Помоги проекту - поделись книгой:
Таков был обычай катехизации — рассказа о содержании Священного Писания, и росы, привычные слушать саги и рассказы о чудесном, были поражены рассказом о трех отроках Эфесских, ввергнутых в горящую печь, но уцелевших. Но слушатели стали требовать въяве демонстрации чуда, чтобы они смогли поверить рассказанному.
Епископу пришлось бросить в костер Евангелие, уповая на Божью помощь. И чудо свершилось — Евангелие осталось лежать невредимым в пепле, не был опалены даже украшавшие застежки кисти. Варвары были поражены и позволили себя окрестить. Где происходило крещение, равно как и имя архиепископа, остается неизвестным (сам текст, описывающий чудо, был составлен лишь в середине X в.).
По-иному писалась история обращения шведов — свеонов в Житии латинского миссионера Ансгария, отправившегося в Швецию в 829–830 гг. в правление франкского императора Людовика Благочестивого гг. несколько ранее неведомого византийского епископа. Он достиг Бирки — главного шведского города на пути из варяг в греки. И там конунг свеонов Бьёрн радушно принял миссионеров и позволил им проповедовать Евангелие на собрании всех жителей Бирки. Правда, среди населения Бирки были пленники-христиане, оказавшиеся в городе после набегов викингов на земли империи Каролингов. Они были рады наконец получить причастие. Но крещение приняли и многие свеоны — среди них градоначальник (префект) и другие знатные люди. Новой пастве нужен был пастырь, и Ансгарий попросил гамбургского архиепископа рукоположить епископа для свеонов. Им стал Гаутберт, которого снабдили всем необходимым для богослужения (миссионерство было дорогостоящим предприятием). Археологи, раскопавшие некрополь Бирки, выяснили, что миссия Ансгария не прошла бесследно, с IX в. у свеонов стал распространяться обряд трупоположения в христианских могилах.
Что касается византийских источников, то неясно, пыталась ли историография Василия и Игнатия приписать себе славу крестителей руси, или, может быть, сама русь, прельщенная крещальными Дарами, готова была не раз принимать миссионеров, возвращаясь затем к своим обычаям.
Глава 5
Вещий Олег и Игорь Старый: языческие князья
1. Поход князя Олега на Царьград
Олег, совершивший следующий, победный поход на Царьград (907 г.), клялся вместе со своей русской дружиной и славянским войском Перуном и Волосом, языческими богами, что будет соблюдать мир с греками. В Царьграде русским послам показывали церковную красоту, но о попытках крещения ничего не говорится. Монах-летописец вслед за греческой хроникой перечисляет зверства, чинимые русью под стенами Царьграда, убийства и сожжение церквей, но добавляет при этом, «елико же ратьнии творят» — списывая разбой на обычаи войны. Когда «льстивые греки» вынесли Олегу отравленные «брашно и вино», тот не принял отравы, чем устрашил греков: «То не Олег, а св. Димитрий, которого послал против нас Бог», — решили греки. Мотив вражеского нашествия как знамения Божьего гнева был здесь своеобразно истолкован русским летописцем. Святой воин Димитрий, который должен был защищать греческий город (как он защитил свой город — Фессалоники) против аваров и славян, был, скорее, На стороне Руси.
Одержав победу, Олег не забыл своих воинов, прежде всего он позаботился о гребцах: сначала он взял дань «на ключ» — на каждую уключину. Богатство и удача — главные достоинства языческого героя, поэтому в глазах народа Олег был провидцем — Вещим. Монаху Нестору пришлось рассказывать легенду о таинственной смерти Олега от коня, чтобы убедить читателей в том, что он не был Вещим — не мог предугадать своей собственной смерти. Это — едва ли не единственный мифологический рассказ в русской литературе, древнейшего периода: христианские книжники не пересказывали мифов — ведь для них это были деяния бесов, которых воплощали языческие боги. Летописцу важно было продемонстрировать, что Олег не был Вещим — то был предрассудок языческой толпы, сам же князь не мог предвидеть даже собственной смерти (каковую ему предсказал наделенный бесовской силой языческий волхв).
О походе Олега ничего не говорится в византийских источниках. Но мы уже знаем, почему греки предпочитали умалчивать об успешных военных предприятиях варваров — они заботились о престиже Богохранимой державы. Зато в 911 г. был заключен мирный договор между греками и Русью. Интересно, что в преамбуле договора стороны обозначаются как «христиане» (это — ромеи-греки) и «вся русь», князья и дружина. «Варвары», однако, силой оружия добились уважения и неслыханных торговых и имущественных льгот в отношениях с империей. Немаловажно, что договор был написан на славянском языке — значит, русские послы (а также князь Олег и княжич Игорь), еще носившие скандинавские имена, уже пользовались славянским — иначе и быть не могло, ведь славяне были не только подданными русских князей, но и союзниками в их войске. Значит, Нестор не случайно писал, что «русский язык и словенский — один есть» — ведь именно он нашел договор с греками в княжеском архиве и включил его в летопись.
В преамбуле договора о греках говорится просто как о «христианах» (но не ромеях — ведь русь звала византийцев «греками»), они противопоставлены «всей руси», которая находится под рукой Олега. Это противопоставление, хоть и в неявной форме, но все же очевидно давало понять, что русь для греков остается «безбожной» — варварской. Летописное предание о походе Олега содержит характерную реакцию на это противопоставление. В войске Олега, в отличие от дружины Аскольда и Дира, были многочисленные славянские «федераты», «вой»: летопись причисляет к ним едва ли не все известные летописцу славянские племена Восточной Европы, платившие дань русскому князю. Очевидно, это предопределило успех самого военного предприятия. Но на обратном пути Олег, заботившийся прежде всего о своих «гребцах» — они первыми получили от греков дань на «уключину», дал руси драгоценные паруса из прочных шелковых паволок, а словенам — из непрочных тканей, так что тем пришлось менять эти паруса на старые — из простой холстины, сетуя на свой низкий статус. Княжеская дружина не могла смириться с тем, что ее, победительницу греков, те по-прежнему считают варварами. Князь продемонстрировал, что у Руси есть собственные варвары, которые не заслуживают богатой экипировки.
Означает ли это, что все опыты общения с христианским миром и крещения прошли без последствий для начальной Руси? Летопись свидетельствует, что это не так. После очередного похода на Царьград, совершенного уже Игорем, в 944 г. языческая русь клянется соблюдать мир на языческом капище в Киеве Перуном, а христианская — в церкви Ильи. Этот летописный фрагмент подвергся в последнее время детальному анализу: Нестор, считал, что русь клялась в церкви, расположенной в Киеве на Подоле, в урочище Козаре (Хазары). Раскопки показали, что церкви Ильи до XI в. там не существовало; анализ договора 944 г. с греками прояснил, что церковь Ильи находилась в Константинополе — в ней клялись послы Игоря, явившиеся в столицу Византии.
2. Языческое право. Игорь — князь-волк
Наследник Вещего Олега стал продолжателем его деяний — он подчинял себе славянские племена, в том числе древлян, которых Нестор описывает как дикое племя, живущее в лесах «зверинским образом». Совершил Игорь и поход на Царьград. Но этот поход не был таким успешным, как победоносное предприятие Олега. И договор с греками, который заключил Игорь в 944 г., не был таким выгодным, как договор Олега.
Дружинники Игоря — русь — также клялись перед идолом Перуна, но часть дружины уже ходила на присягу в церковь Ильи в Царьграде. Обещая соблюдать мир с греками, русские дружинники произносили характерное заклятье: нарушивший мир будет поражен собственным оружием.
Но дружину Игоря заботило другое — она вернулась из похода, не приобретя тех богатств, о которых рассказывали легенды, связанные с именем Вещего Олега. Чтобы утолить алчность дружины, Игорь отправился за данью к древлянам. Князь уже долго кормился в их земле и дважды собрал дань, но ему было мало. Древляне прислали послов к князю с напоминанием, что он уже взял все, что ему полагалось. Но Игорь, распустив большую часть дружины по домам, с малой дружиной решил собрать еще дани. Тогда древляне поднялись с оружием и напали на князя. Греческий историк Лев Диакон рассказывает, как они казнили захваченного в плен Игоря: его привязали к двум согнутым деревьям и, отпустив их, разорвали князя на части.
Затем восставшие отправили послов в Киев к вдове Игоря княгине Ольге: ее скандинавское ийя означало то же, что и имя Олега — «Священная, Вещая», и эта дама во многом оправдала свое прозвание. Послы обратились к ней со словами:
«Мы убили русского князя, потому что он, как волк, похищал и грабил наше имение. Наши же князья — добрые пастыри, они «распасли» Древлянскую землю. Пойди замуж за нашего князя».
Современному читателю такое предложение покажется диким. Но Ольга, хотя и строила коварные замыслы, не подала виду, что она оскорбительна. «Моего мужа уже не воскресить», — сказала она и велела древлянам готовить сватов.
Вспомним, что древляне жили племенным строем и по племенным обычаям должны были возместить русской княгине нанесенный ущерб. Они не считали себя подлыми убийцами — ведь они сами заявили о том, что казнили Игоря. И эта казнь произошла после своеобразного судебного разбирательства, когда древляне постановили, что Игорь — не законный князь, а волк — преступник. Волком именовался изгой — живущий в лесу, вне человеческого общества. Волками становились и берсерки — неистовые воины, сражающиеся без правил убийцы.
3. Месть Ольги
Но иным представление о праве было у киевской княгини Ольги. Она лишь прикидывается, что следует племенным обычаям. Древлянам же говорит, чтобы наутро явились к ней с почестями. Когда она пришлет за ними к их ладье, пусть скажут ее людям, что не желают идти ни пешком, ни на конях, но их должно нести на княж двор прямо в ладье. Сама же княгиня велит тем временем копать глубокую яму возле ее Теремного двора. Когда киевляне пришли к древлянским сватам и сказали, что княгиня зовет их на великую честь, те заставили жителей Киева нести их в ладье, и горожане стенали, притворно сетуя на свою неволю. Но когда гордых послов низринули в яму, Ольга подошла к ним и спросила, довольно ли с них чести. Те отвечали, что хуже им, чем было Игорю принимать смерть. Ольга же велела закопать их живыми.
Но княгиня не насытилась местью и послала в Древлянскую землю. Она потребовала к себе следующего посольства, иначе не пустят ее киевляне за древлянского князя. И снова древляне отправляют своих лучших мужей к киевской княгине. Ольга же велела истопить баню, и когда древлянские сваты отправились мыться, заперла двери и сожгла их в бане.
Княгиня же вновь послала к древлянам и приказала им сварить меду, чтобы она могла прийти и справить тризну по Игорю. Древляне приготовили много питья — они знали русский поминальный обычай. Ольга пришла с малой дружиной и плакала у могилы Игоря в Древлянской земле. Тут древляне заподозрили недоброе и спросили, где сваты, которых они посылали прежде. «Идут с дружиной моего мужа», — спокойно отвечала Ольга. Древляне тоже успокоились и перепились на поминках. Тогда княгиня приказала своим отрокам-дружинникам перебить древлян — так погибло пять тысяч человек.
Ольга же вернулась в Киев и собрала там войско: малолетний сын Игоря Святослав со своим дядькой и воеводой сопровождали княгиню в походе на древлян. Святослав начал битву, бросив копье в сторону врагов — так посвящали противников в жертву богу войны. Но князь был еще мал, и копье упало у ног коня. Русская дружина ринулась на древлян, те были разбиты и заперлись в своем городе Искоростене. Тут их ждала последняя месть Ольги. И осажденные, и осаждавшие изнемогали от войны, и Ольга обратилась к древлянам с притворной речью. Она уже трижды отмстила за мужа — теперь княгине нужна лишь малая дань. Она просит у древлян лишь по три голубя да по три воробья от каждого двора, — ведь больше имущества у осажденных и нет. Древляне порадовались малой дани, но Ольга велела раздать птиц воинам и привязать к каждой горящую ветошь. Птицы полетели к знакомым крышам, и Искоростень запылал.
Так Ольга отмстила за мужа и покорила древлян, возложив на них тяжкую дань. Государственное право приходило на смену племенному. Но летописные легенды о мести Ольги напоминают нам сюжеты архаического эпоса. Ольга использует для отмщения погребальные ритуалы — погребение в ладье и тризну, а также сожжение врагов, правда, не в пиршественной палате (как в германском эпосе), а в бане.
Глава 6
Крещение княгини Ольги и язычник Святослав
1. Крещение Ольги
Игорь, как и Олег, оставался язычником — его смерть у восставшего славянского' племени древлян, языческая тризна (и могила — курган) подробно описаны Нестором. Совершившая страшные языческие поминки по мужу вдова Игоря Ольга, расправившись с древлянами (принеся их в жертву на похоронах), осознала необходимость не только правовых реформ, но и реформ религиозных. Религия и право не были разделены в архаический период истории — недаром религия именовалась в Начальной летописи Законом. Ольга отправилась в Царьград не только для того, чтобы уладить отношения с Византией после смерти мужа: там, по летописи, она приняла крещение от самого императора Константина Багрянородного. Дата этой поездки вызывает споры, летописный рассказ окрашен легендами: по летописи, Ольге должно было быть не меньше 60 лет, но император прельстился ее женской красотой, предложив ей брак. Константина можно было заподозрить здесь во «льстивости» (в чем постоянно упрекали греков и русские, в том числе сам летописец, и латыняне) — ведь император был женат. Но Ольга не прельстилась столь престижным замужеством: она настояла, чтобы император сначала крестил ее. Константин выполнил просьбу, но когда он напомнил об ожидаемой благодарности, Ольга ответила «каноническим» отказом: брак между крестными отцом и дочерью был запрещен. Сластолюбцу пришлось признать, что его крестница «переклюкала» (перехитрила) царя; тому пришлось отпустить Ольгу со многими дарами и благословением патриарха. Благочестивое хитроумие свойственно многим библейским героям. Авраам, укрывшийся от голода в Египте, вынужден был отдать в дом фараона красавицу Сарру, выдав ее за свою сестру: Господь поразил фараона, и тот призвал Авраама, упрекая его во лжи — ведь Сара была женой праотца. Но Авраам не лгал: Сарра была и сестрой ему. Так или иначе, при крещении Ольга получила христианское имя жены Константина — Елены.
В истории отношений Востока и Запада, особенно в истории дипломатических браков, возраст партнеров не играл решающей роли. Карл Великий, короновавшийся императорской короной в Риме в 800 г., стремился обустроить свои отношения с восточной Ромейской империей, предложив брак правившей тогда в Византии императрице Ирине: предполагаемым партнерам было за 50. Утопическому плану единения двух империй не суждено было сбыться: Ирина была свергнута и отправлена в ссылку.
В книге «О церемониях византийского двора», составленной Константином Багрянородным, подробно рассказывается, как Ольге и ее придворным дамам, послам и купцам дважды был устроен торжественный прием императором и императрицей. Оказанные Ольге почести не были случайными: Византия нуждалась в поддержке Руси, ей нужны были опытные воины, привычные к далеким походам. Ольга, очевидно, стремилась подтвердить мирный договор 944 г., дававший торговые и иные льготы Руси в Византии. Но о крещении княгини ничего не говорится.
Из книги следует при этом, что в свите Ольги был священник (княгинин духовник?) Григорий, в императорском дворце уже несли службу крещеные росы, а погребения первых христиан, датируемые серединой X в., археологи находят не только в Киеве, но в Гнёздове под Смоленском — крупнейшем русском погосте, контролировавшем переход с Днепровского речного пути на Волховский. Сходные погребения середины X в. с такими же «греческими» равноконечными крестами обнаружены в начале великого пути из варяг в греки — в скандинавском городе Бирка в Средней Швеции. Интересно, что большая часть таких крестов найдена в богатых женских погребениях, часть которых могла принадлежать дамам, сопровождавшим Ольгу в Царьград. Это не свидетельствует, конечно, о «феминистическом» начале христианства в Восточной и Северной Европе: кресты входили в состав женских ожерелий, мужчины могли не носить крестов-тельников. Хотя предполагают, что у знатных дам было особое стремление покончить с языческим прошлым, ведь по варварским обычаям руси и варягов (восходящим к индоевропейской древности) верная жена должна была последовать на тот свет за мужем. Однако для истории начального христианства на Руси это разделение «мужского» и «женского» оказывается все же симптоматичным.
Хитроумная Ольга осталась, однако, недовольной визитом в Царьград. Летопись сообщает, что когда в Киев к княгине явились греческие послы, она не велела сразу принимать их, но оставила стоять в киевской гавани, как и ей пришлось дожидаться приема в Константинополе. Послы напоминали Ольге о дарах, полученных в Царьграде, а в обмен просили воев в помощь — о боеспособности руси греки знали не понаслышке. А конфликты с арабами требовали привлечения все новых воинских контингентов, способных драться на море и на суше. Видимо, от Византии Ольга ждала большего, ибо не преминула обратиться к дипломатической игре.
«Продолжение хроники Регинона Прюмского», составлявшееся в Немецком королевстве, сообщает под 959 г. о том, что «послы Елены, королевы ругов (немцы по созвучию отождествляли русь с германцами-ругами, обитавшими на Дунае в середине 1-го тыс н. э.), крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников». То, что не сделали Константин Багрянородный и его сын Роман, правивший с ноября 959 г., должен был сделать Оттон I, благо он претендовал на то, чтобы восстановить Западную Римскую империю, подобно Карлу Великому. Епископ Адальберт (который, возможно, и был автором «Продолжения хроники Регинона») отправился на Русь лишь на следующий год, и Оттон «снабдил его всем, в чем он нуждался»[9].
Эти сведения вызвали длительную дискуссию о времени и обстоятельствах крещения Ольги. Летописная дата ее поездки в Царьград — 955 г. — не удовлетворяет историков, ибо если верить дате, вычисляемой на основании греческого трактата (обрядника) «О церемониях», то Ольга была принята в Царьграде 9 сентября 957 г. В литературе распространилась гипотеза о двух поездках Ольги в Константинополь: одна состоялась в 946 г., когда княгиня сразу после смерти мужа должна была подтвердить условия мира, продиктованные Игорем грекам в результате похода 944 г., но первая поездка была не вполне удачной, а во время второй Ольга приняла крещение. Но в таком случае почему в ее свите, согласно византийскому обряднику, уже был священник? Кроме того, в том же обряднике Ольга названа еще своим скандинавским языческим именем — Хельга. Наконец, немаловажным для церемониала обстоятельством было устройство стола во время приема — с единоверцем можно было делить трапезу, иноверцу нужен был отдельный стол. Ольга была удостоена совместной трапезы с самой императрицей, значит, по крайней мере на момент приема она была крещена. «Официальным» же именем правящих русских князей и в христианское время оставалось «светское» — языческое.
Когда же могла креститься Ольга? Предположительно ответить на этот вопрос позволяет история с крещением ее внука — Владимира Святославича, о котором речь пойдет ниже. Уже в древнерусской традиции не прекращались споры о времени и месте его крещения. Дело, видимо, было в том, что сам акт принятия христианства в Средние века проходил две стадии, первая из которых — «оглашение», намерение принять крещение после катехизации и следовать христианским обычаям; «оглашенные» могли присутствовать на богослужении, но не допускались к участию в литургии. Вероятно, Ольга заявила о своем намерении креститься перед поездкой в Царьград, благо в Киеве был священник — ведь в среде русской дружины Игоря уже была христианская община.
Христианка Ольга, удостоившись чести стать «дщерью» императора, однако, не смогла крестить всю Русь, ибо ее сын Святослав, князь-воин, не препятствуя крещению отдельных семей, намеревался продолжить завоевательную политику предков. Не случайно немецкие миссионеры сетовали на то, что намерения Руси принять христианство оказались притворными — епископу Адальберту едва удалось бежать от преследования язычников.
Почему Ольга обратилась к королю Оттону, а не к папе? Очевидно, на Руси знали о зависимости папского престола от возвышающихся немецких королей, равно как и о деятельности миссионеров Гамбургской архиепископии, которая не прекращалась после упомянутой миссии Ансгария на Севере и Востоке Европы.
Казалось бы, стремление Ольги к введению христианства на Руси должно было встретить сочувствие в Царьграде, но, по летописи, Ольга осталась недовольной результатами визита. Недаром поначалу она отказала прибывшим в Киев греческим послам в отправке «воев» на помощь Византии. Более того, она отправляет в 959 г. послов к германскому королю Оттону I, сопернику Византии, с просьбой прислать на Русь епископа и священников. Вероятно, греки не усердствовали в устройстве самостоятельной русской церкви, и не только потому, что греческая церковь (в отличие от латинской) вообще не усердствовала в миссионерской деятельности среди далеких от ее границ «варваров». Сама Ольга, наследница той правовой традиции, которая основывалась на договорах Руси с греками — с позиции силы, явно не готова была признать себя вассалом империи, занять то место, которое отводила Русскому государству и другим «варварским» государствам официальная византийская доктрина «содружества народов».
Германская миссия епископа Адальберта (961 г.), однако, закончилась неудачей, которая не в последнюю очередь могла быть предопределена политическими амбициями германской церкви и имперскими амбициями короля — видимо, у автора «Продолжения хроники Регинона» были основания упрекать Ольгу-Елену в лицемерном намерении назначить ее народу епископа. Русь в. политическом, экономическом и культурном отношении оставалась ориентированной на Византию: возможно, поэтому усилия немецких миссионеров встретили сопротивление не только среди языческой части русской дружины, но и среди киевских христиан, придерживавшихся восточнохристианского обряда.
2. Воинственный князь Святослав
Христианство с проповедью мира было чуждо князю и его дружине: Святослав разгромил Хазарию и собирался утвердить центр своей новой державы на Дунае, взимая дань с Византии и окрестных христианских земель. Формально поход 968 г. начинался в интересах Византии: Святослав атаковал Болгарию, находившуюся в конфликте с империей. Одновременно эта кампания задевала и интересы формирующейся Западной Германской империи — главной геополитической соперницы Византии.
Византийский историк Лев Диакон, описывающий войны Святослава на Балканах, с ужасом рассказывает о жертвоприношениях, которые совершали тавроскифы или скифы, как называл он русь: ночью после битвы с ромеями «скифы» вышли из укреплений, чтобы подобрать и похоронить своих мертвецов; «они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин». Этот воистину варварский обычай известен у многих народов мира: убитые на похоронах должны были сопровождать умерших на тот свет в качестве слуг. Поэтому сами русские предпочитали смерть на поле боя плену, чтобы не оказаться рабами в загробном мире. Истребление пленных напоминает описание (начиная с Фотия) убийств, чинимых росами под стенами Царьграда.
Смысл последующих обрядов, столь же жутких, менее ясен: русские задушили несколько младенцев и петухов, утопив их в Истре — Дунае. Сходный обычай описывал ученый император Константин Багрянородный в другом своем трактате — «Об управлении империей», рассказывая о пути русй из Киева в Константинополь. Миновав днепровские пороги и угрозу печенежского набега, росы устрайвали жертвоприношение на острове Хортица, чтобы выяснить, насколько удачным будет путешествие: там рос огромный дуб, вокруг которого росы втыкали стрелы (ритуал, связанный с громовником Перуном), а потом бросали жребий о жертвоприношении петухов — зарезать их и съесть или отпустить живыми. Видимо, с гаданием о грядущем были связаны и страшные ночные жертвоприношения не только петухов, но и младенцев («чистая» жертва) на Дунае.
«Тавроскифы и теперь еще, — заключает Лев Диакон, — имеют обыкновение разрешать споры убийством и кровопролитием. О том, что этот народ безрассуден, храбр, воинствен и могуч, он совершает нападения на все соседние племена, утверждают многие: говорит об этом и божественный Иезекииль: Вот я навожу на тебя Гога и Магога, князя Рос»[10].
Сама смерть разбитого на Дунае греками князя (описанная Нестором) показала, насколько он следовал своей воинской максиме: «Мертвые сраму не имут». Он принял героическую смерть на днепровских порогах, отправившись в печенежскую засаду, — так этот князь, следовавший обычаям викингов, мог достигнуть воинского рая (Вальхаллы).
Ольга не смогла уподобиться своей святой патронессе — Елене, матери Константина Великого, крестившего Римскую империю: для Руси вторым Константином стал не ее сын — закоренелый язычник, а внук — Владимир.
Ольга, став первой христианской правительницей Руси, отказалась от традиционных языческих «ценностей». Княгиня, расправившаяся с древлянами на тризне по мужу и насыпавшая курган над его могилой, после крещения «заповедала не творити трызны над собою». В раннем списке Жития Ольги (XIII–XIV вв.) княгиня завещает Святославу «погрести ся с землею равно» — не насыпать кургана по языческому обычаю.
Русь не стала христианской, но внешняя политика Ольги была успешной — великие державы стали соперничать, претендуя на союз с Русью, как с равной христианской страной. Но серьезные трудности с распространением христианства возникли у Ольги внутри Руси, в самом Киеве и даже в собственной семье.
Попытка Ольги обратить в христианство сына Святослава встретила отпор у князя, воспитывавшегося дружинниками отца: Святослав ссылался на сопротивление дружины, которая «смеятися начнуть», если князь один примет новую веру. В летописном рассказе Ольга находит исторически верный аргумент: «Аще ты крестишися, вси имуть то же створити». Действительно, дружина, ориентированная на социальные («вассальные»), а не родоплеменные связи, быстро усваивала новые ценности, особенно если их придерживался сюзерен — так было с крещеными «росами», служившими императору в Константинополе, так повела себя дружина и при Владимире Святославиче. Однако Святослав предпочитал традиционную систему воинских ценностей, которая соответствовала его целям не менее традиционной для Руси экспансии — разгрому Хазарского каганата и вторжению на Балканы. Во время балканских походов Святослава Ольга оставалась правительницей Руси и воспитывала трех своих внуков: Ярополка, Олега и Владимира. Крестила ли их Ольга тайно от отца, сказать трудно, но гипотезы, особенно относительно христианства старшего, Ярополка Святославича, распространены в современной историографии.
Ольга умерла 11 июля 969 г. Летописец помещает посмертный панегирик Ольге, которую разрешил по-христиански похоронить ее сын, вернувшийся с Балкан, чтобы отогнать осадивших Киев печенегов. «Радуйся, русское познанье к Богу, — обращается к почившей княгине Нестор. — Си первое вниде в царство небесное от Руси, сию бо хвалят русские сынове аки началницу: ибо по смерти моляше Бога за Русь».
Но жизнь Русской земли продолжалась, и Святославу, не желавшему сидеть в Киеве, а мечтавшему о новой столице — Переяславце на Дунае, которая должна была стать центром его новой земли, нужно было сначала урядить Русскую землю. Старшего сына Ярополка он оставил в Киеве, среднего — Олега — отправил в Древлянскую землю, где погиб его отец Игорь, младшего, сына Ольгиной рабыни ключницы Малуши Владимира, уговорили пойти к себе новгородцы, угрожая призвать князя со стороны. Новгород, первая столица Руси, стала периферией Русской земли.
После смерти Святослава в 971 г. между наследниками князя на Руси начинается распря. Дружинник Ярополка — сын воеводы Свенельда — вторгается во владения Олега, и древлянский князь велит убить его. Тогда Ярополк ради мести нападает на брата, и Олег погибает. Испугавшийся Владимир бежит из Новгорода за море к варягам, а Ярополк отправляет своих посадников в Новгород и остается править один на Руси.
Но Владимир возвращается с варягами, идет из Новгорода с войском из варягов, словен, кривичей и чуди сначала на Полоцк, потом на Киев и в 978 г. овладевает им. Варяги убивают Ярополка и требуют у нового князя «откупа» с захваченного ими Киева. Владимир же не дает им денег, а отправляет в Царьград на службу к византийскому императору (предупреждая его о злокозненности наемников): варяги становятся на Руси враждебными чужаками.
Владимир не случайно пошел на Полоцк перед тем, как двинуться на столицу Руси. Ведь Полоцк был городом кривичей, а земля кривичей, участвовавших в призвании варягов, должна была подчиняться русскому — новгородскому князю. В Полоцке правил самостоятельно варяг Рогволод, и Владимир хотел решить дело миром, посватавшись к его дочери Рогнеде. Но Рогнеда мечтала о браке с Ярополком: она помнила, что Владимир был сыном ключницы, и не желала «разуть робичича» — снимать обувь с сына рабыни перед брачной ночью (таков был древнерусский свадебный обычай). Владимир взял Полоцк силой, убил Рогволода и принудил Рогнеду к замужеству. В позднейшей летописи рассказана красивая легенда о Рогнеде, прозванной Гориславой, которая, уже родив княжича Изяслава, не могла простить Владимиру насилия — она хотела убить спящего князя. Владимир хотел было расправиться с гордой женой, но та дала меч в руки младенцу Изяславу, чтобы он заступился за мать. По совету бояр князь вернул Рогнеде ее «отчину» — Полоцк, но с тех пор, пишет летописец, Рогволодовы внуки поднимают меч против потомков Владимира.
Глава 7
Был ли христианином Ярополк Святославич
1. Бруно Кверфуртский — миссионер
Хотя русские источники ничего не говорят о христианстве при Ярополке, история христианской общины на Руси при Игоре и Ольге вдохновляет на поиски свидетельств ее существования в 970-е гг. Назаренко обратил внимание на составленное в первой трети XI в. латинское Житие блаженного Ромуальда о явлении миссионера на Русь, где правили три брата. Этот миссионер — Бруно (Бонифаций) Кверфуртский, прославленный своей поездкой к печенегам при Владимире Святославиче в начале XI в. (о которой еще пойдет речь), но в Житии Ромуальда ему приписывается крещение русских. И хотя еще знаменитый историк русской церкви Голубинский считал этот рассказ «баснословным», традиции отечественной историографии, часто усматривающей за литературным мотивом «исторические факты», позволяют и мотив трех братьев соотнести с летописным известием о трех Святославичах[11].
Итак, Бруно в монашеской одежде является к «королю Руси» и проповедует Слово Божие, стремясь повторить подвиг мученичества епископа Войтеха-Адальберта, принявшего смерть во время миссии у язычников-пруссов; «король» же, увидев нищего монаха, подозревает его в том, что он просто попрошайка, и предлагает ему богатство, лишь бы тот отказался от своего «суесловия». Монах тогда облачается в епископские одежды. Переодевание лишь усугубляет подозрения язычника и тот велит устроить миссионеру испытание — разжечь два костра, усадив его между ними. Если огонь не причинит Бруно вреда, русь уверует в его Бога. Миссионер в облачении и с кадильницей обошел пламя, затем ступил в огонь, но при этом не опалился ни один его волос. Потрясенные язычники бросились к ногам святого мужа.
Желающих креститься было так много, что миссионеру пришлось погружать целую толпу в близлежащее большое озеро. Сам же король решил оставить все королевство сыну и последовать за Бруно, чтобы слушать его проповеди. Живший с королем его брат не пожелал принять крещение, и король убил его, лишь Бруно покинул двор. Третий же королевский брат разгневался на миссионера и, когда тот явился к нему проповедовать христианство, велел схватить Бруно и обезглавить его. Злодей намеревался убить и брата вместе со свидетелями его обращения. Убийцу немедленно настигла кара — он ослеп, а видевшие преступление окаменели. Так и застал их король: прежде чем творить суд, обращенный решил помолиться Богу. Молитва помогла, и вновь обретшие чувства убийцы обратились к истинной вере. Над телом мученика была воздвигнута церковь.
Житие было составлено под влиянием миссионерских подвигов Войтеха-Адальберта. Расхожие сюжеты агиографических повествований уже знакомы читателю: огонь не опасен святости, врагов святого поражает внезапный недуг и т. п. Вражда двух русских правителей-братьев, один из которых — неофит, а другой — упорствующий язычник, не находит соответствия в летописной истории. Интересны при этом собственно «языческие» мотивы повествования. Очистительная сила огня известна всем народам мира, в том числе языческой Руси: недаром там господствовал обряд трупосожжения — очищения от смерти. Широко был распространен и обычай «очищать» подозрительного чужеземца, пропуская его через огонь. Этого требовали и первые ордынские ханы, когда они принимали явившихся на поклон русских князей. Но более всего история о двух испытательных кострах напоминает текст одной из песен скандинавской дохристианской традиции.
2. Испытание проповедника: Речи Гримнира и языческий катехизис
В знаменитой песни «Речи Гримнира», включенной в сборник мифологических песен «Старшая Эдда», рассказывается, как супружеская пара высших богов — Один и Фригг — покровительствовала двум братьям-конунгам. Фригг очернила перед Одином его любимца Гейррёда, обвинив его в скупости (мотив богатства присутствует и в Житии). Один не может смириться с этим и бьется об заклад с женой, что это — клевета. Он сам берется испытать гостеприимство своего питомца, прикинувшись гостем-незнакомцем.
Тем временем Фригг отправляет свою служанку Фуллу предупредить Гейррёда, что к нему явится злой колдун, и распознать его можно по тому, что собаки не станут нападать на него. Конунг был радушен и гостеприимен, но колдуна, явившегося к нему в синем плаще (мотив убогого убранства), Гейррёд велел схватить. Когда же тот назвался колдовским именем Гримнир — «Скрывающийся под маской» — и не пожелал о себе рассказывать более, конунг приказал пытать его, посадив между двух костров — подвергнув очистительной силе огня — и не давая пищи и питья. Так Гримнир провел восемь ночей, а Гейррёд поневоле подтвердил обвинение Фригг.
У конунга был юный сын, которого Гейррёд назвал Агнаром в честь брата. Мальчик дал Гримниру напиться из полного рога и сказал, что отец поступает плохо, ибо пытает невинного — уже плащ гостя стал тлеть от огня.
Тогда Гримнир заговорил, предрекая счастье Агнару за глоток влаги — он будет властителем воинов. Далее скрывающийся под колдовским плащом бог начинает повествовать об открывающемся ему видении — он видит священную землю богов-асов и духов-альвов и чертоги богов, собственную Вальхаллу и мировое дерево Иггдрасиль со всеми их обитателями, колесницу Солнца, которую тащат усталые кони, Имира, из тела которого создан мир, все лучшее, что есть в мире богов — воспроизводит языческий «катехизис».
Среди сокровенных знаний, которыми владеет только Отец всех богов, Один называет число асов и альвов, а также прозванья богов, описывает свой рай — Вальхаллу и грядущий конец света. Этот «катехизис» воспроизводил старик-нищий на пиру у Гейррёда, и слышать его мог только пожалевший измученного старика юноша Агнар. Удачлив тот, кто моясет разобрать эти вещие слова, и обречен тот, кто не смог распознать Одина.
Для христианского жития огонь костра — не средство достижения шаманского транса, к которому был склонен Один, а способ продемонстрировать чудо истинной веры.
В деяниях трех Святославичей нет ничего христианского: они ведут себя как все раннесредневековые правители, которые забывали о братской любви, когда речь шла о дележе владений. А. В. Назаренко видит в брате короля, который живет в отдалении, Владимира, сидящего в далеком Новгороде. Тогда ближний брат — Олег, сидящий в древлянском правобережье Днепра и убитый Ярополком во время распри. Летописец, однако, рассказывает и о могилах Ярополка и Олега, как он рассказывает о курганах языческих князей. Правда, в то время князей уже не сжигали, ни на Руси, ни на севере Европы: под курганом устраивают просторные покои (погребальную камеру) с многочисленным инвентарем: нам известно об этом, потому что в 1044 г., по летописи, Ярослав Мудрый велел раскопать кости своих предков и окрестить их. Значит, князья Ярополк и Олег Святославичи не были христианами. Зато рассказ о крещении толпы язычников в озере напоминает летописное повествование о крещении киевлян в Днепре в 988 г.; очевидно, сюжет Жития Ромуальда сложился уже после крещения Руси при Владимире.
Голубинский справедливо усматривал в этом и подобных ему сюжетах отражение знакомого нам соперничества между латинской и греческой церквами: «латыняне» претендовали на первенство в обращении Руси, связывая его с известными и бывавшими на Руси миссионерами — Бруно или Олавом Трюггвасоном (о котором речь пойдет ниже).
3. Язычник или христианин?
Тем не менее в историографии интенсивно обсуждается проблема крещения Ярополка, его христианского имени и т. п. Основанием для этого служит информация, содержащаяся в поздней Никоновской летописи, составленной в XVI в., когда летописцы стремились дополнить древнее летописание на основании известных им средневековых хроник. Иногда сведения о событиях, происходивших в княжение, скупо освещенное древними летописями, составлялись по аналогии с деяними князей, описанными более подробно. Так, о княжении Ярополка под 979 г. говорится, что к нему пришли послы от греческого царя «и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его». В то же лето, говорится дальше, к Ярополку пришли послы из Рима от папы. Ни об этих посольствах, ни о крещении Ярополка не говорится в других источниках. Правда, в генеалогии швабского рода Вельфов сохранилось смутное предание о браке дочери графа Куно и некоего «короля ругов» — Руси. Куно был свойственником Оттона I и Оттона И, современника Ярополка: если считать, что его дочь вышла за Ярополка и в связи с этим прибыло посольство из Рима, то естественно полагать, что русский князь принял крещение (по римскому обряду) и христианское имя (Петр, как полагает в недавней работе Назаренко). Тогда в геополитическом раскладе 970-х гг. киевский князь оказывался естественным союзником императора Оттона, его же новгородский соперник Владимир должен был тяготеть к союзу с противником Германской империи, Чехией: это тем более правдоподобно, если учесть, что среди жен Владимира, перечисленных «Повестью временных лет», упоминается чешка. Но если состоялся «дипломатический» брак между союзными династиями, то и Владимир должен был принять крещение лет за 15 до крещения Руси (иначе за него не отдали бы «чехиню»). Это заставило бы переписывать всю летописную историю русского христианства.
Еще более сомнительный источник, чем Никоновская летопись, представляет собой «История Российская» Татищева. Там историк, основывающийся на упомянутой Иоакимовской летописи, утверждает даже, что Ярополк «нелюбим есть у людей, зане христианом даде волю велику». Официозный историограф стремился продемонстрировать легитимность захвата Владимиром княжеского стола у брата, не любимого народом. Теми же словами он описывает вокняжение Владимира Мономаха в 1113 г., только его предшественник киевский князь СвятопоЛк якобы дал волю уже не христианам, а евреям[12]…
Иоакимовская летопись вообще опускает описание языческого периода в деятельности Владимира, рассказывая лишь о крещении Руси и Новгорода.
Но Владимира до знаменитой женитьбы на царевне Анне нельзя было заподозрить в заключении христианского брака. Летописец сетовал, что князь был одержим похотью и держал множество жен и наложниц в подвластных ему городах и селах — их число было равно числу наложниц библейского Соломона. Среди них были болгарыня и даже греческая монахиня, которую привел с Балкан Святослав и сделал наложницей Ярополк: от нее родится зачатый Ярополком Святополк Окаянный (греховный сын двух отцов). Гарем Владимира напоминает о рассказе о правителе Руси, переданном Ибн Фадланом:
«Русский князь не имеет никакого другого дела, кроме как сочетаться с девушками, пить и предаваться развлечениям. У него есть заместитель, который командует войсками, нападает на врагов и замещает его у его подданных».
Здесь же арабский дипломат описывает и быт хакана, или «большого хакана» хазар, который является на глаза подданным лишь раз в четыре месяца и обитает со своими женами и наложницами во дворце, доступ в который открыт лишь для его заместителя, именуемого хакан-бех. Очевидно, языческие русские правители подражали быту восточного владыки (поскольку они претендовали на его власть) и брали в наложницы женщин покоренных ими народов.
Владимир Святославич присоединяет к своему гарему полоцкую Рогнеду и наложниц убитого брата Ярополка. Добившись единовластия в Русской земле, князь приступает к ее внутреннему обустройству. Первой задачей, согласно летописи, оказывается поиск религии, которая могла бы объединить разноплеменные земли. В 980 г. князь учреждает в Киеве языческий пантеон из шести разноплеменных богов.
Глава 8
Что такое язычество
Язычеством древнерусские книжники называли верования разных племен — «языков», не знавших библейского учения о едином Боге. Другое древнее название язычников — «поганые». Князь Владимир установил в Киеве деревянные статуи многих богов: Перуна с золотым усом и серебряной головой, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла (Семаргла) и Мокошь. Для христианского летописца они, конечно, не были богами — это были лишь деревянные идолы, в которые могли вселиться бесы. Поэтому летописец ничего не рассказывает об этих богах, а русские книжники не пересказывают языческих мифов: для них все это — бесовщина.
1. Ибн Фадлан об обычаях Руси
Поэтому о древнерусском язычестве мы можем судить по преимуществу по свидетельствам иностранных авторов (хотя и те любили сравнивать обычаи руси с обычаями других язычников — вспомним отождествление росов и тавроскифов). Арабский путешественник, отправившийся в Восточную Европу — на Волгу — с посольством самого багдадского халифа, чтобы обратить в ислам волжских болгар, Ахмед Ибн Фадлан встретил недалеко от столичного города Болгара людей, прибывших по торговым делам и зовущихся русами. Он с изумлением описал поразившие его языческие и варварские обычаи.
Его изумление вызывали не только религиозные обряды, но и быт этих русов. Он видел, как целой дружине молодцов сопровождавшая их девица подносила одну лохань, и те по очереди умывались и вычесывали туда волосы, не меняя воды. «Воистину, они — грязнейшие из тварей Аллаха!» — восклицал обязанный блюсти чистоту мусульманин.
Рассуждения о чистых и нечистых народах (поганых) народах свойственны средневековым авторам. Иноверцы кажутся нечистыми, и русский летописец упрекает в «нечистоте» как раз мусульман.
Конечно, для жителя Багдада, унаследовавшего древнюю традицию использования бань с паровым отоплением, это казалось дикостью. Но современные этнографы отмечают, что этот обычай — умываться «снизу» — из таза — не свойствен народам Восточной Европы, в том числе славянам — они использовали рукомойник, но присущ народам Европы Северной. Мы уже говорили о том, что русью (русами) называли себя на Востоке норманны-викинги, «гребцы», плававшие там по рекам. На своих ладьях русы приплыли и в Болгар, чтобы торговать.
Чтобы заручиться помощью в торговле, русы стали приносить жертвы — поначалу мелкие приношения: хлеб, мясо, лук, молоко и некий алкогольный напиток, который араб называл набизом, но мы можем догадаться, что это было любимое скандинавами пиво. Все это, пишет Ибн Фадлан, купец подносит к длинному воткнутому в землю бревну, увенчанному подобием человеческого лица; вокруг длинного бревна воткнуты более мелкие изображения — и таких групп несколько на капище. Эти идолы русы именуют своими господами, окружающие их болванчики — их детьми и женами. Перед главным кумиром купец отчитывается в том, зачем он прибыл и сколько товара — рабынь и мехов — привез с собой, и просит послать ему богатого купца с динарами, который был бы сговорчивым при торговле.
Если наступает затруднение в торговле, русы второй и третий раз делают подношения идолам, если не помогает и это — отправляются на поклон к их «женам и детям», чтобы те повлияли на богов. Так они и переходят от одного божка к другому, униженно кланяясь и прося их о содействии. Когда же выгодная сделка удается, рус считает необходимым отблагодарить «господина». Он закалывает овец и коров, часть мяса раздает участникам жертвоприношения, остальное кладет между «господином» и его «детьми», головы же принесенных в жертву животных вешает на специальные столбы, высящиеся позади капища.
И вот ночью, рассказывает араб, приходят собаки и съедают все это. Жертвователь же наутро бывает доволен — ведь «господин» принял его жертву, съев мясо.
Это открытое капище с семьями идолов не похоже на тот храм, что стоял в Упсале — древней столице шведов, хотя мы знаем из песен Эдды, что у скандинавских богов были жены и дети. Но может быть, святилище, описанное Ибн Фадланом, и не принадлежало самим русам — ведь они прибыли в чужую страну, подвластную чужим богам, от которых и зависела удача. Скандинавы стремились заручиться поддержкой чужих богов настолько, насколько это позволяла этика викингов. В исландской «Книге о взятии земли» рассказывается о том, что первые поселенцы снимали со штевней своих ладей устрашающие головы драконов, чтобы не испугать духов-хранителей новой земли. Дружинники первых русских князей — Олега и Игоря, заключая мирные договоры с греками, клялись по своим обычаям — на оружии и кольцах — но именами славянских богов Перуна и Волоса: ведь они пришли из славянских земель.
Ибн Фадлан не назвал нам имен тех идолов, которых молили об удаче в торговле русы. Он описал их мирные жертвы — не те, что приносились во время военных походов, когда пленники посвящались Одину, и викинги не оставляли вокруг себя ничего живого — ни человека, ни скота. Ибн Фадлан, привычный к скромному и быстрому ритуалу погребения, принятому у мусульман, с изумлением описывал те многодневные действа, которые исполняли русы, прежде чем разжечь погребальный костер. Ибн Фадлану довелось побывать на похоронах русского вождя, и он видел, как сначала все его имущество делится на трети, и одна из них идет его семье, другая — на шитье дорогих погребальных одеяний, третья же — на приготовление алкогольного напитка, набиза, как он его назвал. Этот набиз русы пьют, не переставая, десять дней до похорон, так что иные из них сами умирают от перепоя прямо с кубком в руке. Пьянство на поминках долго оставалось, несмотря на обличения церковников, обычаем на Руси.
После смерти вождя, рассказывает ученый араб, его семья обращается к его девушкам и отрокам с роковым вопросом: кто из них хочет умереть вместе с господином? И когда находится тот, который скажет «да», ему нельзя уже передумать: за будущей жертвой неотступно следуют специально приставленные стражи, и ей остается только наряжаться, пить и ублажать себя вместе со всеми, кто принимает участие в погребальном пире.
Поделиться книгой: