Помоги проекту - поделись книгой:
– Сдохни!
– Все мы это сделаем. Но ты сейчас. Я же неведомо когда. А пока…
Из толстостенного стеклянного флакона с узким горлышком я пролил буквально несколько капель на левую руку чекиста. Раздавшийся вопль… Да, хорошо, что из подвала почти ничего наружу не вырвется. Что ни говори, а серная кислота, попавшая на кожу, действует очень эффективно. Боль, как говорили знающие люди, отличается особой интенсивностью.
– Серная кислота. Проба пера… пока что. И перестань, наконец, орать, я покамест толком не начал тебя потрошить, – скривился я. – Странные вы, чекисты. Так любите пытать и мучить других, но вот когда вам платят той же монетой… Знали же, ходя в свои церковно-приходские школы или что там лично у тебя в Прибалтике было: «Какой мерой меряете, такой и отмерится вам». Тебе уже отмеривается, Казимир. Мене. Текел. Фарес. Знаешь, я ведь далек от истовой веры, но уверен, что после смерти всех нас что-то ждет. Не банальные рай и ад, а нечто куда более сложное. И провалиться мне на этом месте, но тебе подобных должно ждать
Начало пронимать. Тут ведь надо говорить от души, не лукавя, не преувеличивая. Иначе толком ничего и не получится. Вот потому такой прием ломки станового хребта человека об колено могут применять далеко не все. Лишь те, у кого в душе все опалено огнем. Опаленные. Именно так называл подобных людей Павел Игнатьевич, тот самый друг моего отца. Его тоже… опалило. Но это случилось задолго до гражданской. Бомба эсеров поставила крест на привычной жизни, одним взрывом убило и покалечило слишком многих из числа тех, кем он дорожил. А сам он с того момента напрочь лишился даже тени человеческого отношения к любого рода революционерам. Через эту ненависть и в чинах рос медленно, сложно. Слишком уж пугал он простых людей и даже немалую часть вышестоящих чинов. Зато эффективность его допросов была сверхчеловеческой.
Мда, допросы. Случалось, что стоило ему лишь посмотреть на какого-то р-революционера, так тот краснел, белел, дергался. А как только звучали первые слова, сказанные от души, то немалая часть допрашиваемых марала штаны или сразу хлопалась в обморок. Но первое, что они видели, выплывая из беспамятства, было лицо Павла Игнатьевича, озаренное холодной, бесстрастной ненавистью. Странное сочетание слов, но именно так оно и было. Тогда я не понимал этого, но вот сейчас, сам оказавшись на его месте… Возможно и такое, надо лишь побывать
И дожимать того, кто уже хрустнул. Не давать опомниться, прийти в себя, вспомнить какие-то мотивы остаться на ногах, не рухнуть в грязь на колени.
– Ты всегда гордился своим лицом, любил девушек. Сейчас ты обольщаешь их по всем правилам. Ну а раньше… Раньше ты, понимая, что никто из действительно красивых дам из света и даже полусвета к тебе не подойдет, злобился и бесился. А революция, как я понимаю, дала возможность. И ты начал принуждать красивых, холеных, элегантных женщин физической силой и силой принадлежности к ВЧК. А тех, кто не ложился у ног, брал грубо, против воли, растаптывая их личность. Как попытался сделать с моей сестрой, моей матерью. И теперь будет справедливо, если я заберу это у тебя. Лицо растворится под действием кислоты, яйца я просто отрежу. Но не бойся, ты проживешь достаточно долго, чтобы насладиться и своим видом в зеркале, и состоянием презренного евнуха. От болевого шока не умрешь, есть у меня несколько ампул с морфием, да и шприц присутствует.
Флакон с кислотой и так был у чекиста перед глазами. Что же до обещания отрезать яйца… Тоже ничего сложного. Разрезать портки, обнажив все его «хозяйство», после чего взять в руку найденные в этом же доме ножницы и пару раз ими щелкнуть в непосредственной близости от, так сказать, мишени. На психику замечательно подействовало. Осталось лишь завершить процесс ломки.
– Так что, чекист, будешь продолжать корчить из себя героя мировой революции или последуешь примеру ныне дохлого дружка и начнешь выкупать хоть часть из тех мук, которые я тебе задолжал?
Сначала повисло угрюмое молчание, но после того как я решил усовершенствовать предложенные кары и поднес флакон с кислотой к предмету мужской гордости и ме-едленно так стал его наклонять, «Остапа понесло», как писалось в одной недавно вышедшей книге.
Клиент не желал растворения гениталий в кислотной ванне, поэтому замолотил языком. Пусть пока по большей части и беспредметно. А мне нужна была осмысленность.
Зоны интересов? Для начала, конечно, все сведения о братьях Мелинсонах. Привычки, особенности мышления, привычный распорядок дня, адреса любовниц, если они есть, и все в этом роде. Я понимал, что немалая часть сказанного будет дублем уже известного мне, но это нормально. Все равно найдется и то, что пока ни разу не прозвучало. То, о чем я и догадываться не мог.
Затем – знания самого Лабирского, полученные им за время долгой и плодотворной работы в ВЧК-ОГПУ. Не все знания, само собой разумеется, а лишь те, которые представляли интерес для меня лично. Компромат на коллег, узнанные и все еще актуальные тайны, персональные информаторы, остающиеся неизвестными остальным.
И последний аспект, приземленный, но от него никуда не деться. Если кто скажет, что в СССР материальные ценности не играют никакой роли – он либо обычный глупец, либо фанатик. Кстати, последнее гораздо хуже, нежели первый вариант. Деньги в СССР играли не менее важную роль, чем в других, не охваченных большевистской заразой странах. Только пользоваться «золотым ключиком» стоило с осторожностью и выборочно. К тому же дензнаки советской принадлежности среди партийной прослойки и вообще людей, обладающих какой-никакой властью, ценились на порядок ниже, чем валюта и золото с драгоценностями. Оно и понятно – случись что, не с советскими же дензнаками бежать будут!
Денежные захоронки Лабирский сдал легко и непринужденно. Всего их было две: малая у него на квартире, куда я соваться даже не собирался, и основная за пределами оной. Понимал, морда, что в случае чего не будет у него возможности покопаться в закромах своей квартиры или вообще в тех местах, где его присутствие могут предсказать. Поэтому и поступил весьма разумно, простейшим образом зарыв своеобразный клад в пригороде Москвы. Деньги, золото, оружие с парой комплектов документов. Все по-взрослому, понимал, что жизнь штука переменчивая.
Собственных и неизвестных прочим информаторов у чекиста почти не было. Так, мелочь обычная, для меня интереса почти не представляющая. Хотя за неимением гербовой пишут и на клозетной! Начальник германского генштаба фон Мольтке так и вовсе говорил, что отбросов нет – есть лишь резервы. И с таким авторитетным мнением сложно было не согласиться.
А вот про своих дружков Мелинсонов мой пленник выдавал информацию с трудом. Пришлось малость стимулировать его то кислотой, то острым ножиком. Так, чтобы не юлил, когда не надо, да и вообще бросил это гиблое для себя дело.
Привычки, адреса, особенности характера и мышления, круг друзей и знакомых: я записывал все могущие пригодиться сведения. Сейчас просто записывал – подробный анализ начнется потом, в куда более приличной обстановке, чем этот ставший пыточным застенком подвал.
Компромат на коллег-чекистов. Тут я чуть было не оказался в полном пролете. Хотя рассчитывал на многое, но прозвучало одно очень даже знакомое имя. Руцис! Оказалось, что этот мой знакомец гнусно прославился в чекистской среде тем, что давно и жадно собирал компромат на всех и каждого, не брезгуя ничем. Потому и трогать его откровенно опасались – никто не знал, что именно хранится в закромах у старого упыря. Затронешь его интересы… А потом вдруг р-раз, да и появится папочка, лично тебе, твоим скрытым от посторонних глаз грешкам посвященная. И не просто слова, а с доказательствами!
Ай да Руцис, ай да сучий сын! Я искренне порадовался по поводу ушлости и изворотливости знакомца, а еще больше по поводу того, что весь этот компромат вполне может стать моим. Впрочем, почему это вдруг «может»? Он
Размечтавшись, я чуть было не совершил ошибку: утратил сосредоточенность, и очередное откровение Лабирского чуть было не пролетело мимо моих ушей. А откровение, представляющее собой одну из случайно узнанных им тайн, касалось весьма небезразличной мне темы, связанной с белой эмиграцией в Европе.
– А вот с этого момента еще раз и поподробнее! – приказал я чекисту, тут же уточнив: – Как я понимаю, ты из-за своего пристрастия к красивым женщинам случайно завел разговор о красавице и известной певице Надежде Плевицкой, а оказалось, что она…
– Она работает на нас, на ОГПУ, – не то простонал, не то прошелестел чекист. – Вербанули на желании еще большей славы. Тесно ей в эмигрантской среде, нету того размаха, к которому привыкла здесь. Обещали почетное возвращение, славу, сравнимую с Шаляпиным, деньги, поклонников.
– И дали бы?
– А нам как скажут, так мы и делаем. – попытался было огрызнуться Лабирский. – Сама она для нас пустое место, а вот ее муж – это другое. Фигура! Сам генерал Скоблин! Последний командир этих чертовых «корниловцев»… Ненавижу!!
Верю. Корниловской дивизии, равно как и Марковской с Дроздовской красные боялись до острых кишечных судорог. Эти отборные войска Белой гвардии способны были воевать при силах десять к одному не в их пользу и не чувствовать от этого особых неудобств. Полное презрение к смерти, но при этом никакого неразумного риска. Те же корниловцы считали своей целью не умереть за Родину, а убить во имя России как можно больше краснопузых. И самим по возможности уцелеть. Чтобы было кому и дальше продолжать столь полезное дело.
Их последний командир – генерал-майор Скоблин Николай Владимирович, самый молодой из дивизионных командиров в Белой гвардии. Личность известная, пользующаяся большим авторитетом среди эмиграции в целом и среди членов РОВС (Русского общевоинского союза) в частности. А РОВС – это по сути та самая Белая гвардия в эмиграции, отнюдь не оставившая цели сокрушить красного монстра и вернуть себе Россию истинную, великую и могучую.
И вдруг узнать, что жена столь видного военачальника работает на чекистов… Это и впрямь очень, очень опасно. Особенно учитывая прошлогоднее убийство чекистами лидера РОВС, генерала от инфантерии Кутепова Александра Павловича. Неужели…
– Говори, скотина краснопузая. Какая цель вербовки? – Для того чтобы взбодрить и повысить желание говорить, я взял в руки ножницы и пару раз щелкнул ими, напоминая, что пока яйца есть часть чекистского организма, но по мановению рук могут перестать ею являться. – Убийство Скоблина, так?
Я ожидал многого, но только не того, что последовало вслед за моим вопросом. Лабирский на пару секунд замер, а потом захохотал. Пусть это был хохот смертника, но он был совершенно искренним, словно ему сказали что-то неимоверно смешное. И всего спустя минуту я узнал, что же именно его так рассмешило. Все еще всхлипывая от смеха, забыв про боль, про свое нынешнее положение, он выдавил из глотки следующие слова:
– Да к чему
Глава 10
У меня с большевиками основное разногласие по аграрному вопросу: они хотят меня в эту землю закопать – а я не хочу, чтобы они по ней ходили.
Первое. Выселено в военном порядке пять станиц. Недавнее восстание казаков дало подходящий повод и облегчило выселение, земля поступила в распоряжение чеченцев. Положение на Северном Кавказе можно считать несомненно устойчивым…
По вопросу аграрному признать необходимым возвращение горцам Северного Кавказа земель, отнятых у них великорусами, за счет кулацкой части казачьего населения и поручить СНК немедленно подготовить соответствующее постановление.
Новость. Была. Ошеломляющей. Ага, именно как дубиной по голове, защищенной шлемом! Вроде и цел, но в голове звенит и ничего толком не соображаешь, оказавшись фактически беззащитным перед всей злобой окружающего тебя мира.
Скоблин, известный генерал, командир корниловцев – и вдруг… завербован ОГПУ. Хотелось посчитать это простым враньем смертника, желанием того побольнее укусить напоследок. Увы и ах, но он не врал! Нет, совсем не врал. По глазам видно, по всему его поведению. Такой вот выдачей омерзительной правды он мстил мне напоследок. Понимал, сволочь, что я одиночка, что у меня сейчас нет возможности раскрыть сию воняющую информацию. А может, и не был уверен, но решил не отказывать себе в последнем удовольствии унизить своего убийцу. Все может быть, абсолютно любой из раскладов. Мне же остается лишь держать удар, не показав, как больно и обидно слышать подобное. А еще – записать к своим целям новый пункт – предупредить тех, кого до глубины души уважаю, что у них под боком притаилась очень опасная змея.
Как это сделать и когда? Боги ведают. Но все же первым делом – моя месть. Она совсем моя, от нее никак нельзя не то что отказаться, но даже отложить на время в сторону. Эгоистично? Да, бесспорно. Но таков уж я есть и меняться не особо собираюсь.
– Порадовал, чекист, очень порадовал, – киваю я Лабирскому в ответ на его перемешанное со взрывами хохота признание. – Что ж, генерал Миллер будет очень признателен за то, что ему выдадут предателя такого весомого калибра. Но коли уж сказал «а», то говори и «б». Наверняка есть и кто-то другой, пусть и в менее высоких чинах. Итак?
– Врешь! Нет у тебя ни выхода на Миллера, ни даже возможности покинуть СССР, – злобно оскалился пленник. – А сказать больше тебе ничего не скажу. Можешь меня тут запытать, но ничего не получишь. Я и это случайно узнал, по пьянке. РОВС – не мой участок работы. Все в иностранном отделе. Я тебе уже назвал Руциса. Да и любой другой в высоком звании может сказать. Но не я.
– Верю. Хотя и жаль. Что ж, придется столь же серьезно и вдумчиво побеседовать с другими, более осведомленными. Но сначала надо закончить с тобой.
Чекист задергался, пытаясь не то освободиться, пусть и понимая бесплодность попыток, не то просто трепыхаясь от ощущения неотвратимо надвигающейся смерти. Я же продолжал говорить, пользуясь возможностью выплеснуть в словах хотя бы часть того беспросветного мрака, что был вокруг меня вот уже много лет.
– Побывать на грани смерти и вернуться – не самое приятное. Нет, не так – это жутко. И дело не только в воспоминаниях, но и в постоянно приходящих снах. Они приходят, чекист, они постоянно приходят… Приходят именно ночью, когда закрываешь глаза и проваливаешься не то в глубины своего разума, не то во что-то иное. Они – это кошмары-воспоминания. И чаще всего одно, то самое, родом из февраля восемнадцатого. Тот самый день, когда я увидел тебя и всех твоих дружков. Как уже мертвых, так и пока живых. Снова и снова ночами я переживаю те моменты… Снова. И снова. И снова.
Ужас. Теперь именно ужас поселился в глазах Лабирского, в его душе. Искаженное лицо, стучащие зубы… Похоже, он сейчас принимал меня за полного психа. Странно, я ведь всего лишь говорю. Или это все те мерзости, учиненные им за долгие годы, напомнили о себе таким вот образом? Может, и так. А, плевать!
– Я мечтаю о том времени, когда кончится этот бесконечный кошмар и я смогу спать спокойно. И для этой мечты есть все основания. Видишь ли, какое дело… Был период в целых четверо суток, когда мне не снилось ничего. Вообще ничего, никаких кошмаров. И знаешь, когда это случилось? – Смотрю на бьющегося в панике чекиста и понимаю, что ничего он уже знать не в состоянии. – После того как я прикончил первого из вас, Анохина. Интересно, сколько спокойных ночей даст твоя смерть, Лабирский? Эй, Казимир Стефанович, ты чего молчишь-то?
Мать твою, как же это некстати! Присмотревшись к чекисту, я понял, что все его корчи были, пожалуй, последними движениями, которые стоило назвать осмысленными. Сейчас же бывший чекист и бывшее человекоподобное существо тупо смотрело в никуда своими глазами и безучастно моргало. Никакого проблеска разума, лишь пустота. Казимира Стефановича Лабирского больше не было, имелась лишь его оболочка. Сам же мой враг исчез, испарился, оставив после себя лишь инертную массу без проблеска былой личности.
А ведь удачно получилось. Кровный враг самоуничтожился в момент наивысшего страха и ужаса, который был вызван моим присутствием и осознанием того, что сейчас с ним будут делать. Иными словами, чекиста сожрали его же внутренние бесы. Затейливо так сожрали, осмелюсь заметить! Хорошо есть и хорошо весьма.
Будут искать? Непременно! Особенно после еще одного штриха к портрету. Но я то здесь при чем? Добропорядочный чекист Алексей Фомин вне подозрений, кто его подозревать-то станет? Но если вдруг ОГПУ впадет в полное безумие и начнет прочесывать всех и вся мелким гребнем – на это тоже найдется что ответить. Вечер и ночь я провел вовсе не за зверским убийством «товарища Лабирского», а в теплой компании девицы отнюдь не тяжелого поведения, Машки Коржиной, бывшей певички, а сейчас уже откровенной проститутки, промышляющей прыганьем по постелям тех, кто может себе это позволить. Ну или на своей территории. Такая услуга тоже есть в «меню».
Подтверждение самой Марии? Да сколько угодно. Я к ней пришел, это подтвердит и она сама, и парочка соседей из ее подъезда. Ну а потом… девица, приняв хорошего коньячку, быстро вырубилась, что ее саму не сильно и удивит утром. Правда это произошло не сразу, а после первоначального, хм, с ней «общения». Ну а я ушел. Тихо, незаметно, без свидетелей. И с уверенностью, что от добавленного в коньяк препарата дамочка проспит как минимум до утра. Вот утром и разбужу, чтобы она мое лицо увидела.
Именно таким образом получается алиби. Не идеальное, но вполне себе хорошее. Особенно тем, что выставляет меня как человека, причастного к мелким порокам, которых практически у всех работающих в ОГПУ ой как хватает. Вот и все проблемы.
Осталось лишь завершить спланированное заранее. Мало просто убить, надо еще сделать так, чтобы его смерть не осталась незамеченной. И вместе с тем создать такие декорации, чтобы след ушел совсем в другую сторону. Вот этим я и займусь. Но для начала мне нужна не продолжающая дышать оболочка безумца и даже не цельное дохлое тело чекиста. Требуется лишь его часть, а именно голова. Так что за работу, Алекс, время не ждет.
Отделить голову и не уделаться в крови – то еще занятие. Однако нет ничего невозможного. Вот она, голова, лежит себе и смотрит в никуда стеклянными зенками. Остается подождать, пока окончательно кровь из нее не вытечет, и тогда можно будет убирать в небольшой брезентовый мешок.
Впрочем, не головой единой. Для создания антуража требовались еще два предмета: чекистское удостоверение Лабирского и небольшой плакат из фанеры, на котором печатными буквами были выведены три слова: «Убийца. Насильник. Чекист». Миленько, кратко и со вкусом. Особенно если устроить этот скульптурный ансамбль поближе к центру города, прикрепленным посреди людного днем, но безлюдного ночью места. Отрубленная голова с удостоверением в зубах и поясняющими надписями на фанерной табличке. Такое уже было в истории, причем не раз. Правда, тогда подобные надписи на табличках были повешены на шее у особо гнусных преступников, которых вели на казнь. Ну а здесь придется обойтись вот таким вот эрзацем.
Ничего, хватит и чего-то в этом роде! На девяносто девять процентов уверен, что ничего подобного в Совдепии раньше не случалось. Значит, и шум будет… соответствующий. До послушной партии советской прессы, конечно же, не дойдет, а вот в народ слухи просочатся. Слухи же, идущие из уст в уста, – та еще морока для любой власти, особенно той, которая любит скрывать все и вся. Такой, как в СССР. А пресса…
Стой, Алекс, это ты не до конца продумал! Если советские газеты смирные, робкие и послушные, то зарубежные совсем наоборот, любят гоняться за сенсациями, особенно вот такими. Вспомнить хотя бы то, с каким жаром они обсасывали со всех сторон убийства того же Джека Потрошителя еще в прошлом веке. А потом и всех ему подобных. И это, позволю себе заметить, были простые маньяки, убивавшие проституток, нищих, прочий не столь интересный элемент. А тут совсем иное – жестокое убийство сотрудника советской тайной полиции, да вдобавок обставленное как казнь за совершенные тем преступления. Нет, мимо такого иностранная пресса точно не пройдет. Значит, надо лишь подобрать нужное место.
Где у нас такие места, где с большой степенью вероятности окажутся иностранцы? Правильно, в непосредственной близости от их посольств. А какое государство славится особо неразборчивой прессой? Англия, конечно. Вот и решилось все с тем местом, где поутру должны будут найти «скульптурную композицию». В зоне непосредственной видимости у британского посольства. Тут главное попасть в промежуток времени, свободный от милицейских патрулей, а вдобавок разместить «подарок» таким образом, чтобы виден и заметен он стал, лишь когда рассветет.
Риск? Да если я его только почую – сразу брошу эту затею. Что ни говори, а это лишь приятное дополнение к основной цели. Не более того. И все-таки хочется, чтобы и эта затея удалась. Демонстративно унизить «товарищей» из ВЧК-ОГПУ – это серьезно. А то давненько им никто не высыпал добрую пригоршню вшей за шиворот. Пусть… чешутся!
Как оно и ожидалось, на работе я появился помятым, не шибко выспавшимся, но в хорошем настроении. В данном случае истинное положение дел полностью совпадало с легендой, только причины были различны. На вопросы «коллег» давался ответ вроде такого: «Насыщенная ночь выдалась. С горячей девушкой, да под выдержанные напитки. Вот и настроение хорошее. Только спать хочется… даже на рабочем месте, несмотря на его для этих целей неудобство». Люди посмеивались, давали шутливые советы. Им все это было хорошо знакомо и по собственному опыту.
А дальше был обычный рабочий день с рутинными делами и хлопотами. Работа неожиданно спорилась и никакая приобретенная ночью усталость не могла выбить меня из оказавшейся столь хорошей колеи. Воспоминания о сделанном тому сильно способствовали. Равно как и пара часов сна, во время которого не было никаких кошмаров. Просто прелестно!
С доставкой «скульптурного послания» тоже прошло хорошо. Удалось не попасться на глаза ни милиционерам, ни вообще случайным прохожим. Голову чекиста с удостоверением в зубах и табличкой, поясняющей суть, пристроил тоже неплохим манером. Фонарный столб пусть и не лучший вариант, но и далеко не худший. К тому же, если вспомнить нравы народных масс, снимать сие «украшение» не будут: часть побоится дотрагиваться до мертвечины, другие поостерегутся из-за возможной причастности. Да и вообще, общаться с милицией желающих маловато будет.
Что же до последних – так эти «товарищи» скованы должностными инструкциями. В том смысле, что до приезда опергуппы им нужно оставить все на своих местах. Получается, что оставленное мной послание будет висеть и привлекать внимание случайных прохожих не столь уж малое время. Да и работники британского посольства однозначно успеют полюбопытствовать. К тому же их, как обладающих дипломатической неприкосновенностью, даже в сторону отогнать не получится, как бы ни хотелось.
Узнаю ли обо всем этом я? Однозначно! ОГПУ, по сути своей, несмотря на всю серьезность, ничем не отличается от прочих структур в плане любви к последним новостям. А учитывая факт, что доступ имеется чуть ли не ко всему происходящему в стране в кратчайшие сроки… Думаю, сомнения тут неуместны. Скоро жареные сплетни просочатся из отдела, отвечающего за убийства сотрудников и прочую собственную безопасность, во все остальные!
Сидим, ждем, рутинными делами занимаемся. Сейчас, кстати, это делать не в пример удобнее, нежели раньше. Ведь сейчас кабинет не на четверых, а всего лишь на двоих, причем этого самого второго можно в любой момент послать по придуманному поручению. Собственно, в качестве порученца и помощника у меня так и остался тот самый агент первого разряда Петров. Беспроблемный человек с отсутствующими карьерными амбициями и полной удовлетворенностью нынешним положением. Главное, чтобы не особо сильно гоняли по делам, тогда даже хмурую рожу корчить не станет. Впрочем, я его особо гонять и не собирался. Так, в меру. И уж тем более не питал иллюзий насчет его ума. Исполнительный – это да. Но насчет самостоятельных решений и проявления инициативы…. Тут явно не к нему.
Где он сейчас? Если теоретически – подбирает нужные документы в архиве. Практически же – или в столовой, или пытается ухлестывать за столовской же официанткой или теми же работницами архива. За теми, естественно, кто на лицо и фигуру нормально сохранился. Пусть развлекается. По большому счету мне он сегодня совершенно не нужен. Такая вот договоренность к взаимному удовольствию. Я получаю свободный от других людей кабинет, а Петров – немалое количество свободного времени. Идиллия.
И тем более неожиданным стала с грохотом распахнувшаяся дверь и появление на пороге того самого Петрова с ошалевшим лицом. Однако уже через несколько секунд, стоило тому открыть рот, причины подобного вторжения прояснились.
– Алексей Гаврилович, я та-акое узнал! Вы просто не поверите…
– Будешь так же орать – вместе со мной не поверят и все остальные, кто на этом этаже. Заходи уже, живой рупор, да дверь за собой закрой. Тогда и расскажешь, что к чему.
Ваня зашел, закрыл дверь, примостил свое седалище на стуле. Хотя было видно, что держать рот закрытым ему удается с огромным трудом. Неудивительно, что сразу после всех этих чрезвычайно сложных действий слова полились потоком:
– Вокруг все гудят… Утром нашли тело одного из наших, с оперативного отдела. Не абы кого, целого шпалоносителя! И ведь что сделали, сволочи… Вы только послушайте!
Ну я и слушал уже известное описание того, как именно убили «бедного коллегу», да во всех подробностях. Подробностях! Про способ убийства они могли только догадываться, ведь на месте присутствовала исключительно одна голова. Остальное, что характерно, вместе с машиной догорало в одном из подмосковных оврагов.
Да-да, именно так. Забавно, но марьинорощинские красавцы, несмотря на ночную пору, не успели или по неведомой причине не рискнули. По причине уж очень серьезного вида этой самой машины? Кто ж знает-то! В любом случае безголовое тело одного чекиста и полнокомплектное другого были сброшены вниз. А там и загорелись. Вот и пусть теперь народная милиция со свойственной ей неторопливостью выясняет, что да как. Выяснят, спору нет, но хлопот будет немало.
Хотя не в этом суть. Главное заключалось в том, что всем чекистам явно сильно заплохело. Смерть одного из них, да еще такая образцово-показательная, да явно от рук человека или людей, имеющих личные мотивы. В воздухе явно витал аромат страха. И если Петров по причине довольно заметной ограниченности не до конца понимал ситуацию, то вот другие, званием повыше… О, тут дело совсем иное.
Выйдя из кабинета, когда рабочий день подходил к концу, я не видел, но всем нутром ощущал изменения. За все время моей тут работы ничего подобного и близко не наблюдалось. Теперь же… Нездоровый энтузиазм, нервные взгляды, чуть более резкие и отрывистые движения. И все это из-за
Возвращался домой я в отличном настроении. Оно заключалось не только в продвинувшейся вперед мести, но и в том, что удалось почувствовать уязвимое место столь ненавистной мне организации. Изнутри почувствовать, что исключало любую вероятность фальши.
И в том доме-общежитии, где я пока еще обретался, была та же нездоровая для них и воодушевляющая для меня атмосфера. Слухи-сплетни, как же быстро вы расползаетесь по городу! Раньше я считал, что те же байки про охвативший старый Лондон ужас при разнесенной молве о Джеке Потрошителе и его убийствах – не более чем байки. Но теперь… Оказалось, никакие это не байки, а самая настоящая реальность. Только тогда в «группе риска» были проститутки, а теперь чекисты.
Сравнение было столь впечатляющим, что пришлось приложить некоторые усилия, дабы по всей моей физиономии не расплылась искренняя и счастливая улыбка. Интересно, а есть ли что-то общее между шлюхами и чекистами? Поневоле вспомнились книги Льюиса Кэрролла про Алису в Стране Чудес и в Зазеркалье. Вот там были прелестнейшие игры со словами. Жаль, очень жаль, что лично мне не под силу придумать нечто подобное. Хотя даже если бы я и придумал, толку-то? Один бес ни с кем не поделишься, не расскажешь. Ладно, каждому свое, как говорили древние римляне. Каждому свое.
Шло время, а чекистское болото радовало новыми зловонными пузырями, что то и дело вырывались на поверхность из глубины, после чего лопались с шумом и сопутствующей вонью, распугивая всех окрестных лягушек. Ну а ежели отставить в сторону язык метафор и перейти к более обыденному, то убийство отдельно взятого чекиста стало тем самым брошенным в воду камнем, от которого на ровной глади стали расходиться круги, затрагивающие всех и каждого.
Уже давно нашли и машину с трупами, пусть и подпорченными огоньком, и удостоверили личности. А толку? Перетряхнуть вдоль и поперед марьинорощинскую публику? Попытались, но ничего толкового добиться не удалось. Получили лишь то, что уже было известно после опроса свидетелей в том самом ресторанчике, где последний раз видели Лабирского. Ага, то самое описание усато-бородато-хромающего человека в очках и средних лет, не обладающего никакими иными приметами.
Ску-ка! Стандартные ходы, шаблонное мышление, никакой особой фантазии – ОГПУ, и так не являющееся слишком уж умелым инструментом, ощутимо деградировало за последние годы. Единственно, на чем они держались – вербовка агентов, сочувствующих идеям коммунизма, за рубежом, игра с нестойкой частью белоэмигрантов да все большее ужесточение контроля за гражданами своей страны. Давить – оно дело нехитрое! Зато там, где требовались ум и умения интриговать, вести тончайшую игру – полные провалы. Вот как в этом случае.
Самолюбование с моей стороны? Вовсе нет. Я вообще всего лишь вольно процитировал выдержки из иностранной прессы, к которой у меня, как сотрудника ОГПУ, был полный доступ. А уж она, пресса зарубежная, долго и с огромным удовольствием облизывала тему «отрубленной головы чекиста, казненного за свои преступления». Британия – это само собой. Чай, именно у их посольства голову нашли. Затем подключились Германия, Франция, Италия, прочие… Сенсация, ети ее!
И радостное вываливание ведер вполне заслуженных помоев на ОГПУ в целом и конкретного дохлого чекиста в частности. Раскопали кое-что из неприглядных фактов биографии. Не все, это я с уверенностью говорю, но и разнюханного было более чем достаточно, чтобы гроб с телом Лабирского изгнали бы с любого кладбища, где похоронены достойные люди. Убийца, насильник, вор – всему этому давались четкие подтверждения, ведь во время гражданской чекисты творили такое… Да, я уж это лично знаю.
Начальство же исходило на навоз и пускало пар из ушей, злобясь как от своего бессилия, так и от того, что один маленький укол столь пагубно повлиял на репутацию их организации. Поговаривали, что лично Менжинский вызывал к себе заместителей и начальников некоторых отделов с целью поставить тем клистир с рублеными гвоздями. Охотно верю, ведь председатель ОГПУ, в отличие от многих своих подчиненных, был действительно умным человеком, можно даже сказать интеллектуалом. Правда и сволочью первостатейной. Но это уже малозначимая деталь. В тайной полиции первостатейная сволочь скорее плюс, чем минус.
Кстати, уехал в заграничную командировку Устинов, причем непосредственно во Францию. В долгую, минимум на год. Это если официально. На деле же, как я понимаю, в СССР он ни за что не вернется, понимая, что тут его ничего, помимо тюрьмы и лагерей, не ждет. Нескольких намеков во время наших с ним деловых встреч оказалось вполне достаточно. Тонких намеков, чтобы не вызвать подозрений у самого Устинова и особенно его дочери Елены.
Подействовало, как я думаю. Полагаю, что весьма проницательная и лишившаяся всех былых иллюзий насчет окружающего мира и людей девушка провела идеологическую обработку папаши. Значит, остается лишь с ней должную работу провести. Какую именно? Мне нужен курьер, просто очень нужен! Курьер, через которого я могу передать важную информацию за пределы страны. Плевать, что он будет одноразовый, главное сам факт выхода на связь с интересными мне людьми. С Русским общевоинским союзом, РОВС.
Почему именно эта юная девушка, почти девчонка? Да хотя бы потому, что в ее ненависти к существующему строю я уверен абсолютно. Ненависть, которую видел сам, которая отражалась в глазах, подобное не скроешь. И мотивов для предательства у Елены не будет. «Товарищи» из ВКЧ-ОГПУ убили ее мать, чуть не забили до смерти отца, причем у нее на глазах. Про попытку изнасилования и упоминать не стоит, такое женщины никогда и никому не прощают.
Останется лишь убедить в том, что мои интересы также, хм, расходятся с советскими. Хорошо еще, что основа имеется. Как-никак, именно я предложил Елене и ее отцу расплатиться за сотрудничество смертью обидчиков. Достойная, прямо скажу, плата, которую им вряд ли бы предложил кто-то другой. Следовательно, шансы на успех вполне приличные. Но не сейчас, а несколько позже. Ведь что у меня есть в настоящий момент? Лишь слова мертвого чекиста о вербовке генерала Скоблина и его жены. То есть наоборот, сначала жены, а через нее и мужа. Ну да это уже детали не первого ряда. Маловато будет, что ни говори. Может, обратят внимание на предупреждение, а может, сочтут всего лишь очередной провокацией родом из страны Советов, причем грубой и неумелой.
Подобное недопустимо! И что делать? Ответ прост и очевиден – требуется найти действительно серьезные аргументы насчет советского агента в РОВС, а может и не только его. Благо есть у меня определенные ниточки, данные тем же покойничком. Компромат Руциса на всех и каждого, до кого старый паук смог дотянуться. Думаю, что хитрый чекист, работающий в иностранном отделе, и на своих ближайших коллег кой-чего накопал. А именно в область интересов иностранного отдела и входит РОВС. Что ж, считающий себя моим покровителем и наставником чекист, кажется, уже совсем скоро тебе предстоит узнать на своей шкуре всю тяжесть того, что еще хуже преступления – ошибки.
Мне же надо будет работать сразу в двух направлениях. Руцис и Мелинсон-младший. Мелинсон-младший и Руцис… Оба они мне нужны в качестве трупов и с обоими я хочу побеседовать перед смертью. Вот только, случись что, Мелинсон может и просто сдохнуть, а вот Руцис… С собой он унесет главное – свой архив. Задачка, однако! И ведь сам эти проблемы себе создаю, так что и на горькую судьбу не пожаловаться.
План, мне жизненно необходим четкий план. О Якове Мелинсоне я сейчас знаю очень, чрезвычайно много. Спасибо дохлому чекисту Лабирскому, полученные от него сведения очень кстати! Привычки, ритм жизни, друзья, конспиративные квартиры, любовницы и любовники. Ага, этот чекистик оказался падок как на девочек, так и на мальчиков. Вот ведь «шалун» с содомским оттенком! Впрочем, в СССР статьи против мужеложцев в принципе не было. Кстати, любопытная прослеживалась историческая закономерность. Большевички ведь так любили и любят ассоциировать себя с Французской революцией, что не замечают забавных нюансов. Один из них – отношение к содомитам. Французские революционеры сразу после установления своей власти отменили уголовное преследование любителей «зады повторять». И революционеры местного розлива тоже… того, преисполнились симпатии. Причем это было сделано еще до октября семнадцатого, в феврале. Временное правительство постаралось, а большевики лишь подтвердили статус-кво. Вот оно, духовное единство революции и жопничества во всей своей голой и непристойной красе!
Впрочем, среди простого народа, пусть даже и советского, подобная «любовь» покамест вызывала естественное чувство брезгливости и отвращения. Поэтому любители подобных отношений прятались по углам. А тайные углы – как раз то, что можно использовать в своих целях.
Забавно, что ни говори. Поймать Лабирского на его любви к девочкам и выяснить, что следующего кровника можно ухватить на тот же интимный крючок, но уже с мальчиками. Вот бы «дедушка Фрейд» порадовался, потирая ручонки психопата и кокаиниста, будучи уверенным в правильности своей теории, что в основе всего лежат сексуальные мотивы, причем зачастую извращенные. Вот только верно все это лишь относительно таких дегенератов, как сам Фрейд и ему подобные. Теория, созданная больным и ущербным разумом для себе подобных. И ничего больше! Примерять ее на здоровых, полноценных людей – все равно что рядить великосветского аристократа в обноски юродивого. А, к чертям собачьим Фрейда, не о нем речь. С Яковом Мелинсоном ситуация проясняется. Есть направление, по нему и буду работать. Что же касается Аркадия Яновича Руциса, то тут гораздо сложнее дела обстоят. Слишком закрыт, слишком мало я о нем знаю, несмотря на как бы знакомство и его покровительство. Маска на лице, скрывающая душу. Знакомо, понятно, но до чего же мешает. Раньше это не имело большого значения, но вот теперь, в изменившихся обстоятельствах… Стало весьма важным.
На кой мне изучать Руциса, пытаться проникнуть под носимые им маски? Вроде бы, все просто: есть человек, есть хранящиеся у него секреты. А также моя собственная решимость порезать его на мелкие ломтики. Так-то оно так, да не все столь просто. Мастера вроде Руциса могут нагадить тебе даже из могилы, приведя тебя туда, где вместо чаемых находок получишь нечто совсем иное. Например, ложь, перемешанную с правдой, которые практически не отделить друг от друга. Или, что еще паскуднее, в смертельную ловушку. На фоне таких вариантов пустое место взамен нужных вещей или сведений будет ме-елкой такой неприятностью.
Вот чтобы избежать подобных ловушек, нужно знать сотворившего их. Тогда и только тогда есть шанс добиться своей цели.
Выходит, что я возвращаюсь к необходимости приблизиться к этому клятому чекисту еще более значимо. А что, исходящее от меня, интересует Руциса? Правильно, новые перспективы в работе, вроде той вскрытой сети французской агентуры, которую он уже получил и заканчивает переваривать. Требуется новая порция вкусных и полезных сведений. Что ж, будем искать. А найдя, сделаем из этого… О нет, не наживку, для этого слишком рано. Просто преподадим в виде очень, ну просто чрезвычайно вкусного блюда, при этом выставляя напоказ свои заслуги. И намекая, что это только начало, главное впереди.
Что, Александр фон Хемлок, составил наметки плана по обоим направлениям? Раз так, то нечего бездельем страдать. Начинай работать!
Глава 11
Вообще, теперь самое страшное, самое ужасное и позорное даже не сами ужасы и позоры, а то, что надо разъяснять их, спорить о том, хороши они или дурны. Это ли не крайний ужас, что я должен доказывать, например, то, что лучше тысячу раз околеть с голоду, чем обучать эту хряпу ямбам и хореям, дабы она могла воспевать, как ее сотоварищи грабят, бьют, насилуют, пакостят в церквах, вырезывают ремни из офицерских спин, венчают с кобылами священников!
Опять какая-то манифестация, знамена, плакаты, музыка – и кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток: – Вставай, подымайся, рабочий народ! Голоса утробные, первобытные. Лица у женщин чувашские, мордовские, у мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские. Римляне ставили на лица своих каторжников клейма: «Cave furem». На эти лица ничего не надо ставить, – и без всякого клейма все видно.
Поделиться книгой: