Помоги проекту - поделись книгой:
Петрухин Владимир Яковлевич
Крещение Руси: от язычества к христианству
Cogito, ergo sum
Глава 1
Дохристианская Русь и славяне
в Начальной летописи — «Повести временных лет»
Проблема выбора веры и первые шаги христианства — основная тема начальной русской истории, ибо сама история русского народа как единого целого начинается с крещения Руси. Первый русский писатель — киевский митрополит Иларион и первый русский историк — летописец Нестор писали о том, что после крещения возник новый русский народ. Это была не просто риторика, отражающая евангельскую притчу (о новых мехах, необходимых для того, чтобы принять новое вино божественной благодати). Это был реальный исторический итог христианизации: до крещения — принятия единого Закона — единого народа на Руси не существовало. Под властью призванных из-за моря в середине IX в. варяжских князей с их дружиной — русью — пребывали многочисленные славянские и неславянские (в основном финно-угорские — чудские) племена, следовавшие своим племенным — языческим законам и обычаям, которые были описаны Нестором во вводной, предысторической, части Начальной летописи — «Повести временных лет». Летопись остается главным источником по истории начального христианства на Руси, и мы последуем замыслу летописца, который не разделял судеб славян, Русской земли и христианской истории. Древнерусский язык летописи лег в основу развития русского литературного языка — он в общих чертах понятен и современному читателю, так что цитаты из летописи приводятся в книге лишь с небольшими изменениями и комментариями.
1. «Повесть временных лет» и история христианства на Руси
О расселении славян Нестор рассказывает в начале «Повести временных лет». Летописец был христианином — монахом Киево-Печерской лавры и составлял свою летопись в Киеве на рубеже XI–XII вв. Главной книгой, которая была настольной для всех средневековых историков Европы, была Библия. В этой «Книге книг», как ее называли в Средние века, ничего не говорилось собственно о славянах и Руси — ведь Библия была завершена еще в первые века нашей эры, а славяне и Русь появились на страницах древних хроник несколькими столетиями позднее. Но эта книга не случайно стала в Средние века главным источником изучения всемирной истории. В Библии история наделялась особым смыслом — пониманием Божьего замысла: всем народам должен был открыться этот смысл собственного существования, и все народы были равны перед Богом — ведь все они произошли от общего предка, праведного Ноя и его трех сыновей, которые спаслись после Всемирного потопа.
С этого библейского рассказа и начинает славянскую и русскую историю Нестор. Он повествует о том, как в гордыне своей люди стали строить Вавилонскую башню, чтобы достичь небес, и Бог разделил их языки, так что они не могли договориться о дальнейшем строительстве. Так появились разные народы (летописец так и называл их «языками») — потомки трех сыновей Ноя: Сима, Хама и Иафета. Они стали заселять землю, и в северных или «полунощных» странах — в Европе — вместе с другими потомками Иафета оказались славяне, которых летописец называл их общим древним именем — словене (что значило «владеющие словом», речью).
Не только Библию использовал Нестор для составления летописи. У него был перевод всемирной истории — византийской Хроники, или «Временных книг», Георгия Амартола (это имя означало, что византийский историк, как и Нестор, был монахом) и других греческих хроник. Образец «Временных книг» — повествований о царствах — воспринял Нестор, который тоже рассказывал о княжениях первых русских князей, но этот рассказ был разбит на погодные записи — лета, поэтому у русского летописца получилась «Повесть временных лет». Греческая хроника не во всем могла служить образцом для русского летописца. Георгий также рассказывал о расселении потомков Ноя, но среди них не называл ни славян, ни руси. Для византийского историка они оставались «северными варварами», врагами Византии, лишенными настоящей культуры и даже речи (слово «варвар» в античной традиции означает человека, лишенного членораздельной речи, способного лишь на невнятное бормотание — «бар-бар»). И конечно, к этим варварам не ходили апостолы: они оставались не просвещенными Божьим словом.
2. «Сказание о преложении книг на словенский язык»
Нестору самому пришлось искать место своего народа во всемирной истории. И для этого у него был особый источник, составленный на славянском (словенском) языке последователями славянских первоучителей Константина (в монашестве получившего имя Кирилл) и Мефодия. Это повествование было написано еще в Моравии, где учили сами просветители в IX в., а может быть позднее, в Чехии, в Сазавском монастыре, где кирилло-мефодиевская традиция сохранялась до конца XI в., и получило название «Сказание о преложении книг на словенский язык».
Там говорилось, что славяне расселялись среди 72 народов, разделенных во время Вавилонского столпотворения, и по прошествии «многих» времен сели на Дунае, где ныне расположены Болгарская и Угорская земли. Там их угнетали степняки авары, а затем пришедшие с запада при Карле Великом франки — волохи (так — волохами или влахами — в позднейших славянских традициях стали называть романоязычные народы — итальянцев, румын и др.). Тогда славянские племена стали расселяться по Средней и Восточной Европе, так что мораване поселились на реке Морава, рядом с ними расселились чехи, дальше ляхи, или поляки: одни из поляков прозвались полянами, другие — лютичами, мазовшанами, поморянами.
Составители «Сказания» не говорили ничего о славянах в Восточной Европе, ведь их интересовала прежде всего моравская миссия Константина и Мефодия в Центральной Европе. Летописцу самому пришлось дополнять историю расселения славян. На восток до Среднего Днепра дошли славяне, которые также назывались поляне (это сходство имен потом будет использовано летописцем), их предводителями — Кием, Щеком и Хоривом был основан Киев. Рядом в лесах поселились древляне, между Припятью и Двиной — дреговичи, по Десне — северяне, рядом с ними — радимичи, в верховьях Днепра, Двины и Волги — кривичи, на Оке — вятичи. Дальше всего от Дуная расселились славяне, достигшие Севера Восточной Европы, озера Ильмень, где ими был основан город Новгород. Там, пишет Нестор, они прозвались «своим именем» — то есть продолжали именоваться словенами («владеющие словом»), как на Дунае. Это не случайно: ведь здесь, на Севере, жили «чужие» по языку финно-угорские народы, которые в Древней Руси и звали чудь, «чужие».
Однако не просто этнография интересовала первого русского историка. Рассказ о расселении славян он завершил фразой:
«Так разошелся словенский язык» (славянские народы), и по их общему имени прозвалась «грамота словенская». Эта фраза явно относится к «Сказанию о преложении книг». Оно и повествует о том, как славяне жили на Дунае, будучи уже крещены. Кто крестил славян, здесь умалчивается — об этом в Сказании пойдет речь дальше. Но современные историки знают, что дунайские славяне были крещены франками — волохами, подчинившими их себе в начале IX в. Однако это крещение не вполне устраивало славянских князей, и они направили посланников в Византию к царю Михаилу III со словами: «Земля наша крещена, но нет у нас учителя, который дал бы наказ и поучал нас и истолковал святые книги. Ибо мы не разумеем ни греческого языка, ни латинского; одни учат нас так, а другие иначе. Мы же. не разумеем книжных образов и силы их. Пришлите нам учителей, которые могут растолковать книжные словеса и их значение»[1].
Здесь необходим исторический комментарий. Князья, отправившие послов к византийскому императору, правили в Великой Моравии, славянском государстве, которое вынуждено было лавировать между двумя великими державами раннего Средневековья — империей Каролингов, точнее — Восточно-Франкским, или Немецким, королевством, претендовавшими на роль распавшейся Западной Римской империи, и Восточной Римской, или Византийской империей. При этом в 860-е гг., когда происходили описываемые события, дело дошло почти до схизмы — разделения церквей: константинопольский патриарх Фотий враждовал с папой римским Николаем I. Это усугубило противоречия между церквами, следовавшими разным обрядам и языкам — греческому и латинскому, что заставило славянских князей искать учителей, которые упорядочили бы богослужение.
Михаил III передал слова славянских послов своим «философам», и те посоветовали царю обратиться в город Солунь — Фессалоники, где у некоего мужа по имени Лев было два сына — тоже «хитрых философа», знавших славянский язык. Царь вызвал к себе солунских братьев — Константина и Мефодия и «умолил» их отправиться в «Словенскую землю». Пришедши, те составили «письмена азбуковные словенские» и переложили ими Апостол и Евангелие и другие богослужебные книги. «И рады были словене, услышавшие о величии Божием на своем словенском языке». Но тут «некие» принялись хулить «словенские книги», заявляя, что никто не может иметь своих букв, кроме евре ев, греков и латинян. Однако римский папа (им был уже Адриан II), ссылаясь на слова Священного Писания о том, что «восхвалят Бога все языки», поддержал деяние солунских братьев, явившихся за поддержкой в Рим. Константин скончался в Риме, приняв монашеское имя Кирилл, Мефодий же стал епископом в Моравии.
Почему Константин и Мефодий отправились за поддержкой в Рим? Церковь Моравии находилась под властью Рима, и «некие» враги славянских учителей были немецкими епископами. Римский престол пребывал в сложных отношениях не только с Константинополем, но и с немецкими королями. Миссия солунских братьев вызвала сочувствие Рима, в отличие от немецких да и греческих церковных властей: ведь греки продолжали считать славян варварами — даже после их крещения; их язык напоминал им собачий лай — как можно было переводить Священное Писание на этот язык? Не случайно сама миссия Константина и Мефодия не упоминается византийскими источниками.
Русский летописец также не случайно подробно цитирует «Сказание о преложении книг» и рассказывает о поддержке, оказанной славянским учителям в Риме. В «Сказании» далее говорится о том, что Мефодий наследовал кафедру святого Андроника, ученика самого апостола Павла — ведь тот был епископом в римской провинции Паннония, там, где в Средние века возникла Великая Моравия. Значит, заключает «Сказание», учителем «славянскому языку» был и Андроник. Более того, и сам Павел приходил в Иллирик (римскую область, объединявшую несколько провинций, в том числе Норик и Паннонию), где расселились славяне, так что и Павел оказывается учителем славян.
Конечно, современный историк усмотрит в этой благочестивой легенде очевидное противоречие: славяне появились на Дунае в VI в. н. э., до этого они не известны историческим источникам, в том числе и источникам по истории раннего христианства. Но для средневековых славянских историков было не менее очевидно, что славяне должны были входить в число 72 языков, которых достигла апостольская проповедь. Понятно, почему летописец так сочувствовал этому построению — ведь его Русь пользовалась тем же словенским языком, а значит, Павел был учителем и для Руси… Но это летописное построение связано уже с иными — собственно русскими — историческими событиями, о которых еще пойдет речь. Рассказывая о расселении славян, Нестор осознавал, что Иллирик на Дунае слишком далек от русских центров — Полянского Киева на Днепре и словенского Новгорода на Волхове. Сама же изначальная Русь не была славянским народом — Нестор помещает ее среди скандинавских — варяжских — народов за Варяжское (Балтийское) море. Руси нужен был свой апостол.
3. Апостол Андрей на пути из варяг в греки
В летописный текст о расселении восточных славян летописец вставляет знаменитый рассказ о пути из варяг в греки и путешествии по нему «в варяги» и Рим апостола Андрея.
Поляне жили на днепровских горах, по Днепру же проходил путь из варяг в греки и из грек — до Ильменя и Волхова, Ладожского озера (Нево), откуда можно попасть в море Варяжское. По тому морю можно дойти до Рима (вокруг всей Европы) и от Рима к Царьграду — Константинополю, а оттуда — в Понт (как греки называли Черное море), куда впадает Днепр. Сам же Днепр течет на юг из некоего Оковского леса, а Западная Двина из того же леса течет на север в море Варяжское. Наконец, Волга течет из леса на восток и впадает в море Хвалисское (Хорезмское — Каспийское), и по Волге через земли волжских болгар можно дойти до «жребия Сима», через варяжские земли и Рим можно достичь «племени Хамова». На берегах же Понтийского моря, которое слывет также Русским, учил сам апостол Андрей.
Физическая география превращается у летописца в священную: Русь оказывается не на северной периферии, а в центре мира, ибо из ее центра — Оковского леса — можно попасть во все части света, поделенные по жребию сыновьями Ноя. Из Симова жребия, из Иерусалима, апостольская проповедь действительно достигла Понта, о чем повествовали, в частности, «Деяния апостола Андрея», цикл преданий, сформировавшийся во II–X вв. Русским книжникам были известны эти предания, популярные в Византии. Но редакция Нестора отлична от прочих вариантов христианских легенд.
Андрей учил в Синопе, на южном берегу Понта, и пришел в Корсунь — Херсонес (главный город Византии в Крыму, много значивший для Руси). Там он узнал, что близко расположено днепровское устье, и решил отправиться в Рим по Днепру. Дойдя до днепровских гор, апостол предрек благодать Божию, которая воссияет на этих горах, и грядущую славу Киева с его церквами. Андрей воздвиг крест на горе, где должен был возникнуть Киев, и пошел дальше к словенам, где ныне стоит Новгород. Там он увидел местный обычай мытья в бане, где люди хлещутся вениками. Через варягов апостол добрался до Рима, где рассказал о том, кого учил и что видел. Более всего апостола поразил обычай «Словенской земли»:
«Видел бани деревянные, и натопят их сильно, и разденутся и будут наги, и обольются квасом кожевенным, и поднимут на себя прутья молодые и бьют себя сами, и до. того себя добьют, что едва вылезут, чуть живые, и обольются водою студеною, и только так оживут. И творят это постоянно, никем же не мучимые, но сами себя мучат, и то творят омовенье себе, но не мученье»[2].
Этнографические наблюдения апостола, переданные русским летописцем, породили немало интерпретаций. Чаще всего предполагали, что в рассказе о новгородской бане следует видеть издевку киевского автора над чуждым ему северно-русским обычаем: действительно, южная народная традиция не знает парной бани, да и бани как отдельного строения вообще. Но в этнографическом описании нет никакого осуждения или насмешки; более того, собственно в «Деяниях Андрея» присутствует мотив посещения апостолом бани — что естественно для человека, получившего античное воспитание. Правда, и в бане апостол изгонял бесов из одержимых. Но главный подвиг, который приписывают апостолу его деяния, — это проповедь в страшных варварских краях, на севере античной ойкумены, где, по древним легендам, обитали не только скифы или тавроскифы (как византийцы называли русских), но и людоеды. Даже Херсонес, древний греческий город в Юго-Западном Крыму, согласно греческому «Похвальному слову»[3] апостолу Андрею, расположен в Скифии, а его жители «проводят жизнь по-варварски и неразборчиво», они любят «во всем ложь, в вере нетверды по сей день»… Апостол воздвиг и крест, правда, не на киевских горах и даже не в Херсонесе, а в более цивилизованном Хараксе в малоазиатской Пафлагонии. Летописец использовал мотивы деяний апостола, и этнографический мотив парной бани был особенно важен для него, ибо должен был подтвердить достоверность происходящего.
Летописец добился своего — благочестивой легенде о его путешествии по пути из варяг в греки верили до недавнего времени.
Споры о реальности апостольской миссии на Руси начались еще в древности. Составители древнейших сводов, предшествовавших «Повести временных лет», утверждали, что в русской земле «не беша апостоли ходили». Однако сам византийский император Михаил VII Дука написал в конце XI в. письмо своему родственнику киевскому князю Всеволоду (чье крещальное имя было Андрей), сыну Ярослава Мудрого и внуку Владимира, крестившего Русь, в котором говорилось о «согласии в божественном обряде» (ведь Русь приняла христианство по греческому — византийскому обряду) и о том, что император узнал «из священных книг и достоверных историй, что наши государства Русь и Византия оба имеют один некий источник и корень, и что одно и то же спасительное слово было распространено в обоих, что одни и те же самовидцы божественного таинства и вещатели провозгласили в них слово Евангелия»[4]. «Самовидец божественного таинства» не назван здесь по имени, но сама церковная деятельность Всеволода Ярославина свидетельствовала, о ком идет речь: в 1086 г. князь заложил церковь Св. Андрея в Киеве и основал там монастырь. В отчине Всеволода Переяславле также была построена церковь Св. Андрея.
Яростный спор об исторической достоверности путешествия Андрея разгорелся еще во второй четверти XVIII в. между М. В. Ломоносовым и приглашенными в Петербург для занятий русской историей немецкими академиками Г. З. Байером и Г. Ф. Миллером. Они стремились очистить российскую историю от всего легендарного. Ломоносов — одна из самых противоречивых фигур в российской историографии. Знаменитый историк С. М. Соловьев писал, что Ломоносов «нисколько не был приготовлен заниматься русскою историею», и обнаружил тенденцию, которой следовал великий ученый XVIII в. «Всяк, кто увидит в Российских преданиях равные дела и героев, Греческим и Римским подобных, — писал Ломоносов, — унижать нас перед оными иметь причины не будет; но только вину полагать должен на бывшей наш недостаток в искусстве, каковым Греческие и Латинские писатели своих героев в полной славе предали вечности»[5]. Здесь и содержится та самая максима риторического направления в исторической науке, ищущего в истории лишь славных подвигов, которое активно не принимал Соловьев.
Нужно заметить, что Ломоносов, литератор, один из реформаторов и создателей современного русского языка, болезненно реагировал на «глухоту» к русскому слову немецких профессоров истории Байера и Миллера. Но чтобы отстранить Миллера от написания российской истории, Ломоносов прибегал в своих «рапортах» и записках в канцелярию Академии наук к «аргументам», неприемлемым ни для Соловьева, ни для науки: о «святом Несторе летописце» не должно было писать, что тот ошибался; кощунством считал он утверждение Байера о том, что апостол Андрей, вопреки летописи, не бывал в России и не проповедовал Евангелия.
Не одна Русь стремилась отыскать благочестивые свидетельства дальних странствий Андрея. Летописец опирался на византийскую средневековую традицию, согласно которой Андрей получил по жребию Север Европы и прошел земли ивиров (Грузию), савроматов, скифов и «всякую страну и город, какие расположены к северу от Черного моря». В «Хронике пиктов», загадочных аборигенов Шотландии, составленной в XII в., как и «Повесть временных лет», рассказывается, как ангел Божий повелел апостолу покинуть Константинополь и двинуться в далекую страну. Он двинулся туда (практически по тому же пути из варяг в греки) с семью товарищами и божественное сияние окружало странников. Сам король пиктов с войском вышел ему навстречу, и войско пало ниц, не в силах выдержать сияния — семеро хромых и слепых обрели тогда исцеление, поэтому Андрей наиболее почитаем в Шотландии — той части северных пределов Скифии, где он учил.
Удивительно, но предреченная Андреем в русской летописи слава киевских гор действительно была запечатлена в истории, причем в истории дохристианской.
4. Киевская легенда
Уже упоминался сюжет о трех братьях — предводителях полян, пришедших с Дуная — летописной славянской прародины — на Днепр.
«И быша три братья: единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь. Седяше Кий на горе, где ныне увоз Боричев, а Щек седяше на горе, где же ныне зовется Щекавица, а Хорив на третьей горе, от него же прозвася Хоревица. И створиша град во имя брата своего старейшаго, и нарекоша имя ему Киев».
До сего дня, продолжает летописец, в Киеве живут поляне. Казалось бы, перед нами типичное топонимическое предание: наименования киевских урочищ — трех гор и речки Лыбедь — превращены в имена культурных героев, первопоселенцев. Более того, эти имена, по предположениям филологов, могут восходить к еще более глубокой мифологической архаике: во всяком случае, имя Кий в общеславянской ретроспективе может означать культурного героя — земледельца, кузнеца и богатыря, вооруженного палицей-кием — орудием для расчистки леса под поле и т. п.
Однако сам летописец (как и все русские книжники) далек от языческой фольклорной архаики; зато как историк он не может обойти альтернативного предания о Кие.
«Ини же, не сведуще рекоша, яко Кий есть перевозник был, у Киева бо бяше перевоз тогда с оноя стороны Днепра, тем глаголаху: на перевоз на Киев».
Разные варианты топонимических преданий легко уживаются в фольклоре, но летописца не устраивает образ Кия-перевозчика.
«Аще бо бы перевозник Кий, то не бы ходил Царюгороду; но се Кий княжаще в роде своем, приходившю ему ко царю, якоже сказають, яко велику честь приял от царя, при котором приходив цари. Идущю же ему вспять, приде к Дунаеви, и възлюби место, и сруби градок мал, и хотяше сести с родом своим, и не даша ему ту близь живущии; еже и доныне наричают дунайци городище Киевець. Киеви же пришедшю в свой град Киев, ту живот свой сконча; и брат его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь ту скончашася»[6].
Этот текст породил немало построений, относящихся уже к «научному» фольклору, — восприятию Кия как исторического князя, недавнему празднованию 1500-летнего юбилея Киева и т. п. Из летописи очевидно лишь, что составитель ее ссылается на «фольклорный» источник («якоже сказають»), не сохранивший имени «царя», при котором ходил к Царюгороду Кий. Традиционной для фольклора этиологической «реалией», которая призвана подтвердить истинность похода Кия, является городище Киевец на Дунае. Можно предполагать определенную «тенденциозность» летописца, занимавшегося разысканием того, «кто в Киеве стал первее княжити», и сделавшего Кия первым киевским князем.
Характерно при этом, что рассказ о кончине киевских братьев отличается от летописных рассказов о смерти первых киевских князей — Аскольда, Дира, Олега и др., где непременно говорится об их могилах в Киеве, известных «до сего дня». Таким образом, остается в силе заключение знаменитого историка летописания Шахматова то том, что «возникновение киевского предания едва ли не обязано этимологии географических названий» и имя культурного героя Кий оказывается производным от имени города Киев, как имя Щека восходит к имени горы Щекавица, а Хорива — к Хоревице.
Современные фольклористы обнаруживают сходство киевского предания с другими широко распространенными рассказами о первопоселенцах, которые изображаются великанами: они в состоянии перебрасывать единственный топор (и другие предметы, может быть, палицу — кий) на большие расстояния, чтобы не передавать их из рук в руки, и т. п. На первый взгляд представляется соблазнительным сближение Кия (с его «палицей») и героев с одним топором, необходимыми орудиями первопоселенцев. Однако Кий в летописи никак не соотносится с известными летописцу образами великанов доисторических времен (в том числе упомянутых обров): он и его братья считаются первыми правителями, культурными героями — предками полян.
Новый исторический комментарий к киевской легенде стал возможен после открытия Голбом древнейшего киевского документа: письма киевской еврейско-хазарской общины X в. Среди людей, подписавших этот документ, оказались носители «смешанных» славянских, тюркских и еврейских имен: это восприятие иноэтничных языковых традиций было свойственно еврейской диаспоре, переходившей на язык местного населения. В связи с этим открытием интересна гипотеза о происхождении имени Хоревица, высказанная еще в начале XX в. киевским любителем древностей Барацем: название киевской горы и одного из Полянских братьев он считал производным от священной библейской горы Хорев в Синае, где пророку Моисею была явлена неопалимая купина и даны 10 заповедей. Это был не единственный киевской топоним, связанный с иудейской традицией: согласно императору Константину Багрянородному, в середине X в. сама киевская крепость именовалась Самватас, что включало Киев в целую сеть поселений на окраинах диаспоры, носивших подобные имена. Имя Самватас, Самбатион и т. п. означало легендарную «субботнюю» реку, за которой обитают потерянные колена Израилевы и которая течет на краю ойкумены. Река эта бурлила шесть Дней в неделю, и переправиться через нее можно был лишь в субботний день — отсюда ее субботнее название. Поэтому фигура перевозчика была действительно символической.
Но Киев и в самом деле был краем ойкумены для иудейской Хазарии: по летописи, до прихода в Киев Вещего Олега в IX в. хазары брали дань со славян Днепровского Левобережья и с правобережных киевских полян — Киев был за рекой Днепр, границей Хазарского каганата. С этой точки зрения вариант киевской легенды, отнесенный летописцем к «несведущим», приобретает как раз исторический смысл: хазарам нужен был «перевоз» на другую сторону Днепра (славяне часто служили перевозчиками как по рекам Восточной Европы, так и через Дунай, перевозили не только хазар, но и авар).
Возникает вопрос, почему русский книжник, работавший на рубеже XI и XII вв. и опиравшийся на библейскую традицию, не распознал в имени Хорив названия библейской горы? Дело, видимо, было не только в том, что Библия была ему известна лишь в извлечениях — паремийных текстах и тексте его предшественника Георгия Амартола. Для еврейско-хазарской общины, говорившей по-славянски и оставившей название горы Хоревица в микротопонимии(Киева, этот город лежал на краю ойкумены, для летописца же он был центром наиболее «смысленого» племени полян, стал «матерью городов русских», столицей новой христианской Русской земли, «новым Иерусалимом» и Царьградом, а не «новым Синаем» (где располагалась гора Хорив). «Хорив» относился к хазарской предыстории Руси и русского христианства.
Глава 2
Начало христианства на Руси
1. Житие Стефана Сурожского
Житие сохранилось в русском переводе, включенном в агиографический сборник не ранее середины XV в. Греческое Житие традиционно датируется X в. и описывает события первой трети IX в. Содержит повествование, часто связываемое с событиями истории Руси. В Житии рассказывается, как на побережье Таврики напало войско новгородцев под командованием князя Бравлина (в некоторых вариантах вместо личного имени говорится о воителе — «князе бранливе»), которое после жестокой битвы завоевало территорию от Херсонеса-Корсуня до Керчи и подступило к Сурожу (Согдее, современный Судак). После десятидневной осады ворота были проломлены, город взят и начался его грабеж. Сам Бравлин попытался овладеть сокровищами местного Софийского собора, где находилась гробница св. Стефана, епископа Сурожского. Но у гроба святого, из которого он намеревался взять «царское одеяло», золото, жемчуг, драгоценные камни и сосуды, его разбил паралич: «обратилось лицо его назад», на губах выступила пена. Князь успел возопить о видении — некий «велики и святой муж» ударил его по лицу. Затем Бравлин приказал своим «боярам» прекратить разорение Сурожа и вернуть горожанам награбленное, Стефан же страшным голосом велел князю принять крещение, иначе не вернуться ему домой. «Если встану, — ответствовал пораженный недугом, — крещусь!» Тогда сурожские попы и епископ Филарет, преемник Стефана, сотворили над недужным молитву, и «снова обратилось лицо его вперед». Но окончательно исцелился князь лишь после того, как отпустил всех пленников. Устрашенная Русь не осмеливалась больше совершать набеги, безумцы же уходили посрамленными.
Ни ранние древнерусские, ни византийские источники, за исключением самого Жития, не упоминают о военной кампании Руси, которая должна была потрясти Византию. Считается, что в Житии отразилось позднейшее известие о походе Владимира Святославича на Корсунь в 989 г., где, согласно летописной Корсунской легенде, он разболелся и исцелился лишь после крещения. Об этом еще пойдет речь отдельно. Если доверять хронологии Жития Стефана, то поход Бравлина должен был состояться в первой четверти IX в., тогда это — первое упоминание Руси и крещения ее князя.
2. Житие Георгия Амастридского
Другое — уже греческое житие — повествует о нашествии на малоазийский город Амастриду (на юго-западном берегу Черного моря) «варваров росов — народа, как все знают, дикого и жестокого». Житие составлено в IX в., и описываемый поход должен был происходить до 842 г. Росы, «этот губительный на деле и по имени народ, начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигнул наконец и до отечества святого (Амастриды, города Георгия), посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев… Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их нечестивые алтари, беззаконные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу». Подобные бедствия, замечает агиограф, не раз испытывала библейская святая земля — Израиль. Но вот завоеватели вторгаются в храм в Амастриде, чтобы разграбить гробницу святого Георгия. В тот же момент они лишаются способности передвигаться и могут лишь говорить. Потрясенные варвары обещают отпустить на волю плененных христиан, если те походатайствуют за них перед Богом и святыми.
Тогда устраивается возжжение светильников и всенощное бдение. Исцелившиеся варвары клянутся более не осквернять святынь. Правда, об их обращении не говорится, но агиограф пишет, что те, что прежде поклонялись рощам и лугам (и приносили кровавые человеческие жертвы), стали почитать Божественные храмы благодаря заступничеству святого.
Упоминание губительного по имени народа вызывает библейские ассоциации с «князем Рос» пророка Иезекииля — о связи этого персонажа с именем Русь пойдет речь ниже. Не менее показательна и отсылка к таврическому обычаю убиения иноземцев — речь идет о знаменитом мотиве из трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде» — там говорится об обычае тавров убивать всех иноземцев. Описание опустошительного набега Руси напоминает сходные рассказы европейских авторов о пиратских рейдах викингов, грабящих побережье. Но ассоциации, порожденные составителем Жития Георгия, прочно закрепились за Русью: когда русский князь Святослав в 970-е гг. едва не завоевал Балкан, греческий историк Лев Диакон сравнивал его с князем Рос и русских называл тавроскифами за обычай человеческих жертвоприношений. Впрочем, эти восходящие к античности стереотипы описания «варварских народов» находят иногда соответствие в исторических реалиях. У языческой Руси действительно распространены были обычаи кровавых человеческих жертвоприношений. Неизвестный арабский автор, опирающийся на данные о Руси IX в., рассказывал о трех видах Руси: в главный из ее центров — город Арсу — не могут проникать иноземцы, ибо там их ждала смерть. Такие рассказы часто встречаются в средневековых описаниях труднодоступных и полуфантастических стран мира.
По поводу достоверности Жития у историков, естественно, есть сомнения. Зато историчность последующего известия о Руси подтверждается разными источниками. Эта Русь была «безбожной», то есть потрясения, вызванные предыдущими встречами с христианской цивилизацией, не привели к обращению.
Глава 3
Первый поход руси на Царьград
18 июня 860 г. русские ладьи неожиданно появились перед столицей Византии, и Константинополь, по словам оказавшегося в осаде патриарха Фотия, едва не был «взят на копье». Императора Михаила III не было в городе — он с войском выступил против арабов, и предполагают, что у Руси была хорошая разведка. Лишь чудо — вынесенный на стены покров Богородицы — спасло Царьград.
Языческая Русь невольно способствовала актуализации знаменитого православного гимна Богородице — Акафиста, который был сложен по поводу другого нашествия на Царьград — осаде его аварами и славянами в 626 г. Тогда патриарх с иконой Богородицы обошел городские стены, что избавило город от опасности. Гимн посвящен Богородице как «воеводе победительной». Эти функции Богоматери были восприняты и христианской Русью: в конхе собора Св. Софии в Киеве Богородица изображена как символ «Нерушимой стены». Образ «Владимирской Божией Матери» стал палладиумом средневековой Руси.
Внезапно поднявшаяся буря разметала корабли руси. Нестор приписывает этот поход Аскольду и Диру — обосновавшимся в Киеве варяжским дружинникам призванного в Новгород первого русского князя Рюрика. С этого похода он начинает русскую историю — погодные записи «Повести временных лет».
Греческие авторы-современники не знают предводителей похода, зато им известны его последствия, не упомянутые Нестором (ведь он составлял свою летопись в конце XI — начале XII в. и не знал всех греческих известий). Сам Фотий писал в своем «Окружном послании» 867 г. восточным патриархам, что не только болгары приняли крещение, но «прославленный в жестокости народ рос» переменил свою нечестивую веру на христианскую и принял епископа (об этом см. далее).
Император Константин Багрянородный, писавший в середине X в., вспоминал, что его дед Василий I Македонянин привлек раздачами щедрых подарков к мирным переговорам «народ рос» и убедил его принять крещение; тогда при патриархе Игнатии (но не при его противнике Фотии) в 70-е гг. IX в. к руси прибыл епископ, который продемонстрировал чудо с не горящим в огне Евангелием — пораженные чудом язычники стали принимать крещение.
Когда же, где и кем была крещена Русь? Едва ли сейчас можно ответить на этот вопрос однозначно. Исследователи некоторое время даже спорили о том, откуда пришла русь на Царьград: из Восточной Европы или, обогнув Европейский континент, из Скандинавии, то есть по тому самому пути, которым, по летописи, следовал Андрей. Для таких предположений есть некоторые основания: ведь имя русь имеет скандинавское происхождение и, согласно Нестору, относится к дружине князей, призванных рядить и править в Новгород как раз в 60-е годы IX в. В то время викинги действительно рвались в Средиземноморье, в 840 гг. обрушились на мусульманскую Испанию, а в 860-е достигли Италии, стремясь разграбить Рим. Во главе флота викингов, как и на востоке, стояли два вождя — Бьёрн (сын знаменитого викинга Рагнара Лодброка) и Хастинг; они долго плыли вдоль Средиземноморского побережья, пока не увидели прекрасный город. У викингов не было сил на штурм, и они отправили послов к горожанам, объявив себя беженцами из своей страны, предводитель их был при смерти и «беженцы» просили похоронить его по-христиански. Благочестивые горожане не могли отказать и пропустили похоронную процессию в город. Тогда умерший вождь «воскрес» с мечом в руке и убил доверчивого епископа. Начался грабеж, но коварных пиратов ждало разочарование — в их руках оказался не Рим, а городок Луна (Луни).
Итальянский автор Иоанн Дьякон в конце X в. называет русь, напавшую на Константинополь в 860 г., норманнами. Однако как раз историческая ономастика — наука об именах — убеждает, что русь совершила поход 860 г. из Восточной Европы. Дело в том, что само имя русь означает «гребцов» — «дружины, которые передвигаются на гребных судах», только так можно было пройти из Скандинавии в пролив Босфор через реки Восточной Европы. На западе скандинавы называли себя викингами: они ходили в морские походы — вики на длинных кораблях под парусами: в Западной Европе их называли северными людьми — норманнами. Но вот откуда из Восточной Европы они пришли, остается лишь гадать: в будущих «столицах» Киеве и Новгороде пока не открыты городские напластования IX в. Процветающим городом в IX в. была Ладога, откуда происходит обильный материал «эпохи викингов». Однако центром, куда были призваны скандинавские князья, Ладога именуется лишь в поздней версии летописной легенды о призвании варягов. Вместе с тем дружины на многих десятках ладей (а под Царьград они пришли на 200 ладьях) могли пройти по рекам Восточной Европы, минуя пороги и используя волоки, лишь при поддержке местного населения. Самыми опасными были пороги на Нижнем Днепре. Так что есть основания доверять летописи, утверждавшей, что первый поход руси на Царьград был совершен из Киева.
Историки спорят о том, сколько раз крестилась Русь в IX в.: один — при Фотии или дважды — при нем и его сопернике Игнатии. Известия из другой империи — Франкской — позволяют лучше понять источники, равно как и то, почему Начальная летопись молчит о древнем крещении Руси. Франкский император Людовик (814–840), не случайно прозванный Благочестивым, предпринимал активные попытки крестить норманнов — «северных варваров»: однажды во время раздачи крещальных даров один из викингов возмутился, заявив, что двенадцать раз принимал крещение, но ни разу подарки не были такими бедными…
Другой — уже восточный — свидетель ранних деяний руси, персидский географ Ибн Хордадбех, рассказывает (в 80-е гг. IX в.), что купцы ар-рус достигают со своими товарами Багдада, где выдают себя за христиан, чтобы их допустили на рынок столицы Халифата: у праведных мусульман не могло быть сношений с язычниками.
Нестор же, летописец, знал, что Аскольд и Дир, убитые захватившим Киев Вещим Олегом, умерли язычниками — в его время еще сохранялись их языческие могилы — курганы.
Глава 4
Иоакимовская летопись
Позднесредневековая традиция о первом крещении Руси
Тем не менее и здесь историки готовы были увидеть свидетельства раннего крещения Руси: при Несторе могила Аскольда находилась рядом с церковью Николы. Первый русский светский историк Татищев (1668–1750) при составлении своей «Истории Российской», использовал не только древние летописные своды, но и позднейшую, не дошедшую до нас Иоакимовскую летопись, приписанную первому новгородскому епископу конца X в. Иоакиму (Акиму) Корсунянину. Ее анонимный составитель опирался на «Повесть временных лет», но приписывал поход Руси одному «Оскольду». Известие Нестора о том, что его могила располагалась у церкви Николы, позднейший летописец истолковал так, что Оскольд был крещен и получил при крещении имя популярного на Руси «Угодника». Но дело в том, что тот же Нестор говорит, что могила Дира располагалась у женского монастыря Ирины, и это уж никак не подходит для реконструкции христианской биографии другого варяжского вождя. Несмотря на это, позднейшая историография подхватила реконструкцию неведомого автора и историю «Аскольдова крещения Руси».
1. «Фотиево крещение Руси»
Если вернуться к древним источникам, то нельзя не признать, что исторические факты начального русского христианства с трудом распознаются в патетической риторике двух проповедей (гомилий) патриарха Фотия в описаниях бедствий, которые претерпела столица империи, обращается к библейскому плачу пророка Иеремии о потерянном Иерусалиме.
«Что за гнетущий и тяжкий удар и гнев? Откуда обрушилась на нас эта страшная гроза гиперборейская? разве не из-за грехов наших все это постигло нас? не знаменует ли ужас настоящего страшные и неподкупные судилища будущего? Из-за этого шум брани на земле нашей и великое разрушение; из-за этого выполз народ с севера, словно устремляясь на другой Иерусалим, и народ поднялся от краев земли, держа лук и копье»[7].
Из проповеди можно понять, что враги пришли на Царьград из гиперборейских северных пределов — далее Фотий именует русь «скифским народом», как греки именовали со времен Геродота «северных варваров».
«Горе мне, что я сохранен был для этих бед, — продолжает патриарх, — что мы сделались посмешищем у соседей наших и посрамлением у окружающих нас, что коварный набег варваров не дал молве времени сообщить о нем. Горе мне, что вижу народ жестокий и дикий, безнаказанно обступившим город и грабящим пригороды, все уничтожающим — поля, жилища, стада, жен, детей, стариков, юношей».
Описываемый Фотием набег действительно напоминает поход викингов, бессмысленно истреблявших все живое на захваченной земле. Но за описанием ужасов варварского набега скрывается и тревожная мысль политика о том, как это будет воспринято соседями! Это беспокойство дает себя знать и во второй гомилии на «нашествие росов»:
«Так подверглись мы бичеванию нашими беззакониями, опечалены страстями, унижены прегрешениями и ошеломлены злодеяниями, став посрамлением и поруганием у окружающих».
Это не случайно — соседи не вполне доброжелательно относились к имперским амбициям греков: Иоанн Дьякон описывал поход норманской руси как триумфальный. Но не сторонний наблюдатель волновал Фотия: патриарх получил престол, отстранив при помощи светских властей своего предшественника Игнатия, что дало повод папе Николаю I вмешаться в дела Православной церкви: это было естественно, ведь Фотий именовал себя «епископом Константинополя, нового Рима». Отнюдь не только каноны волновали главу Римской церкви — он мечтал о возвращении под свою юрисдикцию огромного диоцеза Иллирик на Балканах, а потом и о главенстве над недавно (864 г.) созданной болгарской церковью. Дело дошло до разрыва — так называемой Фотиевой схизмы — в отношениях между Римско-латинской и Греческой православной церквами. Николай не преминул в своих письмах напомнить о Божьем гневе, который постиг «богохранимый град»: в письме Михаилу III, отправленном в 865 г., он ехидно замечал, что «не мы, убив многих людей, сожгли церкви святых и предместья Константинополя». Враг ушел безнаказанным, но гнев империи обрушился на Рим, — возмущался папа.
Фотий ответил на эти претензии Рима не самому своему противнику, а в окружном послании патриархам Восточной церкви в 867 г. Перечисление успехов византийской церкви — крещение болгар (притязания Рима отвергались), возвращение в лоно православия армян — завершается главным достижением. «И ведь не только этот народ переменил прежнее нечестие на веру Христа, но и даже сам ставший для многих предметом многократных толков и всех оставляющий позади в жестокости и кровожадности, так называемый народ Рос, те самые, кто — поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись — подняли руку на саму Ромейскую державу! Но однако и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя охотно поставив в ряд подданных и гостеприимцев вместо недавнего разбоя и великого дерзновения против нас. И при этом столь воспламенило их страстное влечение и к вере — вновь восклицает Павел: «Благословен Бог во веки!», что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием предаются христианским обрядам».
Помимо намеков на оппонентов, использовавших поход руси в целях пропаганды нечестия византийской церкви, в этом риторическом пассаже содержится известие о том, что русь перед походом поработила окрестных жителей. Если верить летописи, этими подданными руси оказались киевские поляне (хотя летописец не говорит о походе этих славян вместе с русью).
2. Князь Рос Септуагинты и имя Руси
В этом месте впервые в определенном историческом, а не агиографическом контексте упоминается византийское имя русских — рос (видимо, так называли себя оказавшиеся под стенами Царьграда «гребцы» скандинавского происхождения, в славянской передаче их имя звучало как «русь»). Но в патетическом изложении Фотия «пресловутый» народ рос вызывает еще одну ассоциацию, характерную для контекста военного набега. Словами пророка Иезекииля Господь угрожает забывшему о нем народу: «Обрати лице твое к Гогу в земле Магог, князю Рос, Мосоха и Тувала». Несметные полчища наездников в полном вооружении, персов, эфиопов и ливийцев, «Гомера со всеми отрядами его, дом Тогарма, от пределов севера» по воле Господней накажут согрешивший Израиль. Эта конница, конечно, не похожа на русских гребцов, но похожи были имена. Еврейское неси-рош было воспринято переводчиками Септуагинты как «князь Рос». Имя Гомера, сына Иафета, отражает имя древних киммерийцев с причерноморского Боспора, чьи конные отряды действительно потрясли весь Ближний Восток в VII в. до н. э., за ними шли скифы — Ашкуз в библейской Таблице народов, жители крайнего севера с точки зрения обитателей Передней Азии. Тогарма ассоциировалась с Арменией и Кавказом — за этими горами и обитали страшные Гог и Магог, слухи о грядущем перед Страшным судом нашествии которых не раз потрясали Европу. Неточность переводчика — в греческом языке нет аналога для буквы «шин», и вместо Рош получилось Рос — стала основой для греческого имени северной страны — Руси и России: уже в X в. византийский император Константин Багрянородный называл Русь Росией. Библейские ассоциации на протяжении всего Средневековья сопровождали имя Руси: когда уже в XVI в. до Европы дошли слухи о зверствах Ивана Грозного, стало ясно — вот он князь Рос, Мосоха (великий князь Московский — к имени Мосоха возводили Москву и позднесредневековые русские сочинения); даже для Тувала нашлась русская аналогия — столица Сибири Тобольск.
Еще один риторический пассаж второй гомилии Фотия имеет непосредственное отношение к начальному русскому летописанию. «Народ незаметный, не бравшийся в расчет, народ, причисляемый к рабам, безвестный — но получивший имя от похода на пас, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства» и т. д.
3. Михаил III и начало Русской земли
«Повесть временных лет» начинается с вопроса «Откуду есть пошла Руская земля, кто в Киеве нача первее княжити, и откуду Руская земля стала есть». Собственно «начало» Русской земли также описано в «Повести временных лет» дважды. Первый раз — под 852 г. (ошибочно вместо 842), открывающим историческую — датированную — часть летописи: «в лето 6360 (от сотворения мира) начал Михаил царствовать, начала прозываться Русская земля. О сем узнали, ибо при сем царе приходила Русь на Царьгород, как пишется в летописаньи греческом». Второй раз о начале государства — Русской земли говорится под 862 г. в легенде о призвании варяжских князей: «И от тех варяг прозвася Руская земля». Значимость царствования Михаила III для начальной летописной традиции заключалась не только в том, что при этом царе русь была впервые упомянута в хронографе — вошла во всемирную историю: это упоминание «безбожной руси», угрожающей Божественному граду, само по себе было малопрестижным. Само царствование и имя Михаила было знаменательно для начальной русской (и славянской) истории — имело, помимо «исторического», символический смысл, настолько самодовлеющий, что неточные расчеты времени этого царствования повторялись в разных списках летописи, и сетка «временных лет», которые начинались «от Адама» и доводились до правления Михаила и первых русских князей, «сбивалась». Символический смысл имени заключался в том, что Михаилом именовался (уже в ветхозаветном пророчестве Даниила) последний праведный князь, царство которого будет предшествовать концу света. Этот сюжет — последнее царствование Михаила — подробно трактуется в апокрифическом «Откровении Мефодия Патарского», одном из источников «Повести временных лет».
Византийские историки — сторонники императоров Македонской династии, основатель которой Василий I сверг Михаила III, — создали непритязательный портрет этого царя, несамостоятельного правителя, пьяницы и даже святотатца. Но для древнерусской традиции суть его царства была в ином: Новгородская первая летопись перед описанием похода руси 860 г. отмечает, что при Михаиле и матери его Ирине (ошибочно вместо Феодоры) было возобновлено православное «поклоняние иконам» — отвергнута ересь иконоборцев. Таким образом, действительно наступило праведное царство. Поход руси оказался как бы вписанным в эсхатологический контекст этого царства: народ рос явился под стены Царьграда, реализуя пророчество Иезекииля о Гоге в стране Магог, князе Рос — таким этот народ предстает в посланиях патриарха Фотия, свидетеля похода 860 г. Но в летописной традиции этот эсхатологический контекст обернулся началом истории нового народа, и это была не просто «инверсия» византийских эсхатологических мотивов: при Михаиле III были призваны в славянские земли Кирилл и Мефодий — славяне обрели христианское просвещение.
В «Повести временных лет» это событие опять таки связано со «сбоем» в хронологии — миссия, начавшаяся ок. 863 г., описана под 898, и этот «сбой» непосредственно связан с общей концепцией летописца. Ему нужно было увязать дунайскую (моравскую) историю славян, получивших Священное Писание от Кирилла и Мефодия, с историей Руси, «прозвавшейся» с приходом Олега в Киев в 882 г. (по летописной датировке): в качестве естественной «связки» днепровской истории Руси и дунайской истории славян было использовано известие о походе угров-венгров из Поднепровья в Паннонию. Сама дата — 898 г. — могла быть связана с венгерским походом 899 г. в Италию — Влашскую землю, что согласовывалось с летописным преданием об изгнании франков (волохов-влахов) уграми из Подунавья. Но для летописца важнее были собственно древнерусские реалии. Здесь не всуе упоминалось и урочище Угорское, на котором стоял Олег, а потом угры под Киевом. Результатом этого построения стало включение еще «безбожной» Руси в ход священной — христианской — истории, в которой Мефодий — первоучитель славян — оказывался наследником Андроника, посланного епископом в Паннонию (Иллирик) самим апостолом Павлом. «Так что и нам Руси учитель есть Павел (вспомним цитату из послания Фотия), понеже Учил есть язык словенский и поставил есть епископа и наместника по себе Анроника словенскому языку. А словенскый язык и русский одно есть, от варяг прозвались Русью, а сначала звались словене», — повторяет летописец слова варяжской легенды.
Хотя повествование о походе руси на Царьград в царствование Михаила III и призвании варяжских князей относится к «исторической» — датированной части летописи, оно не лишено библейских реминисценций. Давно обнаружены библейские мотивы в варяжской легенде: усобицы, предшествовавшие призванию, напоминают о неурядицах в Израиле эпохи судей, когда сыновья Самуила «не ходили путями его», и старейшины Израиля просили Самуила поставить над ними царя. Более того, последовательность сюжетов расселения славян, обретения ими своей земли и призвания правителя повторяет композицию Библии. В итоге композиция «Повести временных лет» воспроизводила традиционное деление библейских книг на Пятикнижие Моисеево (в частности, сюжеты Бытия и Исхода — заселения славянами своих земель) и «исторические» книги. Царствование Михаила не просто отмечало этот «исторический» рубеж: подобно тому, как русские князья стали наследниками Хазарии, Русская земля претендовала на свое место в христианском мире — и отнюдь не на то место «северных варваров», которое было уготовано Руси византийской («ромейской») традицией. В летописном изложении уже победитель Олег под стенами Царьграда представлялся грекам не как языческий князь, а как святой Димитрий: это характерное для древнерусской традиции замещение (в греческой традиции покровительство св. Димитрия спасло Солунь от осаждавших город славян) ставила «новый народ» (так уже принявшие христианство русские именуются в «Повести временных лет»), наделенный благодатью, выше «ветхого», чье царство — даже священное царство Михаила — было преходящим.
Наконец, в послании Фотия крещеная русь объявляется подданными и гостеприимцами ромеев — греков. Это традиционное для имперских амбиций ромеев отношение к народу, принявшему крещение из Константинополя, как к своим подданным, сильно осложняло и без того не слишком успешную миссионерскую деятельность Византии. Русь не считала себя подданной империи, что ясно показали последующие через 40 лет события — поход Вещего Олега на Царьград.
4. Чудо с неопалимым Евангелием
Последствия внутренних конфликтов Византии были не менее трагичны, чем набеги неприятеля. Осенью 867 г. император Михаил III был свергнут Василием, а Фотий вынужден был уступить патриарший престол изгнанному им Игнатию. Хронист — «Продолжатель Феофана», сосредоточенный на Деяниях представителя новой, македонской, династии — Василия I, приписал ему усмирение руси. Правда, он писал: «Щедрыми раздачами золота и серебра и шелковых одеяний он (Василий) склонил к соглашению неодолимый и безбожный народ росов, заключил с ними мирные договоры, убедил приобщиться к спасительному крещению и уговорил принять рукоположенного патриархом Игнатием архиепископа, который, прибыв в их страну, стал любезен народу»[8] явленным им чудом. Князь росов собрал своих подданных и вместе со старейшинами стал рассуждать о христианской и прежней вере. На теологический диспут явился и епископ, который, ссылаясь на принесенное с собой Евангелие, повествовал о чудесах Ветхого и Нового Заветов.
Поделиться книгой: