На маленькой планете

— Ты, дядя, вытри пот, — говорит Костя, поправляя на себе шапку, шарф, снимая тулуп. — Главное, много не говори. Не вставляй эти дурацкие молдаванские слова. Ты — деревня, а здесь городские все же. Понял?

— Не беспокойся, — возбужденно отвечал Харлампий и старался делать все так, как делал Костя.

Они укрыли тулупами лошадей. Костя еще раз осмотрел внимательно дядю. Харлампий жалобно поморгал, ожидая выговора, но Костя смолчал.

Марья Кузьминична, высокая, лет сорока двух женщина, увидев их, всплеснула руками и прослезилась.

— Милаи мои, — заплакала она, — не ожидала. Чего стоите, да проходите сюда. Холод какой! Ужас! Наденьку я отправила с бабушкой на курорт, болеет все, бедняжечка. Почки! Такая молодая, а почки. А я одна сижу сиднем, все глаза проплакала.

Харлампий засмущался, тут же вспотел, обнял женщину и трижды ее поцеловал.

— А мы тут, кхе, — сказал он, подталкивая Костю. — Мы тут, кхе!

В маленьком коридорчике, где стояли кадка с капустой и огурцами, ведра, было темно и тесно. Харлампий, глядя на женщину, тоже прослезился, неловко повернулся, хотел подтолкнуть Костю еще раз, чтобы напомнить ему о том, как их радушно встретили, задвигался и вдруг грохнулся на пол, только взвизгнула под ним собачонка. Харлампий вскочил, как ошпаренный, испугался, побледнел. С него слетела шапка, ему было так неловко, что он проклял не только свою мерлушковую шапку, но и самого себя.

— Кхе, — только и сказал он, поспешно проходя из коридорчика в дом.

— Наденьки уже три недели нет, — вздыхала женщина. — Врачи не могут поставить диагноз. Спутников запускают, а диагноз поставить на почки не могут. Я столько пережила, столько переплакала. Одна дочь. Это так опасно. Один молодой врач говорит: ничего, все обойдется. Дай бог.

Харлампий в это время снял пальто, обмел пимы веником и сел у топящейся печки. Костя, с которого еще не сошло смущение, тоже сел. Женщина рассказывала о Наденьке, а Харлампий думал о своей шапке, о своей неловкости, оглядывал небольшое, из одной комнаты, жилье. Кругом лежали белые салфетки, скатерти, висели занавесочки.

— Кума, как у самой здоровье? — перебил ее Харлампий.

— У самой тоже не дай бог, — отвечала женщина. — Вчера застудила виски. Что б вы думали? Болят.

— Кума, я скину пиджак? — попросил дядя, которому стало невыносимо жарко.

Костя толкнул локтем дядю, но Харлампий не заметил это.

— Харлампий Терентьевич, — мягко проговорила женщина, ставя на стол чайник, баранки и сахар, — что вы, будьте как дома. Все стесняетесь?

— Кхе, — ответил дядя. Слова женщины прибавили ему смелости, он снял пиджак и бросился помогать куме. С него градом катил пот.

Костя молча наблюдал за дядей и кумой, затем начал вспоминать Наденьку, из-за которой, собственно, приехал. Ему думалось, что именно сегодня Наденька, увидев его, должна была понять, ради кого он, Костя, приехал сюда. Но Наденьки не было. Ему стало тоскливо.

— Наденька вспоминала Костю, — говорила женщина. — Он какой большой. Ужас!

— Кхе, так, — отвечал дядя, оглядываясь на Костю и откровенно любуясь им. — Он, я те говорю, десять классов давеча кончил. Умный парень. Что и говорить! Мы — трын-трава, а он нет, он умный. Я его так люблю. Я ему зажигалку купил.

— Курит? — всплеснула руками женщина и уронила стакан.

— Да нет, кума. Зажигалка для видимости, мы не бедные, — отвечал дядя. — Что у нас, денег нету?

Стакан не разбился, а женщина, увидев это, опять всплеснула руками.

— Упал! — воскликнула она. — Не разбился! Какой ужас! Это же плохая примета.

— Так то имущество. — Дядя, нагнувшись, искал стакан. Наконец нашел. Мокрый весь, он виновато моргал, поглядывая то на Костю, то на куму. Сели пить чай. Дядя пил много. В доме было жарко и светло. Женщина раскраснелась, сняла платок.

— Я не стесню тебя, Марья Кузьминична, если кофту того… долой?

— Нет, что вы, Харлампий Терентьевич. Как можно? Снимайте.

Дядя снял теплую кофту, но и без нее ему было страшно жарко. Он с ужасом оглядывался вокруг и не знал, что предпринять. Лицо его попунцовело, на шее и на руках набрякли жилы, голос сел, и все его могучее тело сникло. Костя глядел на него строго, давая этим понять, что насчет рубашки ничего не выйдет. Дядя взмолился:

— Марья Кузьминична, если верхнюю рубашку… ничего?

— Что вы, будьте как дома.

Дядя снял рубашку и остался в одной майке, поднялся из-за стола и радостно заходил по дому.

— Тебе бы печку переложить, — сказал он, стремясь как-то выразить благодарность куме за то, что она разрешила ему быть человеком. Дядя чувствовал себя прекрасно, а Костя хмуро сидел за столом, разглядывая чаинки в стакане. Сейчас он ненавидел дядю и дал себе слово, что за весь сегодняшний день даже не посмотрит на него.

Он подошел к окну. Из окна были видны лошади, укрытые тулупами, сарайчик, гуси на снегу.

На подоконнике стояло зеркальце. Костя сел на стул, выпрямил плечи и покосился в зеркало. Он нравился себе. Ему казалось, что в нем есть что-то такое, ведь недаром ему давали играть в школе роль Печорина, а тот, как известно, был… Костя и ходить старался медленно и не размахивал руками при ходьбе.

Дядя крутился возле печки, всерьез собирался заделать какие-то пробелы печника. Его стараниями уже рухнула на пол кастрюля с горячей водой, а кума охала, но почему-то не сердилась, а, наоборот, была довольна.

— Драку, — ужаснулся дядя, когда упала кастрюля.

— Чего, Харлампий Терентьевич? — спросила женщина.

— Это, кума, не женское слово, а такое.

— А все же, Харлампий Терентьевич?

— Да это молдаванское — черт!

— Какие у них красивые слова, — позавидовала Марья Кузьминична. — Какие, а? Не черт. Черт — это некрасиво. А драку — это ж прелесть. Наденька, жаль, не слышит, она любит такие слова. Костя, ты любишь? — спросила она.

— Нет, не люблю, — ответил он и поспешно отвел лицо от зеркала.

— А Наденька любит, — пожалела Марья Кузьминична. — Очень любит.

— Я не девочка, — отпарировал Костя. — Дело не в том, кто что любит, а как любит.

Костя многозначительно помолчал, подумал, а не ляпнул ли лишнее. Кума выразительно на него глянула.

— Ах ты какой, остряк такой, — покачала головой. — А ну-ка скажи, — спросила она, — любишь ты Наденьку?

Костя вспотел. Он лихорадочно смотрел на куму, дядю, но они молчали, в их глазах было лукавство и та домашняя мудрость, которую ни за что не разгадаешь. У Кости в голове было осязаемо пусто, а плечи ломило, точно он держал на них огромную тяжесть. Он понял, что даже Наденьке не сказал бы о своей любви, не только куме или дяде.

— Что вы ко мне прицепились? — осенило Костю. — Смеяться вам, да?

— Из любого положения лазейку найдет, — восхищенно проговорил дядя, подмигнул Косте и, отобрав у кумы тряпку, закряхтел над лужей. — Мы трын-трава, а он умный. Он приемник смастерил, а я не могу. Мысли, Марья Кузьминична, не те. У него мысли, а у нас мочало.

Когда дядя кончил возиться с полом и с печкой, пили вновь чай. Уезжали вечером.

— Напишите Наденьке письмецо, — причитала кума. — Ей как там? Ужас, одна с бабушкой. Подумать только! Бабушка у меня глухая на ухи.

Дядя трижды поцеловал покрасневшую куму. При выезде из Шербакуля он вспомнил, что не наколол куме дров.

— Вернусь я, — сказал он. — Кхе, неудобно. Дрова одинокой женщине не покололи, как же так можно? Какие мы чурбаки!

Костя подозрительно поглядел на дядю и тоже повернул свою лошадь обратно. Дрова колол Костя, наблюдая одновременно за дядей и Марьей Кузьминичной.

Выехали они в сумерках. Показались первые звезды, виновато заморгавшие на низком небе. Повстречались две машины. Потом до Ивановки им никто не попадался. Луна еще не взошла. Кругом лежала плотная, молчаливая тишина. Даже телеграфные столбы не гудели. За Ивановкой поехали быстрее. В темноте послышалось движение, похолодало. Из-за леса высунулась бурая большая луна. Поднимаясь выше, она краснела и становилась меньше, кругом обозначились леса.

Дядя молчал. Костя ехал сзади, оглядываясь на леса и тени от них, поля и далекие неясные звуки. Показалась маленькая деревня Бугаевка, всхлипнули на краю собаки.

— От лаят, — сказал дядя, оборачиваясь к Косте. — Лаять они могут, а волков, чертяки, боятся. Три года назад шел Кондрат Филев. Один. Морозы страшенные. С ним собака, здоровенный пес, такая кобелина, что и говорить, на медведя пошел бы, кажись. Увидел волка и удрал, а его, мужика, задрали. Он сразу на дерево, сидел-сидел, окоченел. Слез, а они тут как тут, звери все ж. С них что возьмешь?

Вдоль дороги потянулись темные длинные леса. Луна побелела совсем и неподвижно повисла над снегами и лесом. Сквозь деревья виднелось далекое, высверкивающее снежинками серебряное поле.

— Ты говоришь: задрали? — спросил Костя. — Совсем задрали? Как это?

— Очень даже просто, — отвечал дядя, оборачиваясь. — Косточков потом нашли и то мало.

— Ну? — не понимал Костя. — Не может быть?

— Вот и ну, — отвечал дядя, — Чего тут ну, когда все ясно. Вот я тебе покажу то место, а собаку порешили сразу. Знаешь лес Палладия?

— Ну, само собой.

— А котлован где и чуть в стороне, где огурцы сеяли, вот там. Знаешь?

— Ну?

— Вот там.

Проехали длинный темный лес. Костя вздохнул и перестал расспрашивать дядю. Он пристально всматривался в предметы, встречающиеся на дороге. Ему казалось, что за каждым кустом сидит волк. Но кругом было тихо, лунно, светло, точно днем.

Харлампий свернул на другую дорогу.

— Куда ты? — спросил Костя.

— Поехали, я покажу тебе.

— Зачем, ночь ведь? — удивился Костя, но свернул за дядей.

Дорога вилась через околок. Из кустов выскочил заяц, заметался и бросился в поле.

— Спурь[1], — сказал Харлампий.

— Не спурь, а заяц, — поправил его Костя.

— Все перепутал, — засмеялся Харлампий. — Слева соседи — молдаване, справа — тоже, все перепутаешь.

— Вон Кутузовка, — показал Костя.

— Видишь лес, осина и одна на отшибе — береза? — сказал Харлампий. — Вот там. Сейчас проедем.

По обе стороны дороги тянулись кусты, дальше поднимались могучие березы и осины. Свернули влево, показалась деревня.

— Вот угол леса, — проговорил Харлампий, снял шапку и остановил лошадь. — Здесь его…

Лошади забеспокоились. Каурая всхрапнула и дернула головой.

— Волки! — воскликнул Харлампий, и тут же его лошадь встала на дыбы. — Волки! — закричал Харлампий. — Волки!

На дороге были волки. На блестящей дороге они обозначились четко: стояли боком и глядели на едущих, повернув к ним головы. Волки сделали несколько шагов навстречу едущим и остановились. Они будто посовещались, а потом мелко, рысцой затрусили прочь — один впереди, два позади. Лошадь под Костей встала на дыбы, заржала и прыгнула в сторону. У Кости похолодела спина. Он никогда не видел волков, но много о них наслышался.

— Волки! — дико закричал он вслед за Харлампием и что есть силы заколотил ногами.

— Костя! — звал его дядя. — Ко-остя! Стой, Костя!

Ошалело крича, Костя неистово колотил лошадь руками и ногами, хотя она и так старалась во все свои четыре ноги. Лошадь делала огромные прыжки по топкому снегу, пока не вынесла на твердую дорогу, затем мимо котлована, мимо сада, редких пней и берез, бешено стуча копытами по укатанной дороге, летела прямо в село. Костя не оглядывался, ему все чудилось, что вот сейчас-сейчас волки прыгнут сзади прямо ему на спину, и он, Костя, молодой парень, рухнет оземь, ломая себе шею. И рассказ дяди о мужике, которого съели волки, приобрел для него осязаемую явь.

Вот и глубинка, длинное строение под железом, лошадь, храпя, исходя остатком сил, мчит к току, вламывается под навес… Костя больно ударился о перекладину и упал. Костя вскочил и, припадая на левую ногу, кинулся, озираясь, к выходу, ему все еще казалось, что сейчас вот-вот бросится на спину волк.

А за током светила луна, мирно раскинулось село во всю свою длину. Около глубинки ходил сторож Гнип и курил. Костя оглянулся. Далеко высвечивалась луною белая овальная даль с черными точками берез и кустов, окаймленная ровной серой стенкой лесов. У дома Костя успокоился, снял шапку и тулуп. Теперь, кажется, все. Вот двор, а вот и собака.

Костя, окончательно успокоившись, вспомнил дядю, его крик и почувствовал стыд. Он задами прошел к дядиному дому, ожидая увидеть лошадь и дядю.

В доме было темно. Он прислушался. Ему думалось, он услышит фырканье лошади или дядин голос, но кругом было разлито то молчание, когда опасаешься не услышать своего голоса. Вернувшись назад, Костя зашел в сарай, стыдясь входить в дом. У него в голове вертелось одно: стыд, какой позор! Втайне же Костя надеялся, что скоро раздастся дядин голос и все обойдется.

Но чем дальше, тем все больше им овладевало сомнение. В сарае было тепло, рядом жевали коровы, вскрикивали спросонок куры. Костю пробирал озноб. Его тянуло в какое-то безысходное черное раздумье о том, что дядя Харлампий остался один на один с волками, а он, Костя, который никому в силе не уступал в школе, бежал, бросив одного дядю. Он пытался найти этому оправдание.

Но чем глубже копался в своих мыслях, тем все меньше оправдывал себя. Корова повернула к нему лобастую голову и лизнула его прямо в лицо своим длинным теплым языком. Костя вскочил.

«Съели! — мелькнуло у него в голове. — Дядьку съели!»

Он нащупал в кармане зажигалку, вспомнил Марью Кузьминичну, могучую дядину фигуру, и ему стало жалко себя. Он вбежал в дом и закричал:

— Волки! Дядя Харлампий там, где волки! Беда!

Евдокия присела с испугу, точно вместе с племянником вбежали в избу волки, затем кинулась опрометью на улицу, повторяя упавшим голосом:

— Волки! Беда! Беда!

Через десять минут сыновья Никанора Мирзы, Николай и Алексей, на лошадях вскачь неслись в сторону котлована по лунной белой степи. Сзади бежал с ружьем ошалевший от стыда Костя.

* * *

Волки, увидев улепетывающего на лошади Костю, остановились. Лошадь под Харлампием прыгнула в сторону и увязла в снегу. Волки робко направились к Харлампию, забирая ближе к лесу, держась в тени. Харлампий крикнул несколько раз Косте, но тот быстро ускакал. Ему оставалось надеяться на себя. Он вывел взбесившуюся лошадь на дорогу.

Волки обходили Харлампия цепочкой, не глядя в его сторону, будто он их не интересовал. Харлампий пустил лошадь иноходью. Волки осмелели. Харлампий догадался, что совершил ошибку. Передний крупный волк, видать вожак, стал делать громадные прыжки по насту, забирая ближе к лошади. Вот он уже рядом. Харлампий сбросил тулуп, вытащил из-за пазухи сковородку. Волки на тулуп не глянули.