На маленькой планете

Ошалевшая лошадь неслась из последних сил. Волк, опередивший чуть лошадь, вдруг метнулся к Харлампию. Лошадь прыгнула в сторону, заваливаясь на бок, и Харлампий почувствовал, что валится прямо на обходившего с другой стороны волка. Лошадь заржала и, заметив третьего волка впереди себя, на всем скаку встала на дыбы и завалилась на бок. Харлампий увидел под собою волка. Волк взвизгнул, точно собака, тихонько свистнул от боли, когда Харлампий всей своей стокилограммовой тяжестью придавил его. Лошадь рухнула на снег и забарахталась под насевшими волками.

Харлампий задавил волка, на которого упал, и пополз по снегу к дереву. Изредка волки, давясь мясом, смотрели в его сторону и также молча продолжали рвать лошадь. Забравшись на дерево, Харлампий крикнул. Волки подняли головы, но голод брал свое. Харлампий глядел на волков и жалел старую лошадь.

Просидел на дереве полчаса. Занемели руки, ноги замерзли. Он решил сесть на другой сук, но береза вдруг вздрогнула, треснула и, качнувшись, упала. Волки отскочили от лошади, а перепуганный Харлампий быстренько забрался на другую березу. Так прошел еще час. Замерзли руки, ноги. Он оглядывался на село.

Харлампий услышал крик, потом увидел мчащихся верховых. Волки прислушались, несколько раз хапнули мяса и убежали. Харлампия укутали, взвалили на лошадь удушенного им волка и быстро поехали в село.

По дороге встретили Костю. Он, увидев Харлампия целого и невредимого, прицелился в луну и выстрелил в нее из ружья. По рыжему цветку выросло на обоих стволах.

Харлампия привезли к его сестре, Костиной матери. Его знобило; он никак не мог выпить стакан водки, так его трясло. Затем ему растирали грудь и спину. Он отошел, но говорил, что холод еще не вышел изнутри. Костя суетился больше всех. Он натирал водкой спину и грудь, бегал к соседям за гусиным салом. Долго не отходили у Харлампия ноги, но скоро и они пошли краснотой, одни пальцы не слушались, ныли, а через час к ним и дотронуться нельзя было, почернели.

Дядя постанывал и почему-то избегал смотреть на Костю. Костя томился в предчувствии, что дядя начнет его ругать.

— Уля, я тогда сильнее замерз, когда искал твоего Егорчика, — сказал Харлампий. — А ничего не отморозил.

— Мог бы, как и он, замерзнуть, — ответила мать Кости. — Буран был, господи, не дай бог больше такого. Отговаривали: не ходи. А пошел.

— Как же я мог его бросить, — сказал Харлампий. — Если бы раньше спохватились, не замерз бы он. Буран был — настоящий конец света.

Костя вышел в сени, стоял у двери, прислушиваясь к тому, о чем говорил дядя. У него заболела голова. Он то и дело краснел. Его молчание пугало мать и Евдокию. Они смутно догадывались о Костиных переживаниях, но не расспрашивали его.

У Харлампия и Евдокии не было детей, и они настолько привыкли к Косте, что считали его сыном, их воспоминания о прошедшем и мечты о будущем были связаны с Костей. Они его баловали, как могли. Костя знал это. И его теперь мучила совесть.

Он стоял у двери и слушал. Дядя кончил говорить, долго не было слышно ни звука, но наконец раздался громкий его голос:

— Вспотел! Евдокия, вспотел! Теперь все. Прошла простуда. Я когда потею, знаю, что здоровый.

— Слава богу, — проговорила Уля.

— Наконец, — сказала Евдокия. — Слава богу.

Вспотев, дядя решил, что здоров, а раз так, то нужно встать, ходить и заниматься делом, хотя у него сильно болели обмороженные пальцы на ногах.

— Скажи, Уля, отец я Косте? — спросил он.

— Отца нет, значит, ты вместо его, — ответила Уля. — Горе мое. Ему и сорока не было, а замерз.

Она всплакнула. Евдокия начала ее успокаивать. Харлампий оделся и вышел в сени, прихрамывая. Костя отпрянул от двери.

— Ты, Костя? — спросил в темноте дядя.

— Ага, — сказал Костя.

— Пошли в сарай…

Харлампий и Костя направились в сарай. Костя пожимал плечами, недоумевая: зачем это? Дядя зажег лампу в сарае.

— Вот видишь, — сказал он. — Я тебе бадица, дядя по-молдавски.

Костя молча взглядывал на дядю. Он готов был провалиться. У него горело лицо от стыда.

— Я тебе отец, — тихо сказал Харлампий, — Егорчик замерз, значит, я — отец. Я хочу тебя выпороть, кхе. На всю жизнь тебе останется, кхе.

Дядя виновато поморгал, и непонятно было, как он это хотел сделать. Костя смутился и, хотя знал, что ни одного смелого, сильного героя в литературе не пороли, а Костя себя считал таковым и старался им подражать, все же не думал, что искупление вины будет таким. Он опять отчетливо представил, как оставляет в беде дядю, и как ему потом было стыдно и обидно, и как ему теперь будет стыдно всю жизнь, и он не сможет простить себе эту вину.

— На, бей, — сказал он. — Бей, так мне и надо. Бей!

Харлампий опешил. Если бы Костя стал оправдываться, упираться, он бы не удивился и настоял на своем, считая, что проступок не должен оставаться безнаказанным, но тут опешил.

— Бей! — крикнул Костя и заплакал.

— Не буду, — хмуро проговорил Харлампий.

— Бей!

— Не буду, сказал, не буду, — бубнил Харлампий. — Ты уже наказал себя. В следующий раз надо будет убежать, а не убежишь. Вижу.

— Бей! — настаивал Костя.

— Не буду, сказал, не буду. Чего пристал?

— Бей, а то я тебе сам, — заплакал Костя и замахнулся на дядю, всхлипнул и заревел.

— Ты меня извини, — говорил Харлампий, — извини ты меня. Я виноватый. Ты меня извини.

Дядя постоял, глядя на плачущего Костю. У него загорячились глаза, и крупные слезы выбежали из глаз, он не сдержался и второй раз в жизни заплакал. Плакал от радости, зная, что то, что произошло, не повторится.

1968

КРИЧАТ

Роман Шокляев торопился. Его не отпускал с работы бригадир строительной бригады их колхоза, но он, бросив работу, крепко поругавшись со всеми, ушел, потому что спешил к своему другу Скруполеву Николаю. Они вместе собирали автомобиль, и Роман обещал сегодня прийти.

Усталость от работы, от ссоры и духоты сегодняшнего дня подстегивала его; он почти бежал, думая только о том, чтобы успеть вовремя на автобус.

«Если пропустить автобус на восемнадцать тридцать, — рассуждал Роман, взглядывая на зыбистую поверхность реки, — следующий в Серпухов будет в девятнадцать двадцать. Приеду поздно, обещал в шесть часов».

Он шел по извилистому берегу; Ока, круто изгибаясь у тальника, шумно плескалась о берег, и брызги временами долетали до него.

Тропинка свернула в тальник. Он нырнул в духоту тальника, не успел пробежать его, как услышал крик.

— Помогите! — звал кто-то. — Спасите!

Кричали на реке. Но в всплесках, в бульканье воды голос слышался плохо: казалось, будто кричат и не кричат.

В тальнике пахло сыростью и распаренной лозой. Роман прислушался.

Глухо плескалась рядом река, да в Голтенях, его деревне, стоящей на взгорке, пробовали новый движок. Клубки мошек висели в воздухе вокруг него, и от них исходило еле уловимое зудение. А так было тихо.

Он чертыхнулся про себя, словно боясь нарушить тишину, оглянулся на деревню, прищурился на нее, золотистую в прозрачном, сквозном под вечер воздухе, с церковью в центре, с новыми домами, взбежавшими на пригорок, постоял и пошел, задыхаясь от духоты, и не заметил, как углубился в тальник, остановился и в этот момент опять услышал крик:

— Спаси-и-те!

Роман даже присел. У него взмокла спина. «Точно, — подумал он, — кричат. Только этого не хватало. Еле ушел с работы, а тут кричат». Он ринулся напрямик к реке, раздвигая кусты, ступая по хрупкой, трескающейся лозе.

Перед самой рекой тальник поредел, раздвинулся полянками, и вдруг обрезался гальчатым, высоким берегом, о который хлюпались мелкие волны. Здесь река расходилась широко, и вздутая ее стремнина сверкала чешуей бликов.

Никого не было. Роман сплюнул и торопливо зашагал по поскрипывающей гальке, думая, что крик ему показался; взглянув на часы, побежал по берегу, мимо тальника, а когда выскочил на тропинку, снова услышал крик и сразу же заприметил яркую, красную точку на середине реки, за ней, метрах в сорока, выныривающую в желтой шапочке голову. Голова показывалась на миг и исчезала в зыбистой волне.

От крика, оттого, что ему, Роману, придется лезть в воду сейчас, когда торопился и опаздывал, у него опять вспотела спина; он крепко выругался, вспомнив, что это третий случай, когда спасает тонувших, и уже начал торопливо расшнуровывать ботинки, дрыгая ногой и взглядывая на показавшуюся из воды голову. Теперь разглядел, что красный предмет — надувной матрас, с которого, видать, упал кричавший.

— Они отдыхают, а ты их спасай, — сказал он. — Ах, идиотики, ах, видите, какие они? Они купаются, отдыхают… — Он оглянулся, услыхав шум катера, а потом и увидел его, идущего вдоль берега к тонувшему, быстренько зашнуровал ботинки. «Ничего, — вздохнул облегченно Роман, — катер подберет. В следующий раз умнее будет».

Роман посомневался еще немного, решая, ждать ли, когда подберут тонувшего или бежать к автобусу, и нерешительно шагнул в сторону шоссе. «Вот так, — думал он, стуча ботинками по гальке, — пусть спасают другие. Обойдется. Выберется. От черти, тонут, приедут и тонут. Тут крутишься на стройке, как заводной. А они купаются, отдыхают. Какой народ, нарочно, что ли, они такие?» Так, распаляя себя неприязнью к кричавшему, думал Роман и почувствовал, что ему стало от этого легче, свободнее. Он разозлился на кричавшего так, что даже остановился, чувствуя, как устал от волнения, от негодования на тонувшего.

У реденьких кустиков тальника увидал платье, косынку и тапочки. «Женщина, однако», — отметил про себя. Но ему теперь было все равно. Он ощутил, как освободился от тяжести, которая вдруг повисла на его плечах, когда услышал крик.

За кустарником чернело шоссе, и на остановке никого не было. Он сел на скамейку.

Солнце садилось. Над шоссе и в начинавшемся возле лесу погустел, завозился воздух, вверху зарозовело небо, а летевший высоко самолет совсем был красный.

Вскоре показался автобус. В полупустом, душном автобусе, глядя в окно, Роман почти забыл о крике, о реке, обо всем.

День проходил. Окрест было розово от заходящего солнца; солнце будто упало прямо на шоссе и, роняя густой вишневый свет, катилось далеко впереди автобуса по аспидной стрелке дороги, а Роман думал о своем: приедет и скажет, что очень дешево можно купить старый ижевский мотор, вообразил собранную с Николаем машину, и его длинное, костистое лицо, отороченное рыжим пушком, все больше и больше озарялось довольством.

Он сошел на окраине Серпухова и направился к большому деревянному дому, обнесенному высоким забором. Николай был в погребе, расставлял банки с вареньем, которые подавала ему мать.

— Ромка, ты? — спросил тот из погреба. — Привет. Двести пятнадцать банок замордовали варенья! Куркули мы. Да?

Николай вылез из погреба. В его ладном, упругом теле, как всегда, чувствовались сила, свежесть, казалось, глядя на него, что у таких все хорошо и счастье к ним идет не хоронясь. Николаю исполнилось недавно девятнадцать лет, он учился в техникуме, летом работал на автобазе. Однажды, увидев автомобиль, сделанный инженером, решил, что тоже может собрать себе такой, а познакомившись с Романом, который учился в том же техникуме, но на вечернем отделении, увлек и его.

Николай убежал в дом, а Роман сел на табуретку под яблоней и устало глядел на закат. В тишине, в чистом воздухе и закате был тот покой, который настраивает человека на ленивые, неглубокие мысли, и Роман думал о том, как хорошо у Николая, как тому во всем везет: уже на четвертом курсе, а Роман, хотя и старше его на два года, не закончил и второй, потому что преподавательница по физике поставила ему двойку за семестр.

— Что с мотором? — спросил выбежавший из дому Николай.

— Есть на примете. Старый ижевский.

— Работает?

— Зверь! Говорит, даром отдает.

— Врет, — сказал Николай. — Говорит, даром, — значит, врет. Сколько?

— Сто десять рублей.

— Сто десять! Я говорил, врет нахально. Пусть поищет поглупее себя. Так и скажи. Мне с «Явы» почти новый за девяносто дают. Никаких профанаций, заметь. Почему он тебя хотел надуть? Парень ты что надо. Дурак он, видать.

— Не знаю, — засмеялся Роман. — А у тебя благородное лицо.

Николай громко расхохотался и потащил Романа к навесу, где собирали автомобиль. Здесь все было забито тем, что можно достать на свалке металлолома: задние и передние мосты, крылья, баранки. На длинном, из толстых досок столе лежала рама. Ее уже сварили, и синие бугорочки сварки подтверждали это.

— Рама готова, — сказал Николай. — Все почти есть, кроме мотора.

— Да! — ответил восхищенно Роман, проводя рукою по неровным бокам рамы, чувствуя, как от запаха мазута и железа, от одного вида различных частей автомобиля у него закружилась голова.

— Еще что! — радостно говорил Николай. — Еще что! Вот, видал? — достал он приборный щиток. — Видал? То-то же! Сядем на машину и покатим к синему морю. Мы такую краску, Ром, наведем, что все будут оглядываться. Это же прима будет!

У Романа от всего сладко щемило сердце. В словах друга столько было уверенности, легкости и красоты, что нужно быть пнем, чтобы не радоваться и не верить.

Позвали есть.

Мать Николая, полная сорокалетняя женщина, в широком, кое-как перехваченном кожаным ремнем халате, сидела за столом и улыбалась.

— Вот так, — сказал Николай, нанизывая кусочки салата на вилку. — Ешь после тяжких трудов. Ешь, Роман.

— Хорошие вы парни, — вздохнула мать Николая. — Мне бы ваши годы.

— Возьми мои годы, возьми, — согласился Николай. — А чего? Правда, Роман, пусть берет.

На небе сквозь закатный полусвет проступила бледная, еще жидкая луна, и мать Николая мечтательно и удивленно уставилась на нее.

— Я думала, один мой помешался на машине, — сказала она, глядя на луну. — Но оказывается, все. Только подрастет, а уже о машине говорит. У нас на работе на что замечательные люди, золото, но только и слышишь в лаборатории: «Мой сын сошел с ума: машину строит». В деревне этого нет. Вы, Роман, всегда в деревне жили? — спросила неожиданно она.

— А чего?

— Мам, почему ты всегда одно и то же спрашиваешь?

— Как, Коленька?

— В прошлый раз: вы всегда жили? Сегодня: вы всегда жили? А ты, Роман, не поддавайся на провокации. Что там, не люди? В ООН подай жалобу. У нас в группе один так сделал. Хороший такой, отличный парень на учительницу подал жалобу. Ждет ответа.

— Ждет? — спросил Роман и засмеялся. — Ждет?!

— Пусть ждет! — смеялся Николай.

— Точно! — прыснул Роман. — Пусть ждет!

Мать Николая налила им чая. На веранде, где они сидели, было душно.

— Согласись, Коленька, в деревне не то что в городе, — вздохнула женщина. — Там народ непосредственный. Они чувства свои не растратили, как мы. Возьми нашего отца: ушел три года назад и ни разу не написал письма. Там такого нет, Роман? Я, например, рада, что Коленька с вами дружит. Уж вы его не подведете. Не краснейте — это так. Я же вижу. Бывают такие друзья, что, если друг упадет с моста в речку, убегут, оставят в беде. Потом скажут, что ничего не знали и ничего не видели. Вы не такой. Коля мой — тоже.

Романа, когда услыхал это, точно кипятком кто окатил. Он поперхнулся чаем, закашлял, у него свело в груди, вспомнился крик на реке, отчетливо вдруг представил себе все, что произошло, и встал из-за стола.

— Чего ты ерунду говоришь? — обиделся Николай на мать. — Скука, зевать хочется. Пойдем, Роман. Она у меня такая моралистка, прямо классик. Ей бы учительницей работать, а она инженер. Пошли.

У Романа не проходил кашель. Лицо у пего покраснело, а на глазах выступили слезы. Он приседал и кашлял, схватившись за живот, а из головы не выходил случай на Оке. Вдруг катер не подобрал!