежала ночь. Из-за тучи выскользнула луна и осветила бесплодную равнину. В зеленоватом свете мягко засверкали большие серые камни, отбросив от себя резкие тени. Все было мертво, пусто и беззвучно. И вдруг один камень ожил и зашевелился. Он лежал всего в нескольких шагах от Убинги и теперь ожив, двигался прямо на него. Убинги раскрыл рот от удивления. Таких чудес он еще не видал даже у белых.
Камень, или то, что принимал Убинги за камень, останавливался, припадал к земле и снова скользил в зеленоватом, мертвенном свете луны. Теперь Убинги мог рассмотреть его. Это был какой-то бедняк, худой и голый, едва прикрытый одними рубищами. Лицо его было за светом, и Убинги не видал его. Только раз, когда таинственный беглец поднял голову, глаза его сверкнули странно и дико. Убинги схватил ружье. Беглец, не замечая негра, скрытого грудой камней, пробирался дальше. Он полз теперь совсем возле солдата; песок шуршал тихо и вкрадчиво. Убинги быстро принял план действий. Едва голова и плечи беглеца выдвинулись из-за прикрытия, он вскочил и прыгнул на него сверху, как пантера. Придушенный крик, возглас отчаяния и страха, — и два тела сплелись в напряженном усилии. Силы однако были не равны. Перед Убинги был еще почти мальчик, и он очень скоро затих в железных объятиях негра. Тогда Убинги разжал руки, отшвырнул ноле, который скрывался в рубищах юноши, и посадил его перед собой. Несчастный, корчась, точно от какой-то внутренней боли, сидел перед ним, охватив голову руками. Убинги смотрел на пего без гнева, без ненависти, даже без сожаления, так, как он смотрел бы на него в своей маленькой прекрасной деревне Уам. Было даже любопытно посмотреть на незнакомого человека, и он, вместо того, чтобы встать и повести пленника к сержанту, дружески хлопнул его по плечу н приветливо показал зубы. Тог вздрогнул, отнял руки от лица и забормотал что-то на ломаном французском языке, сопровождая речь обильной жестикуляцией. Такой язык мог понять Убинги. Сверкая зубами, он закивал головой.
— Друз… друз — да… да… он понял… понял… очень хорошо!..
II он опять ободряюще потрепал пленника по плечу. Друз издал высокий гортанный звук и вдруг, повалившись ничком, охватил колени Убинги. Какая-то судорога пробежала по его телу, и вот он залопотал стремительно и быстро, точно боясь, что не успеет высказать всего, что ему нужно было сказать. Смысл его бормотания был жалостливый и тревожный.
Прежде всего он умоляет отпустить его… Там (он выбросил руку и указал направление) у него мать, сестра-брат обещал ему отдать лучшего жеребца… Он шел сюда, потому что не мог не пойти… Он должен убить главного француза, того, кто ведет на них и его братьев свои страшные войска… В деревне не осталось ни одного мужчины… Все ушли на войну… Женщины, старики и дети не смогут защитить свои стада, сады и каналы… Им пришла гибель… Если бы он добрался, он перерезал бы горло главному французу… Быть может тогда они устрашились бы и не пошли дальше…
Убинги чувствовал на своих коленях бьющуюся голову друза, слушал бессвязный поток слов, и странное возбуждение охватывало его.
Сады и каналы!.. Маленькая благословенная деревня Уам!.. Разве не так же дрожал и плакал он на коленях матери, еще маленький и слабый Убинги, когда племя уходило от белых?.. Разве не так же видел в длинном и страшном пути кровь своих братьев от когтей зверя, стрел и ножей врагов? Разве не гак же слышал стоны и проклятья от непосильного труда над расчисткой и застройкой новых мест?.. И для чего же?.. Чтобы потом все бросить и опять итти, итти, итти, потому что белые имели какой-то особенный нюх на черных, отыскивали и приходили к ним, когда те еще не успевали закончить даже своих построек!..
Убинги не мог больше выдержать молчания. Он вскочил и заговорил. Он заговорил о том, как хороша маленькая деревня Уам, как прекрасна его любимая жена Имдувура, как весела и полна наслаждений их жизнь, и как было бы все еще лучше, если бы не было белых. Он говорил с друзом, как с человеком, который может попять его, не умолкая, а когда вспомнил белых — начал проклинать и ругать их. Друз терпеливо слушал его и заискивающе кивал головой. Вдруг Убинги в последней степени возбуждения отбросил ружье и схватил друза за руку.
— Послушай! — сказал он, — Убинги не враг тебе! Убинги хочет помочь тебе! Он знает тайну главного француза и он расскажет тебе ее! Владея ею, ты сможешь спасти свое племя!.. Не надо резать и убивать француза… Они начнут искать виновного, и тогда погиб Убинги… Не надо убийства, когда есть более простое и верное средство!..
— Слушай! Главный капитан французов находится под чарами великого духа. Он не может обойтись без курения. Он курит даже тогда, когда спит. Если оставить его без папирос, он не пойдет дальше, пока ему не привезут новых. Такой случай уже был. Я знаю. Можешь поверить Убинги! Он никогда не лжет!.. Иди же к дому капитана, я пропущу тебя, выбери время, когда его не будет, и возьми у него все папиросы. Папиросы!.. Папиросы!.. Понял?..
В восторге от своей такой внезапной и удивительной мысли, Убинги даже заплясал вокруг друза и, так как тот еще медлил, чего-то боялся и ежился под взглядом Убинги, он нетерпеливо подтолкнул его, крикнув:
— Иди же! Иди!.. Хижина главного капитана у реки!.. Ты узнаешь ее по большому флагу над входом!..
Тогда друз выпрямился, порывисто схватил и сжал горячей ладонью руку негра, прыгнул и исчез, Убинги посмотрел ему вслед и удовлетворенно засмеялся. Он был счастлив, что смог, наконец-то, провести и наказать белых.
— Ала-ла-ла!.. Пусть не думают белые, что их уж никогда не перехитрит черный!.. Пусть не думают!..
Оазис Эль-Ка-Даура
Милая Мари!
Я пишу Тебе за несколько часов до выступления. Я немного вздремнул сейчас и увидел Тебя, Мари!
Как прекрасна была ты, Мари! И как я любил Тебя!.. Мы шли с Тобой по какому-то сказочному саду, и у нас было ощущение тягостное и блаженное одновременно, что с каждым шагом мы приближаемся к чему-то неизбежному, но прекрасному, прекрасному!..
Ах, Мари! Скоро ли окончится наша разлука?.. Ты видишь, я начинаю нервничать… Сегодня, наконец… но нет, я не скажу тебе ничего… Так надо!.. И даже тогда, когда у нас будет наш собственный сказочный садик, даже тогда я не скажу тебе ни слова о том, что…
Мари!., если бы ты знала, как я страдаю!..
Капитан де-Сангильер задумался, перечитал письмо, порвал и начал новое. Со сна письма выходят быть может и искренние, но всегда глупые. Надо остерегаться посылать необдуманные письма…
Сангильер писал новое письмо. Ему нужен был конверт и, так как его не оказалось под руками, он встал, подошел к кровати, выдвинул походный чемодан и открыл его. В это время один из офицеров, пробегая мимо, заглянул в палатку капитана.
— Сангильер! — закричал он, размахивая пачкой писем: если не хотите, чтобы ваше письмо осталось, спешите! Лейтенант Рено сейчас улетает!
В палатку врывался уже гул пущенного мотора, и Сангильер, наскоро надписав адрес, выбежал вслед за офицером. Тотчас же заднее полотнище палатки дрогнуло и заколебалось. Чье-то худое тело просунулось между полотнищем и землей и вползло, как змея, в палатку. Новый приятель Убинги, маленький оборванный друз, вскочил с земли, прислушался и, увидев раскрытый чемодан, мгновенно бросился к нему.
Сверху, рядом с разбросанными конвертами, лежала небольшая коробка папирос. Друз торопливо схватил ее, хотел искать дальше, — ведь он должен был забрать все папиросы капитана! — но в это время совсем близко зашуршали вдруг шаги. Нельзя было больше терять ни секунды. Друз отскочил от чемодана и тем же способом, что и вошел, выбрался из палатки.
Капитан не спеша подошел к чемодану и, как человек, не любящий беспорядка, стал складывать разбросанные конверты. Мысли его летели с аэропланом Рено, и он наводил порядок совершенно безотчетно. Но вдруг он вскрикнул. Собранные им конверты выпали из рук. Он отшатнулся и дикими глазами уставился на чемодан. Потом с бурно прихлынувшей энергией перевернул чемодан, разбросал все вещи, заглянул во все отделения чемодана… — Коробки папирос, тех особенных, которых не курил сам Сангильер, не было. Все прочие пачки были, но ее не было.
Все еще не решаясь поверить, капитан вывернул свои карманы, заглянул под кровать, обыскал стол. Напрасно! Маленькая коробка с замысловатой золотой этикеткой исчезла!
Тогда капитан медленно подошел к столу, долго отодвигал стул. Сел, устало подпер голову руками, тусклым, безразличным взглядом смотрел на свечу. Наличие вещей и всех прочих пачек с папиросами исключало возможность случайного воровства. Значит это было…
— Мари!.. — прошептал капитан, — Мари!..
Когда на выстрел прибежал патруль, он увидел капитана, хрипящего на земле в большой луже крови. Был вызван врач. В лагере поднялась тревога. Никто не мог понять поступка капитана де-Сангильера. Все, кто знал капитана ближе, вспоминали его всегдашнюю бодрость, жизнедеятельность и терялись в догадках. Некоторые видели его незадолго до трагической развязки у аппарата Рено. Капитан передавал письмо своей возлюбленной и совсем не имел вида человека, решившего покончить все счеты с жизнью. Очевидно, это решение пришло внезапно. Разбросанные вещи указывали на этот мгновенно наступивший кризис в настроении капитана. Похоже было на то, что он искал что-то. Впрочем, с еще большей вероятностью — он мог укладываться, собираясь в поход…
На заре в лагере был задержан маленький друз. На этот раз он попал в руки белого патруля, который не стал долго разговаривать с ним, на подобие черного Убинги. Друз был доставлен в разведку. При обыске у него обнаружили маленькую коробку с дорогими папиросами, и один из офицеров вдруг узнал в них те папиросы, которыми капитан де-Сангильер из патриотизма угощал всегда англичанина Джексона. Это показалось весьма странным в связи с самоубийством капитана. Папиросы были разломаны и тщательно исследованы. В мундштуке одной, лежащей наверху плотного ряда других, была обнаружена при этом свернутая в трубочку маленькая записка. Ее развернули и прочли. В записке, в краткой телеграммной форме, передавалось: очеретная цель похода, состав частей, тайная диспозиция. Теперь стало ясно, почему майор Джексон любил курить папиросы Сангильера только у себя дома. Никто не проронил ни слова. Все сидели, точно оглушенные разрывом крупного снаряда. Кто-то нервно кашлянул.
В углу жался маленький друз. Он сидел и думал только об одном: почему не успел он захватить всех папирос капитана?..
Час спустя он был расстрелян…
ПОЛЧИЩЕ УЖАСА
«Надо изо всех сил ухватиться за убегающую черепаху и одним толчком перевернуть ее на спину. И она, вытянув четыре ножки вверх в воздух, остается лежать неподвижно на земле. Только тогда можно решить, стоит ли ее печь. Затем ударом мачетты отделяют ее щиток, и в этой естественной кастрюле, дарованной отцом — Солнцем мужчинам моей страны, приготовляют кушанье, достойное инков и богов»…
Джулио Видаль точно следовал этой инструкции, данной ему одной престарелой индианкой, и штук двадцать гигантских черепах с треском успело плюхнуться в воды ближайшего озера. Вдруг пронзительный крик заставил его приостановить работу. Это кричала не обезьяна-ревун. Он быстро побежал к своей хижине, отстоявшей на расстоянии нескольких сот метров, с удивлением глядя на пронесшихся мимо него галопом диких свиней, по следам которых бежал великолепный тапир.
— Это ты кричала? — с тревогой заорал он в дверь.
Молчание. На полу хижины лежала без сознания его юная жена, укушенная одной из тех маленьких змеек, которые почти никогда не бросаются на человека. Теперь оставалось применить только крайнее средство: он насыпал пороху на место укуса и поджег. Мясо повисло мелкими лохмотьями.
И только сейчас он обратил внимание на все возраставшее тревожное возбуждение, охватившее его домашних животных. Маленькая мартышка с личиком монаха нервно суетилась, бегая на железной цепи. Великолепный попугай ара с широко распущенными крыльями, сверкавшими как краски палитры, свешивался с крыши, судорожно суя клюв в бамбук. Даже маленькие светлячки, которыми по вечерам его жена иногда украшала свои волосы, засветились зеленым светом. Какую же опасность почуяли они?
Джулио Видаль, сколько месяцев в этом заброшенном уголку Лорето, не знал еще, что такое первобытный лес. А его индейцы ушли далеко — они рассыпались по лесу, собирая горшки с молоком, струившимся из надрезанных каучуковых деревьев. Чувство отчаяния на один миг охватило его. Но это не был человек, который так легко поддается панике. Он, как умел, наложил жене повязку, а затем вышел из хижины. Странное зрелище открылось перед ним при свете восходившей чуть желтоватой луны.
Ветви и орехи с треском падали на землю — это убегали обезьяны. Все, кто жил в лесу, искали спасения, и это шумного бегства не могло действовать успокоительно на нежные нервы белого человека. Кругом, до самой опушки, ничего не видно — только бурая земля. Но разве не казалось по временам, что она движется, как море фосфоресцирующим светом гребне волн? — Как какая-то концентричная лавина, она напирала на темную хижину. Нет, у земли при лунном свете не бывает этого блеклого, металлического блеска!
Медленно, медленно, подкрадывались волны, и через час неподвижного ожидания Джулио Видаль к своему ужасу мог различить бурые головы исполинских муравьев.
Малютка макако начал всхлипывать, как маленький ребенок, попугай ара стал в комичном отчаянии вырывать у себя перья, которые, медленно колыхаясь, падали на землю, как какие то сверкающие цветочные лепестки. Джулио Видальстал раздумывать: может быть, стоит попытаться пробраться к озеру через эту кишевшую массу? Несмотря на риск споткнуться и уже никогда не встать… Это был выход! Ну, а его молодая жена? Что станет с ней? Теперь она спала, совершенно истощенная страданиями и волнением. Унести ее на спине? Невозможно! Уж лучше забаррикадироваться и щели в стенах замазать мягкой резиной. А тех исполинских насекомых, которые по одиночке могут проскользнуть в хижину, он сможет легко уничтожить.
С риском задохнуться в густом чаду, он стал размягчать на примитивном очаге куски каучука в маленьком панцире черепахи. Осада, настоящая осада! И он уже стал улыбаться, доверяя своей бдительности.
Началось со слабого глодания, слабого, как глодание мышки. Джулио Видаль догадался, что передовой отряд этой огромной, страшной, раскинувшейся на целый километр армии, поднялся теперь тесно сомкнутыми рядами на стены и крышу хижины в поисках какой-нибудь щели. Приникнув ухом к выдолбленному бамбуку, он ясно слышал легкое царапанье маленьких безжалостных челюстей.
Что-то плюхнулось, и этот звук заставил его осмотреться по сторонам. С какой-то почти комичной яростью бросился он на упавшего сверху муравья, а затем разразился нервным смехом. Ведь так просто давить их сапогом!
Затем он стал тщательно замазывать все щели почти совсем жидкой ширенгой, дым которой густыми клубами наполнял хижину. Целый час прошел в напряженном ожидании, но до него не долетало ни одного звука. Может быть, муравьи повернули назад? Его нервы ослабели, и он медленно задремал.
Но к утру он вдруг вскочил на ноги. Маленькая обезьянка с криком отбивалась хвостом и зубами от сотен муравьев. Через какую же старую дырку в полу проникли они сюда? Стены и пол были усеяны ими, и их умные глазки сверкали отовсюду в красноватом полумраке подернутого пеплом огня… Бурый поток, вырвавшийся как вода из какого — то источника и подымавшийся все выше и выше.
Полуобезумев, он стал топтать и давить тысячи муравьев ногами, превращая их в кашу, затем, выплеснув содержимое из щитков черепахи, распахнул дверь, но в ужасе отпрянул назад. Насколько хватал глаз, перед ним, при свете побледневшей луны, была колыхавшаяся бурая масса безмолвных муравьев. Непреодолимо ринулись они в хижину, где человек снова заплясал безумный танец смерти на их трупах. Под его ногами лежал толстый ковер, тусклый как увядшая осенняя листва, но лавина вливалась все дальше и дальше, бесшумно, неумолимо точно.
А затем?… Затем муравьи поползли по веревкам, которыми гамак был прикреплен к крыше… поползли к его больной жене. На один миг в мозгу Джулио Видаля пронеслась мысль, что он отнесет жену на берег, где был его плот и его спасение. Но ужасная боязнь споткнуться, поскользнуться с этой ношей на спине, поднялась в его горле, как какой-то огромный клубок. А вместе с ней закрался и столь чуждый ему эгоизм. Спастись бы только от этой ужасной смерти, — скорее, как только несут ноги!
В тусклом свете утренних сумерек по лужайке к озеру бежал мужчина, как какое-то дикое животное, то спотыкаясь и шатаясь, как пьяный, то падая от изнеможения…
Когда через несколько дней Джулио Видаль вернулся в свою хижину, он нашел в ней только чисто обглоданные кости.
Муравьи сделали свое дело.
На Литературный Конкурс прислано множество рассказов без соблюдения основного условия — анонимности автора. (См. проспект Конкурса в 8 и 9 «Мира Приключений» за 1926 г. и в № 1 за 1927 г.).
С другой стороны, мы получили ряд заявлений, что условия Конкурса опубликованы впервые только во второй половине декабря, и что 1-е марта — последний срок представления рукописей, — является слишком кратким.
Уступая многочисленным пожеланиям, Редакция решила продлить СРОК принятия рассказов на 1 месяц, т. е. ДО 1 АПРЕЛЯ 1927 г.
Настоятельно обращаем внимание на необходимость соблюдения условии Конкурса, без чего присланные рукописи не могут считаться конкурсными.
МАХАУ
От цветника пахло мятой. Вольно качались молодые тополя, где-то на карагаче пел соловей, и ему подпевал Юлдаш-прокаженный.
Поделиться книгой: