Помоги проекту - поделись книгой:
Стыдно желать увеличения могущества своего отечества; и так же как считается глупым и смешным теперь восхваление самого себя, так же бы считалось [глупым] восхваление своего народа, как оно теперь производится в разных лживых отечественных историях, картинах, памятниках, учебниках, статьях, стихах, проповедях и глупых народных гимнах.
Пролетел еще месяц, но до чего ж он был забавен! Начать с того, что, пользуясь информацией о повадках Мелинсона-младшего, я смог раскопать немало информации о жизни мужеложцев Москвы и не только. Как говорится, какие люди, какие имена! Сам бывший нарком иностранных дел Чичерин, трубадур революции от кино Эйзенштейн, немало фигур схожего калибра и великое множество поменьше. Вот уж действительно ничего удивительного в том, что первым делом отменили столь неприятный для них закон. Интересно, до какой степени пошатнулось бы положение многих советских руководителей и видных деятелей «искусства», выплыви на свет божий их неистребимая склонность к мужским задницам? О, а ведь неплохая идея! Нужно лишь преподнести должным образом да о декорациях позаботиться. Впрочем, это пока терпит.
Куда более важно, что теперь у меня есть три оч-чень интересных адреса, два из которых являются этакими «клубами» для гомосексуалистов, а один особо полезен и важен. Адрес, где проживает личный любовничек Мелинсона, которого даже взрослым назвать язык с трудом повернется. Лет семнадцати на вид, весь из себя манерный и жеманный. Как сказали бы ювелиры, пробу негде ставить!
Три места. Все они не на окраинах, а во вполне приличных районах, в таких стоит себя вести поосторожней. Что ж, учтем! Для работы это полезно – знать будущие плюсы и минусы предполагаемых мест, где будет происходить действие.
Подготовка велась. И, право слово, мне казалось, что с Лабирским все было гораздо сложнее. Илллюзия или реальность? Скорее реальность, потому как одно дело прорабатывать похищение человека, который ведет по большому счету естественную жизнь, и совсем другое – отлавливать вот такого вот, склонного к упрятыванию части своего досуга. Причем не обычного, вроде любовницы-двух, а скрываемого пусть и не от всех вокруг, но от значительной части.
В чем тут дело? Тому же Лабирскому не было резона таиться, скрывать что-либо серьезное. Потому он был на виду, к его «изъятию» надо было подходить с фантазией. А этот Яша Мелинсон… Он уже подорвал свою защищенность, когда начал прятать постыдную часть своей жизни. Он
Руцис – дело другое. Тут пришлось тщательно перебирать варианты, прежде чем удалось нащупать тему не просто интересную, а, как и предыдущая, находящуюся на стуке интересов первого отделения особого и иностранного отделов. Контрразведка и зарубежные интересы. Я уже неплохо порылся относительно возможности иностранных резидентур вербовать агентов на территории СССР через всякие общества дружбы народов и кружков социалистических интересов трудящихся разных стран. Таковых было море во время НЭПа, а плодами давней работы резиденты пользовались от всей души и обстоятельно, не собираясь упускать из рук столь богатую на «полезные минералы» жилу. Хорошо бы было продолжить, но увы, всегда есть те, кто, обладая более высокими званиями и положением, с радостью отодвинет в сторону первооткрывателя перспективного направления. Не уберут совсем, но заставят сильно посторониться. Именно это со мной и сделали. Я продолжал работать по тому направлению, мне вежливо улыбались, но новых прорывов и «лучей чекистской славы» ожидать вряд ли приходилось. Дескать, ты уже свое поимел, теперь подвинься и пусти более взрослых и заслуженных «товарищей». Предсказуемо. Естественно. Банально.
Оскорбляться? На тех, кого искренне считаю заслуживающими лишь ненависти и презрения, на своих лютых врагов? Насмешили! Нет уж, в таких случаях надо находить новый путь, до сего момента еще не использовавшийся. Стоит отметить, что при всем при этом он не должен пойти во вред тем, кого я уважаю и считаю близкими себе по крови и духу. Проще говоря, чтобы выдвигаемые идеи не аукнулись белой эмиграции даже в малой степени. Интересная загадка, да? Согласен. Зато ответ на нее находится довольно просто. Особую иронию нахождению ответа придавало то, что я сумел найти его, используя как модель историю Французской революции, столь любимую большевичками. Там, помнится, прошло совсем немного времени перед тем, как граждане революционеры, получившие власть, превратились в стаю пауков, запертых внутри банки. И вели себя в полном соответствии с образом. Начинали жрать друг друга. Также была справедлива аналогия с кучей крыс в пустом и запертом наглухо корабельном трюме посреди океана.
Итогом в подобных ситуациях становилась единственная выжившая особь, сожравшая всех других – крысиный волк или там паучий король, не суть важно. Во Франции это был Наполеон Бонапарт, впоследствии ставший императором Наполеоном, основателем династии Наполеонидов. Здесь же…
Здесь подобный вариант развития событий исключался абсолютно. У Наполеона хватало ума понять, что без опоры на элиту – ту самую, уничтожаемую на площадях с помощью гильотин, сожжения живьем, утопления и простых, без тени «революционного закона» расправ – ничего не выйдет, окромя деспотии древнеассирийского типа, да и то в самом лучшем случае. Если есть государственный ум, то…
Не зря Бонапарт, едва пришел к власти, начал беспощадно вырезать всех якобинцев, занимающих тогда нишу большевиков, и всех их идеологических союзников. Понимал, что
Увы, но в образовании под названием СССР такого произойти в принципе не могло. Не было видно никого, кто готов был передавить свору пламенных революционеров в полном понимании этого слова. И уж тем более – сделать хотя бы первые осторожные шаги к прежней системе, к империи, то есть сильному и грамотно выстраиваемому государству. Более того, даже слабые ростки НЭПа, при всей их неоднозначности, выкорчевывались с корнями, жестоко, беспощадно и бессмысленно.
Мда, «Бонапартов» не намечалось даже в далекой перспективе, а вот попытки избавиться от конкурирующих внутрипартийных групп уже предпринимались. Высылка Троцкого, процесс Промпартии, Шахтинское дело – это были лишь наиболее яркие примеры. И на этом можно было сыграть одному малозаметному мне. А коли можно, то и нужно! Чем, к примеру, плох вариант внимательно так поисследовать связь зарубежных троцкистов с теми, кто на территории СССР? Да не просто связь, а посредством иностранных граждан? Во-от! В другое время особого интереса такая идея не вызвала бы, но с учетом политической конъюнктуры… этого исключать нельзя.
Оставалось только вызвать Руциса на приватный разговор и аккуратно так донести до его сознания подобный вариант дальнейших действий. Как ни крути, а без прямого участия иностранного отдела тут нельзя. Именно у них все нужные мне сведения, без допуска к которым теория останется лишь теорией, не воплощаемой в жизнь из-за нехватки инструментов. Но что-то мне подсказывает, что подобный расклад Руцису и его пока неведомым мне покровителям понравится.
Точно понравится! Ведь того же Блюмкина, этого заслуженного чекиста-террориста, уже почти два года назад расстреляли. Не абы за что, а за связь с Троцким. Видная была фигура, кровавая и одиозная. И мир без него стал хоть чуточку, но чище. Кстати, тогдашний начальник иностранного отдела, Трилиссер Меер Абрамович, всеми силами пытался защитить того от расстрела. Вот только Менжинскому подобные «кадры» были не нужны, он понимал, что полезность подобных существ уже давно себя исчерпала. Слишком неуправляем, слишком одиозен, слишком предан исключительно Троцкому и его окружению. Все с ним было «слишком».
Впрочем, к чертям Блюмкина, благо он уже сдох. Важно не его уже сожранное могильными червями тело, а то, что, основываясь на том процессе, можно, при имеющемся желании и минимальной поддержке сверху, раскрутить механизм перемалывания других троцкистов, которых в СССР было как собак нерезаных. Пусть заработает во всю силу кровавая мясорубка ВЧК-ОГПУ, которая за последние годы работала на малом ходу. Только пусть на сей раз она будет направлена не на нормальных людей, а на такую же, как и чекисты, мразь и слякоть рода околочеловеческого.
Решено. Нужен Руцис и его заинтересованность. И сделать это стоит… самую малость попозже. Почему? Да просто очень уж удачное время для того, чтобы покончить с младшим Мелинсоном. У него ведь какое-то раннеосеннее обострение насчет влечения к молодому любовнику. Интересно, а жена знает? Хотя чего уж тут, конечно знает. Он ведь и не скрывается особо. Так, чтобы только в народ слух не пошел.
Значит, так тому и быть. Сначала ликвидация третьего кровника из четырех, а потом, во время вынужденного перерыва в мести, разговоры с Руцисом. Так, пожалуй, будет лучше всего.
Всякого рода извращенцы всегда были крайне уязвимы перед разведкой, контрразведкой и просто полицейскими структурами. Идеальные объекты для шантажа. Ведь обнародование столь презираемых нормальными, здоровыми людьми пристрастий способно было раз и навсегда уничтожить карьеру, уважение, разломать привычный для них мир. К примеру, в жандармском корпусе это знали очень хорошо и от души пользовались любой представившейся возможностью. Ох, какие жирные рыбки вылавливались из мутного болота, где водятся извращенцы!
А вот чекисты ничем таким не пользовались. Парадоксально, но факт остается фактом. Хотя… Нет статьи в своде законов, нет и действительно мощного рычага для воздействия. Что же до использования «вброса информации в народ», то для этого и средств толком не было. Пресса ведь того, советская, там сенсации подобного рода не опубликовать.
Примерно такие вот мысли посещали мою голову, пока я наблюдал за одним, скажем так, совершенно непристойным местом. Ага, тем самым «клубом» для любителей любви между мужчиной и… мужчиной. Хотя называть таких вот субчиков мужчинами после подобного было бы как-то сомнительно.
И все это почти центр города, рядом с Пятницкой. Кошмар, да и только. Признаться честно, мне хотелось забрать из одного из своих тайников мало-мало взрывчатки, да и подорвать гнездилище неестественного разврата. Увы, вновь приходится сдерживать души прекрасные порывы. Жалко… душу. Последнее время ей приходится видеть слишком много того, от чего неудержимо тянет блевать.
Ладно, в сторону лирику. Ведь сегодня, а именно поздним вечером восемнадцатого августа, там, внутри «клуба», сейчас находится Яша Мелинсон, с которым мне просто невтерпеж встретиться. Для разговора, конечно, а вовсе не для того, чем он любит заниматься с лицами мужеска пола, впрочем, не обходя вниманием и пол женский.
На сей раз я был не на своих двоих, а как приличный человек, за рулем автомобиля. Разумеется, в гриме, ибо показывать случайным прохожим настоящее лицо – откровенная глупость. Откуда автомобиль? Банальным образом угнан, в то время как хозяин оного лежит себе в багажнике, усыпленный на весьма долгое время. К нему у меня никаких претензий, поэтому через некоторое время просто сброшу где-нибудь в относительно безопасном месте, только и всего.
Что же до опасения быть замеченным милицией… Здесь тоже имелось хорошее прикрытие. Какое? Удостоверение сотрудника ОГПУ, однозначно подлинное. Взятое у того чекиста, что был шофером-охранником у Лабирского. Вот только в оригинал пришлось внести определенные изменения, касающиеся фотокарточки и имени-фамилии. Фото было сделано самым обычным образом, у одного из многочисленных фотографов столицы. Ну а вклеено самостоятельно, взамен старого. Получилось не бог весть как качественно, но для обычного предъявления на улице вполне годилось. Что же до имени-фамилии, так тут пришлось немного похимичить. В самом прямом смысле этого слова! Сначала соорудить необходимый состав, вытравливающий чернила с документа, затем применить его и в результате получить совершенно другие данные. Нет, есть все же польза от ОГПУ, особенно если в нем работаешь. Именно там мной была узнана химическая формула состава, а главное – довольно простые ингредиенты для ее получения. Их можно было купить в обычных магазинах. Что я, собственно, и сделал. Результат – вполне себе добротно сделанная «липа», используя которую, можно чувствовать себя более уверенно. Одно жаль – второго издевательства над собой документ вряд ли перенесет. Очень уж плохо действует на бумагу вытравливающий чернила состав. Обидно, досадно, ну да ладно. И так справлюсь. Что же до заготовок для новых фальшивок… Чекистов по городу много ходит, а кроме них еще и милицейские работники имеются, их удостоверения также позволяют ощущать себя под «шапкой-невидимкой» среди простого советского люда.
О, не зря я озаботился подобным прикрытием! Вот и блюстители социалистической законности пожаловали – патруль милицейский, одна штука. Понимаю, стоящий долгое время в вечернее время автомобиль с человеком за рулем может и должен вызывать если не подозрение, то интерес.
Подходят, но никакого напряжения или тем паче опаски на лицах. Для них это обычная рутина, ничего больше… Ага, вот и главный. Козыряет, представляется, и сакраментальная фраза:
– Ваши документики, гражданин!
– Смотрите…
И чекистское удостоверение предъявить, но не выпуская оное из рук, как и положено по всем возможным инструкциям. Подействовало быстро, подействовало хорошо. Ну нет у простых милиционеров желания выяснять, с какой именно целью сидит за рулем авто одинокий чекист. Снова откозыряли, но уже не проформы ради, а чтобы не быть заподозренными в неуважении к представителю «карающей руки революции». И убрались с глаз долой, дальше патрулировать вечерние улицы Москвы.
Такие вот дела. А не было бы отпугивающего документа, что тогда? Неудобно могло бы получиться. Вот она, польза планирования заранее всех возможных вариантов развития событий.
Жду дальше. Периодически люди заходят и выходят, но не те, кто мне нужен. Хотя есть парочка явно тех самых, странно ориентированных в интимной жизни. Их вообще довольно просто отличать от других людей. Тут и походка своеобразная, и вообще движения, да и выражение лиц специфическое. Надо лишь уметь видеть скрытое, хотя бы на минимальном уровне. Особенно если…
Вот и он! То есть собственно «товарищ» Мелинсон и его сопровождение в лице того самого юного почти мальчика. Да-а уж! Тут и совсем не разбирающийся в опознании содомитов не ошибется. Улыбочка чересчур сладенькая, повиливание задницей, брюки слишком в обтяжку… Тьфу! Нет, меня точно сейчас наизнанку вывернет! Так только девочек обнимают, уродец чекистской формации! И дверцу машины тоже перед дамами открывают, чтобы тем было удобнее садиться. Ф-фух, все, закончилось издевательство над моей нервной системой, потому как машина с двумя «задолюбителями» внутри оной двинулась с места и поехала, постепенно набирая скорость. Значит, пора и мне. Не вплотную, ведь за рулем не первогодка какой-нибудь, а чекист с большим стажем. Умение же замечать слежку прививается всем, кто работает в тайной полиции. Без этого совсем никуда, да и риск увеличивается многократно.
Ничего, ты давай, езжай себе с ветерком и думай, будто за тобой никто не следит. Я знаю главное – конечную цель маршрута, а этого, как всем известно, более чем достаточно. Поэтому просто поеду туда другой дорогой – не самой короткой, зато на более высокой скорости. Вот и получится, что приеду чуть раньше и смогу удостовериться, что ты приперся именно туда, куда я и предполагал. И даже мою машину ты не увидишь, я ж ее не в зоне прямой видимости поставлю. Кстати, по дороге надо будет еще и тот груз, что у меня в багажнике, сбросить. Пусть на улице поваляется. Придет в себя – сам до дома доберется. Ну или раньше его найдет либо милицейский патруль, приняв за пьяного, либо мелкая шпана, которая тоже суетиться не будет, всего лишь почистив бедолаге карманы.
Приехали. По дороге, как и ожидалось, избавился от балласта в багажнике, но сей факт меня не задержал. Точно не задержал! Ведь окна квартиры любовника Мелинсона были темные. Полное отсутствие освещения. Значит, пока не прибыли, и это хорошо. Проникать в квартиру, где есть люди, один из которых готов стрелять и главное умеет это делать – то еще сомнительное удовольствие. Гораздо удобнее войти в квартиру «на их плечах» – то есть воспользоваться моментом. Эта, чтоб ей пусто было, влюбленная парочка может оказаться совсем отвлеченной от окружающих реалий. Ну а если будет ясно, что чекист совсем уж наготове – тогда придется задействовать второй вариант, но немного позже, когда определенный «процесс» будет в самом разгаре.
Прибыли. Шум мотора, появившийся автомобиль. Цвет, марка… Они. Теперь быстро проскочить в подъезд и вверх по лестнице. Хорошо, что тут нет ни черного хода, ни сторожа-привратника, как бы его сейчас ни называли. Квартира на третьем этаже, ну а я затаюсь на четвертом. В одной руке нож, рукоять которого можно при желании в качестве кастета использовать, в другой – любимый «люгер», пока еще не засветившийся в пулегильзотеке. Стою, ровно и спокойно дышу, не издавая никаких звуков, которые могли бы меня выдать. И внимательно слушаю, ведь ориентироваться сейчас можно только по звукам. Зрение временно выключено из игры.
Хлопает дверь подъезда и слышно, как поднимаются по лестнице. Идут двое, звуки шагов тех, кто не нервничает, не ускоряет ритм. Спокойны… Ближе. Еще ближе. Останавливаются на площадке. Еле слышный звон доставаемых из кармана ключей. Выждать секунду… Ключ входит в замочную скважину. Пора!
Рывок вперед, благо скатываться по ступеням вниз куда проще, нежели сокращать дистанцию на ровной поверхности. Перед глазами именно та картина, которая сложилась на основании услышанных звуков: двое, один из которых уже отпер замок и теперь открывает дверь. И этот «кто-то», к моему огромному удовольствию, сам чекист. Что ж, наличие у тебя ключей и решение самому открыть дверь квартиры на порядок облегчило мне задачу.
Мелинсон неспешно поворачивает голову в сторону источника шума, и… даже не знаю, успел он заметить меня или же удар массивной рукоятью ножа выбил из него сознание еще до того.
Выпученные глаза и открывающийся рот второго… Угрозы как таковой от этого недоразумения природы нет и быть не может, но вот возможный громкий крик мне не нужен. Поэтому второй удар, на сей раз в основание черепа. Наповал или все же не насмерть? А, это уже малозначимые детали! Подхватить тела и забросить их в квартиру, после чего самому метнуться вслед за ними и захлопнуть дверь.
Нормально прошло? Да вроде как. Никому из соседей не пришло в голову выйти на площадку этого или ближних этажей, а следовательно, и легкого шума они не могли услышать. Про «увидеть» я и вовсе не говорю.
Нет, как-то оно совсем легко сегодня прошло! Или у меня мастерство растет, или фортуна совсем разбаловала своим вниманием, или я где-то напортачил. Легкий холодок, пробежавший по спине… И сразу голова начинает гонять мысли насчет проверки всего сделанного сегодня. Нет, все должно быть в порядке. Никаких явных просчетов, да и мелких обнаружить не получается. Похоже, это просто нервишки шалят. Привык ходить по лезвию ножа, вот и опасаюсь любой подозрительной тени и даже намека на нее.
А вот пробежаться по квартире надо. Мало ли что. И особенно мало ли кто!
Пусто. Да и квартира-то всего двухкомнатная, плюс кухня да ванная с туалетом. Заглянул всюду, ничего и тем паче никого не обнаружил. Чисто здесь, спокойно. И это радовало. Значит, можно поработать. Да, придется именно здесь, несмотря на то, что вокруг соседи. Следовательно, никаких истошных криков во время моей душевной беседы с младшим Мелинсоном прозвучать не должно.
Сложно, но можно. Проще говоря, кляп – штука полезная, звукозаглушающая! А получать нужную информацию и в письменном виде реально. Как-никак, все чекисты должны уметь читать-писать. Хоть как-нибудь! Поэтому надо не просто лишить Мелинсона подвижности, но сделать так, чтобы одна рука была одновременно и относительно свободна и не давала возможности попытаться что-то предпринять.
Сегодня мне снова расскажут все, что только могут рассказать. Но один вопрос я задам прежде прочих. Причем он не будет относиться лично ко мне. Просто… хочется узнать, что заставляет людей заниматься такими вот откровенными гадостями или там извращениями, ведь от используемого термина суть не меняется. Право слово, в моей голове все это в принципе не укладывается. А понять, что движет вот… такими вот, может быть полезным.
Готово. Под место разговора выбрана одна из комнат. Окна заперты, шторы задернуты на всякий случай, а сам объект надежно соединен в единое целое с массивным креслом. Лишь его правая рука способна на кое-какие действия. Пальцами там пошевелить или, что и было целью, написать что-то на листе бумаги, находящемся на специально организованной подставке. Второй же, случайная жертва обстоятельств, был связан по рукам и ногам, после чего брошен на диван в другой комнате. Хотя… Кажется, удар по его голове был слишком сильный и ему еще долго не прийти в себя. Да и черт с ним, с мелким и однозначно омерзительным мне гомосексуалистом. Его состояние меня, мягко говоря, не тревожит.
Негромкое мычание… Ага, объект пришел в себя и всеми силами возмущается своим теперешним состоянием. Знакомая картина, за последнее время наблюдаемая мною с завидным постоянством. Анохин, Сомченко с Халиловым, Лабирский, теперь вот этот… Нехилая такая череда связанных и беспомощных чекистов, которые после такого вот к себе невежливого отношения непременно переселялись на кладбище. Причем им еще сильно везло, если сей процесс происходил относительно легко. А ведь случалось и иначе, Лабирский мог бы подтвердить, если б между этим миром и иным был установлен канал связи.
Опять смотрю в глаза без скольки-то минут трупу. И вновь вижу нечто новое. Особенное. Этот объект заодно с привычными страхом и паникой порадовал меня… пониманием. Впрочем, оно и неудивительно, ведь был уже известный случай убиения чекиста в граде Москве в относительно недавнее время. Не буду ходить вокруг да около и обманывать. Оно как-то и не к лицу благородному человеку, особенно в такой ситуации.
– Да, Мелинсон, ты попал именно к тому, кто в недавнем прошлом прикончил твоего дружка Лабирского. А до этого еще и Анохина. Понимаю, что ты не знал, не догадывался насчет последнего, – тут я сочувственно покачал головой. – Ну да ничего, и на старуху бывает проруха. Впрочем, прежде всего остального у меня есть к тебе один ма-аленький вопрос. Ответишь?
Ответит. Даже угроз не потребовалось. То ли полученная репутация на меня работает, то ли сам Мелинсон слабоват оказался. Ах да, точно, Лабирский же говорил, что крепким характером этот чекист никогда не отличался. Равно как и его братец, но последний компенсировал это жуткой осторожностью и недоверчивостью ко всем и вся.
Ну а вопрос был прост…
– Скажи мне, чекист… Хотя нет. Сказать ты не сможешь, кляп помешает, поэтому займешься чистописанием. Так вот, откуда вы, мужеложцы, вообще беретесь? И каким образом твой «дружок», с коим ты собирался сегодня ночью «зады повторять», попал в ваш тесный, можно даже сказать интимный круг?
Пишет. Быстро так, относительно разборчиво даже. Исповедь, чтоб его! Так, и что тут у нас? Ф-фу! Какая же гадость…
Сам Мелинсон оказался с самого детства к этой мерзости причастен. Более того, в его роду подобное тоже встречалось, а то доказывает, что если есть какая-то гадость, то передать ее потомству риск весьма велик. Верно глаголет наука евгеника, о которой я читал в иностранных журналах, ой, верно! Чем больше живу, тем больше в ее истинности убеждаюсь. Вот и господа «жопники», как оказывается, тоже имеют к наследственности самое прямое отношение.
Но главная мерзость была не в этом. Извращение в голове, психическая болезнь или что там еще – это, в конце концов, дело врачей просто и врачей-психиатров. А вот то, каким образом приобщился к «радостям гомосексуализма» второй из числа находящихся в квартире… Вот
Все мы любим молодых и красивых партнеров в постели – что есть, то есть, и глупо было бы это скрывать. Но если для умного, успешного и умеющего держать себя в форме мужчины в годах не столь сложно найти себе молодых девушек (впрочем, то же самое верно и для дам бальзаковских лет), то вот для извращенцев все обстоит куда как сложнее. Их, с позволения сказать, «общества по интересам» всегда испытывали нехватку «молодого мяса», цитируя их собственный термин. А где его искать, и как именно это делать? Да очень просто! Всего лишь находя и развращая тех, кто менее всего защищен против подобного. И одним из наилучших примеров будут… сиротские, или, как их теперь называют, детские дома. Беспризорщина. То самое явление, возникшее после гражданской и аукающееся долгие годы. Немногие из них смогли остаться нормальными людьми и начать стоить свою судьбу. Другие пополнили многочисленные ряды уголовной братии. Разные люди. Разные судьбы. А кому-то – надеюсь, что очень малому количеству – не повезло попасть в руки к таким вот «мелинсонам». Почему? Слабость духа. Готовность платить духом и телом любому, кто готов обеспечить безбедное существование. Наверняка еще во время пребывания в детдоме эти люди находились на самом низу местной иерархии, в большинстве случаев откровенно животной, близкой к тюремной.
Печально и тоскливо на душе… Особенно от понимания того, что в этих случаях на подобных ублюдков нет никакой управы в рамках законов, существующих в советской стране. А раньше все было по-иному!
Да-да, совсем по-иному. Не стоит думать, что в Российской империи не водились извращенцы. Водились, да еще как, эти зверушки вообще везде водятся и вымирать, подобно зверю-мамонту, никак не желают. Но дело любого государства, желающего сохранять себя в относительном здоровье, вырабатывать своего рода иммунитет. В Российской империи его роль исполнял закон, лишающий пойманных на горячем содомитов всех прав и отправляющий попавшихся в места, где волков морозить хорошо, как минимум лет на пять. Кстати, «лишение прав» – это не просто речевой оборот. К примеру, если кого-то из дворян, занимающего не последнее место в табели о рангах, уличали в подобном непотребстве, то он терял статус дворянина, чин, не говоря уж об обрушивающемся презрении общества и положении отверженного, этакого прокаженного, на которого и посмотреть то невместно нормальному человеку.
Мда, все это было. А теперь нет. И максимум, что грозит вот таким «мелинсонам» – легкий выговор на работе, да и то не факт. И это уже не просто печально, а воистину катастрофично. Не зря было подмечено, что, к примеру, учитель-содомит способен, работая с детьми, развратить их, превратив из нормальных, здоровых людей в психически искалеченных, не способных быть полноценными мужчинами, что должны были бы быть мужьями и отцами в полной мере. В полной – это не только с биологической, но и с точки зрения психики, которая исковеркана раз и навсегда.
Примеров хватало. Некоторые школы в Британии, да и у нас… встречалось. Одно время Священный Синод был завален волной жалоб на вскрывшиеся непотребства в школах при монастырях. Ох и полетели тогда головы некоторых церковников! Не в прямом смысле, конечно, но заключение в монастырские темницы были в свете открывшихся обстоятельств естественным явлением. А особо шустрые, мигом снявшие с себя сан, попали под карающую десницу уже обычного правосудия империи. И поделом!
Кстати, мне было бы очень интересно узнать, а что сталось с теми, кто отбывал наказание по «содомитской» статье? Уж не «жертвами ли царизма» они нынче прозываются? Утверждать не стану, но не удивлюсь и подобному положению дел.
Ну ладно, хватит с меня подобного рода «исповедей» содомита! Да и вообще после
Полчаса. Именно столько времени понадобилось, чтобы сделать то, что было необходимо, а именно рассказать о том, кто я, заодно выжав из чекиста-содомита необходимые сведения. И это учитывая то, что тот мог лишь писать, но не говорить, будучи отягощен качественным кляпом. А сведения… Тайн Мелинсон никаких не знал, зато кое-что рассказал о братце. Кто знает, может, и пригодится пара секретов и секретиков, чисто родственных. И достаточно. Выбивать из чекиста его захоронки не стал. Брезгливость не позволила. И «поговорить по душам» с без пяти минут покойником, как с предыдущими двумя, тоже не тянуло. Нет желания разговаривать… с такими.
Зато из истории вспомнилось, как должны были помирать такие вот извращенцы и растлители юношей. Пусть не было раскаленного металлического штыря, который таким вот субчикам вставляли в задницу, да и аутодафе устроить возможности не имелось без риска повредить совсем посторонним, ни в чем не виновным людям. Присутствовало острое лезвие ножа, которое одним взмахом снесло под корень все чекистские «фаберже», сделав того евнухом, а затем, вторым взмахом, отчекрыжило и сам «аппарат», чтобы тварь померла так, как и полагается – в муках и с осознанием своего ничтожества.
Дергающееся тело, расплывающаяся под ним лужа крови… Минус три. Остался последний.
Но сначала надо подготовить послание. Ага, подобное тому, которое уже было распространено как в московский народ, так и по заграницам. Значит, вновь придется отделять голову жертвы от остального тела, готовить табличку и пристраивать в должное место. Внешние эффекты – вот то, о чем слишком часто забывают, на что не обращают должного внимания. Я же такой ошибки допускать не собираюсь. Уж если пугать ОГПУ и прочих, то со всем размахом.
Можно и уходить. Даже более того – нужно. Существо неопределенного пола так и валяется в бессознательном состоянии в соседней комнате. И это его счастье. Слышал бы хоть что-нибудь – пришлось бы и его в иной мир переправлять. А не хотелось бы… Я ему подобных презираю, они вызывают глубокое отвращение и заслуживают не то высылки, не то лечения. Но убивать… Нет. Это таких, как Мелинсон, развращающих юных мальчиков, надо уничтожать с особым цинизмом и уведомлять об этом окружающий мир. Кстати, именно этим сейчас и займусь.
Езда по московским ночным улицам на автомобиле – занятие приятное, особенно если стекла приоткрыты и в лицо бьют порывы свежего ветра. Пустые, почти полностью лишенные людей улицы. Крайне редкие машины и легкая нереальность происходящего вокруг. Такое впечатление, что стоит закрыть глаза, потом открыть, и… сгинет все то безобразие, что творилось здесь, начиная с семнадцатого года. Ночь хорошо умеет скрадывать все наносное, оставляя лишь изначальную атмосферу того или иного места. А Москва изначальная, долгие века росшая и матеревшая, никак не связана с экспериментами отбросов красного цвета, совсем никак.
Экспериментаторы! Если что и бросается в глаза, так это довольно угодливый мавзолей – могильник вождя мировой революции, где он и хранится, выставленный на обозрение всего пролетариата. Лично мне не понять, каким вывертом сознания надо обзавестись, чтобы по доброй воле идти смотреть… на труп. Впрочем, каждый сходит с ума по-своему, мне нет особого дела до коммунистических восторгов.
Мой путь лежал вовсе не туда. Да и что бы я делал вблизи Красной площади? Нет, очередной подарочек советским властям надо оставлять на месте хоть и людном, но не столь охраняемом. А вот с этим вполне могут возникнуть определенные проблемы. Не удивлюсь, если территория поблизости от посольств теперь является зоной повышенного внимания. Внимание мне не нужно, оно мешает. Устранить любопытных? Толку-то от этого? Исчезновение патруля, а тем более нахождение тел оного всего лишь послужит знаком для тщательного осматривания местности. В результате однозначно найдут тот «подарок», который должно, в идеале, увидеть большое число людей, как в прошлый раз.
Что делать в такой ситуации? Вопрос разумный. Тем не менее на любой разумный вопрос есть как минимум один столь же осмысленный ответ. В данном случае решением являлось отвлечение внимания от интересного мне места путем привлечения внимания к месту совершенно другому, никак с планами не связанному.
Отсюда второй вопрос. Какое событие самым естественным образом привлекает к себе самое повышенное внимание со всех сторон? Яркое, красочное, шумное! А как известно даже ребенку, самое яркое действо в ночи – пожар. Что же до шума, то его вполне обеспечит предшествующий пожару взрыв, привлечет первоначальное внимание.
Что будет взрываться, а затем и гореть? Естественно, тот самый автомобиль, за рулем которого я сижу. Облить его бензином, в открытую крышку бензобака вставить пропитанную бензином же тряпку, сделать «дорожку», чтобы успеть покинуть место действа, и… Бегом заниматься тем самым делом, которое запланировал. Точка притяжения будет не там, но здесь.
Слова не должны расходиться с делом. Поэтому, пристроив машину в центре одного тихого дворика, я проделал все вышеупомянутое. Теперь не забыть забрать голову, прилагающуюся к ней табличку с надписью, и… Зажженная спичка падает на асфальт, бензин вспыхивает. Дальнейшее и так понятно, мне же наблюдать за происходящим нет никакого резона. Более того, это будет лишь потерей времени, да еще сопряженной с риском. Ходу, Алекс, ходу! До французского посольства минут пять быстрым бегом, а если не нестись сломя голову, проявлять должную осторожность, то куда больше.
В голове словно невидимый хронометр отсчитывает секунды. Скоро, совсем скоро рванет, сомневаться не приходится. И точно, вот он, взрыв! Рвануло громко, рвануло хорошо. Вспышка, и вот разгорающийся огонь… Достаточно было бросить мимолетный взгляд назад, чтобы окончательно удостовериться в успехе затеи. Скоро туда, именно туда подтянутся случайные люди. Жители окрестных домов, а там и представители власти нарисуются. Сначала оцепят территорию, дожидаясь приезда пожарных. Потом те будут тушить. И лишь после того, как место будет признано безопасным, начнется выяснение причин взрыва. В смысле случайность это или теракт? А если последний, то какие у него цели?
Вот и пусть развлекаются легавые и прочие чекисты. Им подобного события надолго хватит, ведь ничего действительно «громкого» в Москве не было уже довольно давно. Да и Питере тоже со времен Пантелеева не знали по-настоящему серьезных заварушек. Вот и получите-распишитесь, чтобы не соскучились окончательно. А у меня свои дела.
Глава 12
Вся будущая Россия пришла к нам, потому что именно они, добровольцы – эти школьники, гимназисты, кадеты, реалисты – должны были стать творящей Россией, следующей за нами. Вся будущая Россия защищалась под нашими знаменами: она поняла, что советские насильники готовят ее смертельный удар. Бедняки-офицеры, романтические штабс-капитаны и поручики, и эти мальчишки-добровольцы, хотел бы я знать, каких таких «помещиков и фабрикантов» они защищали? Они защищали Россию, свободного человека в России и человеческое русское будущее. Потому-то честная русская юность, все русское будущее – все было с нами.
Теория естественного отбора учит, что в борьбе побеждает наиболее приспособленный. Это не значит: ни лучший, ни сильнейший, ни совершеннейший, – только приспособленный.
Общежитие гудело. Нет, не так: оно криком кричало, ведь почти все в нем находящиеся пребывали в состоянии полного непонимания происходящего. Хозяева жизни, властители тел и душ всего советского населения, карающая рука революции и стражи партии… И вот уже второго «стража» из числа весьма высокопоставленных не просто режут в темном переулке или пускают в лоб пулю, а выставляют смерть напоказ и придают всему этому форму одновременно казни и публичного унижения. Причем по всем признакам это дело рук одного человека или небольшой группы лиц.
Было бы странным, если б я не проявил любопытство. Вот и отловил, спустя минут пять после того, как вышел из квартиры, одного из смутно знакомых «товарищей». Имя вроде как Филипп, из кадрового отдела.
– Стой, Филипп, не несись как оглашенный, – поймал я за рукав идущего быстрым шагом чекиста. – Что тут за бедлам? Все как с ума посходили! Что, в Москве внезапно наводнение началось?
– Хуже, гораздо хуже! Тот псих, который с месяц тому назад одному из наших голову отрезал и перед английским посольством вывесил, снова появился.
– Опять? – изображаю глубочайшее удивление, глядя в вытаращенные глаза чекиста и глядя ему в лицо, которое то и дело искажается от причудливых гримас. Страх? Да, точно он. Но он-то тут с какой стороны? – А ты чего такой дерганый, товарищ?
– Ты что, не понимаешь?! Сначала один, через месяц второй. А что если это только начало? Я не хочу, чтобы мою голову вот так вот на обозрение выставили, да еще и с надписями. Первый у него стал «насильник и убийца», второй «убийца и содомит». И эти, сволочи буржуазные, в своей прессе случившееся по косточкам разбирают!
– Так ведь…
Находящийся на грани истерики Филипп замахал руками, словно ветряная мельница. Затем понял, что жестами толком не объяснишься, и вновь заговорил, бросив бесполезные дергания:
– Ну да, да! Писали только про первого, про Лабирского Казимира Стефановича. И нашли всякую контру из убежавших, которая про СССР, а особенно про нас, чекистов, чего угодно наговорит. Ну карал он врагов революции, так за дело! Все они крови из народу вволю напились, их за это мало было и живьем на костре сжечь!
– Да что ты меня-то за советскую власть агитируешь?
– Извини, Алексей, нервы. Но там Лабирского так выставили, что нам это на пользу не пойдет. Почитают тамошние социалисты газету и неправильные мысли могут в голову прийти. И ладно бы только Лабирский… Вот уверен я, что второе убийство они тоже в покое не оставят.
– Кто ж из наших с ними информацией делиться станет? – саркастически хмыкнул я. – Ты, я? Или опять…
– Опять. Снова. Вдругорядь! – буквально взвыл мой собеседник. Затем до белизны прикусил губу, пару раз глубоко вдохнул-выдохнул и продолжил: – Только теперь не у английского посольства, а у французского. Рассвело и началось. Зеваки, ахи-охи, любопытные из посольских появились. И опять ничего нельзя было сделать. Не сгонишь с места, дипломатия ж! И фотоснимки.
– Может, папироску? – открыл я перед ним папиросницу. – Помогает, поверь.
– Да, спасибо.
Папиросу он взял, но вот зажечь спичку самостоятельно так и не смог. Три спички сломались в его руке, а потом уже я сам не выдержал, дав ему прикурить. У меня-то с нервами все было в ажуре.
Фотоснимки же… Ну да, а куда без них! Надо же было подтвердить слово «содомит» на изготовленной табличке. Вот и пришлось изъять из квартиры юного любовника Мелинсона несколько ну о-очень компрометирующих фотографий с этими двумя «голубками». Вид был недвусмысленный. Совсем. Любовь снимать собственные интимные забавы сыграла с дохлым чекистом злую посмертную шутку. Однако знать мне об этом не полагается, поэтому требуется задать вопрос.
– Что еще за фотоснимки? Или французы подсуетились?
Поделиться книгой: