На грани развода

– Так тащи сюда быстро свой телефон! – обрадовалась Даша.

– Не могу. Он у меня в Москве остался. Папа сказал, что он мне здесь не нужен.

– А наизусть номер не помнишь?

– Нет. Я помню телефон папы наизусть. И домашний адрес.

– Нет, папин нам точно не нужен. А мамин телефон помнишь?

– Да, только на него тоже папа отвечает.

Все замолчали, гадая, что делать дальше.

– Настюш, а у тебя нет блокнотика или еще чего-нибудь, где важные телефоны записаны? – Даша продолжала искать выход из ситуации.

– Нет, – ответила Настя. – А можно мне пирожное?

– Можно.

Настя взяла пирожное, откусила здоровенный кусок и, силясь прожевать, выдала:

– Но у меня все есть в планшете! Планшет мне можно, чтобы мультики смотреть в самолете. Вот там есть бабушкин телефон.

– Что же ты сразу не сказала? – удивилась Даша.

– Вы про планшет не спрашивали. Вы про наизусть спрашивали.

– Так давай свой планшет, и побыстрее.

– А можно мне еще пирожное?

– Можно. Беги за планшетом.

– Не побегу. Мне его разрешается брать только в самолете. А больше нигде нельзя.

– Настюш, я клянусь, мы никому не скажем. Мы только бабушкин телефон узнаем, и всё, сразу выключим. – Даша улыбалась и пододвигала к девочке тарелку с пирожными.

– Тогда зачем включать? Совсем не интересно. Тоже мне секрет, – ответила Настя.

– Настя, просто сходи и принеси планшет. Нужно позвонить твоей бабушке. Понятно? Это важно и срочно. Одна нога здесь, другая там, – строго велела Марина.

Девочка насупилась и собралась плакать.

– Я ничего не сделала! Я не виновата. – Она все же расплакалась.

– Так, не пугай ребенка, – прошипела Даша Марине.

– Я не пугаю. Надо сказать ребенку правду, вот и всё, – стояла на своем Марина.

– Что ты ей скажешь? Что бабушка ушла не пойми куда в одном парео и не вернулась? И мы не знаем, у нее сердечный приступ или она просто поплавать пошла? Поэтому дай-ка позвоним, проверим!

– Ну да, так и нужно сказать, – пожала плечами Марина. – Дети – не такие глупые, как мы думаем.

– Бабушка не может умереть, она даже в больнице не лежала. Сначала в больницу идут, а потом умирают, – спокойно заметила Настя, продолжая жевать пирожное. От слез не осталось и следа. – Так с дедушкой было. Я помню. Он сначала лежал в больнице, а потом умер. И мой братик, который должен был родиться, но не родился, а умер у мамы в животе. Мама тоже сначала в больнице лежала, а потом братик умер. Папа говорит, что если человек умирает, то сам виноват. А если ребенок в животе умер, то мама виновата.

Все замолчали.

– Господи, что у девочки в голове творится? – прошептала Даша.

Женя расплакалась.

– А я думаю, это не мама виновата. Просто мой братик не захотел у нас рождаться, – продолжила Настя. – Я же не у всех мам хочу быть дочкой, у некоторых совсем не хочу, так и мой братик. Он не захотел быть у нас, а захотел родиться у других. А потом мои два других брата у нас захотели родиться. Но мама все равно грустная. Ей хотелось того ребенка, который не родился. Она часто плачет из-за него. Вот я вырасту и рожу того братика. У меня он точно захочет родиться, потому что я хочу одного ребенка, а не много, как у мамы.

Тут не выдержала и заплакала Вика.

– Почему взрослые все время плачут? Бабушка плачет, мама плачет, вы тоже плачете, а детей успокаиваете? – спросила Настя, – Разве плохо плакать? Почему детям нельзя, а взрослым можно? Мне мама запрещает плакать, а сама плачет, я замечаю, хотя она говорит, что лук чистила. Но я же не маленькая. Когда братья плачут, мама их успокаивает, а сама не может успокоиться. Разве так можно? Бабушка тоже иногда плачет. А другая бабушка – никогда. Бабушка, моя первая бабушка, думает, что я ее не люблю, а люблю вторую, из-за подарков. А я всех люблю. Нельзя же любить по отдельности. И мой дедушка не виноват, что умер. Бабушка сказала, что он не хотел, чтобы мы видели его больным и несчастным, поэтому умер. Я тоже так думаю. Но так ведь нельзя. Если хочешь поплакать, то почему нужно скрывать? Мама уходит в ванную и делает вид, что в душе моется. А потом выходит и у нее глаза красные. А папа делает вид, что ничего не заметил. Бабушка тоже притворяется, что папу слушается и соглашается с ним. На самом деле бабушка по-другому думает. Просто когда умер дедушка, бабушка одна осталась. И никто ее не защищает. У меня есть друг Даня, мы вместе в садик ходим, он меня всегда защищает. Поэтому я его люблю. А Артема не люблю, хотя он меня любит. Но он только говорит, что любит, а если воспитательница ругается, Артем сразу на меня все сваливает. Папа маму тоже не защищает. А мама не защищает бабушку. Я защищаю и маму, и бабушку, потому что я их люблю. Папу не защищаю, ему не нужно, чтобы я его любила. Пусть его мои братья любят.

– Настя, бабушка пропала, мы просто хотим ее найти и защитить, – сказала Марина, державшаяся из последних сил, чтобы не разрыдаться.

– Мама тоже папу иногда теряет и не может найти. Говорит, что папа на работе задерживается. Только она обманывает. Она знает, где папа, и плачет поэтому. Они думают, что я не понимаю. А я понимаю. Бабушка меня предупреждала, что может пропасть, но я не должна плакать. Она появится обязательно. Только не сразу, а потом. Так уже было. Когда папа сказал маме, что бабушка нам не нужна. Бабушка пропала, а потом опять появилась. Бабушка тогда с папой поругалась сильно, и папа ее прогнал. Когда мои братья родились, мама уговорила папу бабушку вернуть. Бабушка не хотела со мной сюда ехать, боялась, если со мной что-то случится, папа ее опять прогонит. Но я же хорошо себя веду. И пирожное больше не буду есть, мне нельзя. Папа говорит, что я стану толстая и некрасивая и не буду никому нравиться. А Даня сказал, что я всегда ему буду нравиться. Потому что Даня меня по-настоящему любит. И я его.

– Настя, зайка, тут другое, – начала уговаривать девочку Даша. – Вы же семья, поэтому никто никуда не может пропасть.

– Может, – возразила Настя. – У мамы есть брат, мой дядя, он пропал. Только подарки на день рождения присылает. Я его не помню совсем. Он папе не нравился, и для мамы он пропал. Если я папе разонравлюсь, он меня бабушке отдаст? Я спрашивала у мамы, что будет, но она опять плакать начинала. А если ему мама разонравится, то он ее тоже бабушке отдаст? Было бы хорошо. Я сама хочу у бабушки жить. С мамой. А моих братьев пусть папа забирает. Они ему нравятся.

Вика терла виски. Женя плакала.

– Тетя Даша, а если бабушка не вернется, можно я у вас поживу? Мне у вас хорошо. – Настя говорила спокойно. Она не реагировала на слезы на лице Жени, не замечала, что Аня стоит за стулом, онемев от услышанного, а Кира тоже плачет.

– Можно, конечно, – тихо ответила Даша.

Марина закурила. Она отошла подальше, чтобы дым не шел на людей. Сигарета никак не прикуривалась. Марина плакала.

Неужели ее Аня тоже все чувствует? Просто молчит и не выговаривается так, как Настя? Понимает ли дочь, что у ее родителей тоже не все в порядке, или нет? А вдруг она выберет отца? Марине стало нехорошо. Подкатила тошнота. Не хватало воздуха. Она несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Степан успел сбегать на пляж и вернуться с сообщением, что Светланы Михайловны там нет. Впрочем, как и ее одежды. И шляпки нет. Поскольку бабуля никуда не выходила без своей шляпки не существующего в природе ярко-розового цвета, все немного успокоились. Значит, не утонула. Получается, вышла из отеля и куда-то делась. Вопрос – куда. И рассматривать ли ситуацию с сердечным приступом?

Настя наконец сдалась и в обмен на обещание смотреть мультики до одурения принесла планшет. Но телефона бабушки в нем не оказалось.

– Ты же говорила, что в нем есть телефон! – сказала Даша.

– Ну я так думала…

Все сразу поняли, что Настя обманывала.

– А я виски купил специально, – тихо сказал Степан, и это прозвучало так трагично, что Даша округлила глаза и пнула мужа ногой.

– Давайте выпьем, что ли. У меня дико голова болит, – предложила Вика, и это тоже прозвучало очень трагично, но все немедленно согласились.

Даша побежала укладывать детей спать. Настю она забрала в свой номер, и девочка была просто счастлива. Быстро темнело. Слишком быстро, как бывает только на юге. Вдруг обрушивается темнота, будто резко выключили свет, и становится холодно. Все молчали. Пили виски. Закусывали остатками пирожных.

– Так странно, – нарушила молчание Вика. – На небе всего одна яркая звезда и две маленькие. Будто и не южное небо вовсе. Я в детстве в Гаграх отдыхала. Там звезды были – руку протяни, и достанешь. Я выбирала себе звезду и «ловила» ее в ладонь. Еще там всегда был звездопад. Я, маленькая, столько желаний загадывала, и они всегда исполнялись. Я была в этом уверена.

– А я верила в куриного бога, – призналась Даша. – Однажды нашла большую ракушку, просто огромную, невероятно красивую, с дыркой, такой аккуратной, будто сделана специально. Я продела нитку и ходила с этой ракушкой, как с оберегом. Никто не мог заставить меня ее снять. Вот только не помню, куда она потом делась.

– Я в билеты автобусные верила, – сказала Марина, – помните? Если сложить первые две цифры и последние и получится равное число, то считается счастливый. Не знаю, как у меня заворот кишок не случился. Я столько этих билетов съела на счастье! Надо ведь съесть, чтобы желание исполнилось.

– А вы слышали, что садовник по ночам громко разговаривает по телефону? Днем ходит молчаливой тенью, метет веником невидимую пыль, а ночью выходит на середину газона и начинает разговаривать по телефону в полный голос, – продолжила Вика. – Даже кричит иногда. И так каждую ночь. Он еще поливалки в саду по ночам включает. Я спать не могу с открытым балконом, просыпаюсь от его разговоров. Хотя тембр голоса приятный. Он стоит посреди газона, вокруг шуршат поливалки, а он разговаривает и думает, что его никто не видит и не слышит. Наверное, удивительное чувство. Такого полновластного владения ночью, водой, звуком. Он, кстати, очень забавно говорит. Речь тягучая, плавная. Очень красиво на самом деле. Я не могла уснуть, вышла на балкон, хотела на него прикрикнуть, но заслушалась. Будто каждую ночь он рассказывает кому-то сказки. Как Шахерезада. И без пауз в разговоре. Кажется, он сам с собой говорит. Или у него такой молчаливый собеседник. И с кем можно говорить по ночам? Подолгу. У кого бы спросить про этого садовника? А то я не могу уснуть, гадая, кому он звонит.

– У меня есть новопассит, пустырник и валерьянка. Дать? – предложила Даша.

– Ничего себе – количество успокоительных! – хохотнула Вика.

– Да, у меня от всего есть лекарства, – подтвердила Даша. – Даже крем от грибка ногтей! И желудочные – детские и взрослые. Я всегда с собой полчемодана лекарств вожу. И вот что заметила – если что забыла, точно именно оно и понадобится. В прошлом году забыла капли ушные, и у Коли уши заболели. В этом году забыла зеленку. И что? Коля в первый же день разбил коленку, а мне даже помазать было нечем. А если я все лекарства беру, то ничего и не пригождается.

– Я знаю, чего у тебя нет! Касторки! – рассмеялась Вика. – Мне вот весы нужны. Кажется, я тут поправилась. Не знаете, здесь есть? Может, в аптеке?

– У нас есть весы, – тихо сказала Женя.

– Чего? Вы и весы с собой привезли, помимо касторки? – захохотала Вика.

– Да. Стас всегда берет. Чтобы я, то есть мы, за весом следили, – призналась Женя. – Я не могу. Если честно, то и не хочу. Я всегда была полненькая. Но танцевала лучше всех в классе, и на шпагат могу сесть, и на мостик встать. Стас злится иногда. Я гибкая, мягкая от природы. И ноги могу сложить в позе лотоса, и ногу за голову положить, а он не может. Ну что, я виновата разве? У всех же разные мышцы.

– Жень, твой муж точно маньяк, – продолжала смеяться Вика.

– Да, мне тоже иногда так кажется, – легко согласилась Женя. – Девочки, можно я последнее пирожное доем? Да? Никто не претендует? – Она с вожделением смотрела на тарелку. – Моя мама тоже считает Стаса странным. Он ей никогда не нравился. С самого начала. Она же знает, что Стас – вегетарианец и у него аллергия на кедровые орехи, но, когда мы приезжаем в гости, специально готовит все блюда из мяса в разных видах, а сверху посыпает орехами. Толчет их в ступке, чтобы зять не догадался. Даже в овощной салат кусочки курицы подкладывает.

– А у тебя мама с юмором, – заметила Марина.

– И как твой муж выживает после визитов к теще? – поинтересовалась Вика.

– На антигистаминных препаратах. Пьет заранее несколько таблеток, – призналась Женя.

– О господи, – захохотала Вика, – сериал, а не семейная жизнь. Отравления, мантры, камасутра – все что хочешь!

– Да уж. А я между ними как между двух огней. Ну как мне выбирать между мамой и мужем? Катюша еще маленькая.

– Обычно такой выбор делают мужчины. Они выбирают между мамой и женой, – заметила Вика.

– Моя свекровь умерла два года назад. Но она меня не любила. Хотя мы редко общались. Я, если честно, ее вообще плохо помню. Странная женщина. Стас на нее похож. Она тоже все за питанием следила – ничего жареного, ничего острого. Отварная грудка и овощи на пару. За весом следила, меня, естественно, считала толстой, а потому больной. Даже говорила, что я ребенка не смогу родить. А умерла от рака желудка. Так и не поверила в свой диагноз, считала, что ее все обманывают. Стаса я иногда просто ненавижу. Сижу, смотрю, как он морковку ест или делает себе смузи, и не понимаю, зачем вышла за него замуж. Мама говорит, что если начинает раздражать, как ест родной тебе человек, значит, тупик. Надо разводиться. Именно это показатель, что все закончилось. Не важно, как он спит, как чихает, как чешется или ходит в туалет. Главное – как он ест. Если ты не можешь на него смотреть, то все. Конец. Но я сейчас не могу развестись. У меня же Катюша. А ей нужен отец. Чувствую, что у ее есть с отцом связь, отдельная от меня. Это как космос. Мне кажется, мальчику нужна мама, а девочке – отец. И меня даже не Стас раздражает, а его морковка по утрам, сельдерей и супчики овощные, которые он сам для себя варит. Я вот встану пораньше, сварю борщ на бульонной косточке – борщ я варю отличный, – а Стас не ест. Я люблю язык отварной, с хреном, с горчичкой, а его аж тошнить начинает от запаха. Зато он грибы ест, а я не переношу.

– Я считаю, нужно разводиться, когда дети еще младенцы. С каждым годом хуже и сложнее становится, – тихо сказала Вика. – И ты не знаешь, на чью сторону встанет твой ребенок. Кто, с его точки зрения, будет виноват в случившемся.

– Откуда ты знаешь? – спросила Женя. – Разве это не очевидно? Ребенок должен остаться с матерью.

– Это не очевидно, – ответила резко Вика. – Я и предположить не могла, что моя Кира выберет папу и скажет, что хочет жить с папой, а не со мной. Для меня это не просто стало шоком – я жить не хотела. Выла по ночам от боли. Думала, свихнусь. Моя дочь сказала, что хочет жить с папой. Вы можете себе это представить? Никому не пожелаю услышать такое. И как поступить в этой ситуации? На мужа ты можешь наорать, сказать ему все, что думаешь. А ребенку? Единственному? Что скажешь? Я по кусочкам, по крупицам себя собирала. Честно, хотела умереть. Думала, что для Киры будет лучше, если я умру и она хотя бы будет вспоминать меня с нежностью. Но, как видите, живу. Выжила. Зачем только, не понимаю. До сих пор. Если есть такая боль, которую невозможно перенести, то это та самая боль. Когда ребенок от тебя отказывается. Да, я миллион раз говорила себе, что Кира еще маленькая, она не понимает толком, что делает, что говорит. Но не помогает. Боль не уходит. Мои мигрени – из-за этого. Иногда мне хочется попасть в средневековый город, где на площади стоит гильотина. Я бы сама положила голову и дернула за рычаг. Каждый раз, когда боль становится нестерпимой, я надеюсь, что умру. А потом, выпрастываясь из этой пучины, заставляю себя жить. Я засунула свою гордость подальше, стала милой, доброжелательной, улыбчивой и выбила у мужа разрешение увезти Киру сюда. Целый месяц строила из себя фею цветов. Разве что пыльцу не разносила. Все ради того, чтобы побыть с дочерью, чтобы она захотела снова жить со мной. Надеялась, сближусь с ней, она же моя. А Кира, когда я не вижу или делаю вид, что не вижу, пишет и звонит папе. Она скучает и хочет домой. Туда, в их дом. Не в наш, не в тот, где есть я. Ей нравится Галя – новая жена моего бывшего мужа. Она ей красивые косички плетет, видишь ли. И платья покупает, которые я бы никогда в жизни не купила, настолько они жуткие, дешевые и синтетические. А Кире нравится. Я купила ей водолазку, кашемир с шелком, юбку классическую – Кира отказывается в этом ходить. А в кофтах с безумными рюшами и в штанах с блестками хочет. Я все жду, когда эта Галя на мою дочь леопарда напялит.

– Не понимаю, – ахнула Женя. – Ты же такая красивая, такая стильная. Разве Кира не видит, что на ее маму все обращают внимание?

– Не видит.

– Может, она так пытается подстроиться? – спросила Марина. – Чтобы сохранить связь с отцом? Она ведь понимает, что все теперь зависит от этой тети Гали. Своего рода мимикрия. Дети умеют это делать лучше взрослых.

– Не знаю. Кира старается мне ничего не показать, а в меня будто горящую смолу заливают, прямо в горло. Мне так больно внутри, что я с ума схожу. И голова все время раскаленная. Боль начинается в желудке, подступает сначала к груди, потом к шее и доходит до головы. Как если бы на меня железный шлем надели. С шипами. И закручивали снаружи, чтобы эти шипы мне в голову вонзались. Я умираю каждый день от своей мигрени. Рука стала неметь. Покалывает, а потом я ее не чувствую. Ходила к врачу, все в порядке. Как мне объяснить, что у меня внутри боль такая, что выдержать невозможно, хотя у меня высокий болевой порог. Я терпеливая, как партизан. Но здесь я сдаюсь. Утром просыпаюсь мокрая, меня тошнит так, что я еле до туалета успеваю добежать. Слабость дикая. А надо держаться. Если Кира скажет, что мне плохо, отец приедет и заберет ее. Мне надо продержаться до конца недели. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы с Кирой. Лишь бы спать с ней в одной постели, нюхать ее. Я же не сплю совсем – она кладет на меня ноги, и я стараюсь запомнить это ощущение. Ее волосы у меня на лице, эти сложенные ноги. Я запоминаю, когда она раскрывается, если ей жарко, на каком боку спит, как руки раскидывает. Сохраняю в памяти эти ощущения. От головы ничего не помогает. Отпускает на время, когда я или напьюсь в хлам, или таблеток наглотаюсь. Сейчас вроде бы полегче стало. Кира уже позволяет поцеловать себя на ночь и днем ластится. У меня подруга родила ребенка для себя, в сорок три года. Записала на себя. И теперь счастлива. Отец этого ребенка даже не знает о его существовании. Надо было сделать так же. Родить для себя. Знать, что никто никогда не сможет у тебя отобрать дочь.

– О господи, – сказала, не выдержав, Женя. – Разве так можно делать? Зачем заставлять ребенка выбирать?

– Нет, господь тут ни при чем. И Будда ни при чем. Никто не поможет. И ты всем богам будешь молиться, чтобы все вернуть. Развод был моей инициативой. Мой муж и не собирался уходить к этой Гале. Мне вдруг стало настолько обидно, что я не сдержалась. Теперь и я, и моя дочь зависим от нее. Она решает, куда поедет Кира и насколько и поедет ли вообще. Она убедила моего бывшего мужа, что дочь должна жить с ними, и теперь он считает эту Галю чуть ли не святой. Я каждый день молюсь, чтобы она забеременела. Тогда ей не будет нужна моя Кира, чтобы удержать мужа. И дочь вернется ко мне. Она ее отпустит за ненадобностью. Я все не могла понять, откуда вдруг у этой дамочки такое чадолюбие? А потом нашлось объяснение. Она мне сама призналась. Она верит, что если женщина не может забеременеть, то нужно взять на воспитание чужого ребенка, усыновить, удочерить, и тогда точно наступит беременность. Я смотрела на нее и думала, что она сумасшедшая. Поэтому она с Кирой и возится, в надежде на то, что Бог за ее страдания и благородство пошлет ей собственное дитя. Она верующая. Но хоть Киру в церковь пока не таскает. Я запретила. Мы с мужем общаемся, как торгаши на рынке. Только торгуемся не за помидоры, а за ребенка. Если честно, сейчас, зная, что будет дальше, я бы не развелась. Ни за что. Я бы шантажировала мужа дочерью, и он бы остался с нами. И никакой Гали и в помине бы не было. Я бы специально подговаривала Киру звонить именно тогда, когда ее папа с другой женщиной, и просить срочно приехать домой. Да я бы миллион причин нашла, чтобы он никуда не ушел. Сейчас я ненавижу его до истерики, до дрожи. Он шантажирует меня дочерью. Все время напоминает, что Кира сама решила жить в новой семье с папой. Значит, мама плохая. У меня нет больше сил с ним спорить. Я уже не знаю, на что он еще готов пойти, чтобы отобрать у меня Киру. Представляете? Ты живешь с человеком, готовишь ему ужин, жаришь по утрам яичницу, он приезжает в роддом, рожает вместе с тобой, держит за руку, перерезает пуповину, а потом вдруг оказывается даже не подлецом и мерзавцем – просто очень жестоким человеком, который отнимает у тебя дочь. И бравирует тем, что дает ей другой дом, другую маму и другую жизнь. И именно ты, мать, оказываешься в этой новой жизни посторонним человеком. Это не просто страшно – это чудовищно, непростительно, дико. Даже животные так не делают. Кира ведь еще маленькая. Да, не грудная, но еще совсем ребенок. Я просила, умоляла мужа подождать, пока она повзрослеет, в ногах валялась. А когда случится этот возраст взросления? Для меня она всегда будет маленькой. И я обречена на вечную мигрень, от которой даже сдохнуть не могу. Я такая терпеливая за это время стала, что самой страшно. Палец порезала, глубоко, а боли не чувствую. Все равно все в голове остается. Кровь льется ручьем, а мне безразлично. Боль не переключается. Даже на минуту. Я ведь решилась на развод, когда умерла моя мама. Даже тогда я такой боли не испытывала. А если бы мама жила, я бы до сих пор была замужем, наверное. И не выпрашивала бы у бывшего мужа дочку, чтобы провести с ней отпуск. И мы бы жили, как все семьи, – врали бы друг другу, но Кира была бы со мной. Каждый день. С утра до вечера. И ночью тоже. Сейчас, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрала вранье и иллюзию счастливой семейной жизни. Вот так. Вы даже представить себе не можете, что испытываешь, когда твой ребенок отказывается от тебя. Это настолько страшно, что думаешь, мечтаешь о смерти. А жить ты должна ради ребенка. Даже на самоубийство не имеешь право. Ты ни на что не имеешь права, не смеешь сказать, что думаешь. Что еще? Собирать справки из диспансеров о том, что ты не наркоманка, не алкоголичка – тяжело. В психдиспансере проходить освидетельствование – тяжело. А еще тяжело готовиться к тому, что твой муж окажется жестоким, тупым, мерзким, чужим и отвратительным и тебя будет трясти мелкой дрожью от одного его вида, скручивать, когда он будет находиться на расстоянии ста метров. Договориться полюбовно? Ты не сможешь войти в ту комнату, где он находится. Не сможешь дышать с ним одним воздухом – начнешь задыхаться. Страшно, когда ты начнешь собирать всевозможные справки, нанимать адвоката. И каждый раз говорить себе, что он так не сделает, не посмеет. Уговаривать себя, убеждать адвоката, а на следующий день бац – и тот человек, который держал тебя за руку, когда ты рожала, обвинит тебя в том, что ты недееспособна и не можешь отвечать за ребенка по причине здоровья. И снова ты не будешь ждать, что дойдет до края, что он станет использовать против тебя то, что нельзя, морально нельзя использовать, а потом на судебном заседании услышишь, как он рассказывает, что ты лежала в психушке, есть справки, и поэтому тебе нельзя доверять ребенка. После смерти мамы я две недели пролежала в клинике неврозов. Это было мое решение. Я сама не справлялась и обратилась за помощью. Муж тогда взял на себя Киру. Полностью. Я была ему благодарна за помощь и понимание. Считала, что у меня лучший муж в мире. Он приезжал, проведывал, привозил какие-то банальные апельсины. Позже выяснилось, что уже тогда Галя активно присутствовала в его жизни. Но я просто не верила, что он может ударить в спину в такой момент. Оказалось, может, легко. Не просто воткнуть нож, а еще провернуть несколько раз, чтобы наверняка. Мне пришлось проходить освидетельствование, доказывать, что я психически нормальная. Врач мне сказал, что много чего видел, но более здоровых и устойчивых психически людей, чем я, встречал редко. А я тогда думала – как мой муж посмел вспомнить клинику? У меня мама умерла! Теперь я смотрю на мужа как на мамонта или динозавра, не зная, на что он еще окажется способен, что еще творится у него в голове, как еще он захочет меня ударить?

Ты просто не представляешь, что чувствуешь, когда какая-то хабалка, любовница, женщина недалекого ума, начинает управлять твоей жизнью, не просто на нее влиять, а именно управлять. Это страшно. И ты, такая умная и красивая, такая вся из себя воспитанная и интеллигентная, ничегошеньки не можешь сделать против этого тупого танка, который прет и подминает под себя все – тебя, твою дочь, вашу жизнь. А потом ты будешь ей звонить и просить, умолять, на коленях стоять, чтобы она повлияла на твоего бывшего мужа, и он бы позволил тебе забрать дочь на море. Так что если хочешь разводиться со своим Стасом, делай это сейчас, пока Катюша маленькая, когда она только твоя, и вставай в любую позу, лишь бы у твоего мужа не оказалось такой Гали. Или чтобы появилась такая Галя, чтобы запретила видеться с бывшими детьми и женами. Чтобы ревновала и не отпускала даже на родительское собрание. Чтобы у нее была одна извилина и та работала на пожрать, поспать, вырвать космы бывшей и отвадить от дома всех детей от предыдущих браков. А еще меня бесит, когда начинают рассказывать про бумеранг – если ты разрушил семью, то тебе это вернется. Пусть не сразу, но обязательно. Да, я тоже когда-то была любовницей и увела мужа из семьи. С одним исключением – там детей не было. Так что я получила по заслугам. Закон сохранения энергии или эта гребаная карма. И сельдерей сверху, как вишенка на торте. Я не только мужа лишилась, но и ребенка. Пусть я буду пылью придорожной в следующей жизни, но сейчас, в этот момент, я хочу одного – быть со своей дочерью. И мне плевать, чего это будет стоить. Если бы я могла, я бы отравила эту Галю. И мужа заодно. Жаль, что мы не в Средневековье живем… Слушайте, а хотите, я утром блинов напеку? Мы купим нутеллу, варенье и еще какую-нибудь детскую гадость, – предложила Вика.

– Хочу, очень хочу. – Женя плакала.

– Так, тогда на всех пеки, – сказала Даша, вытирая слезы. – Только нас не трави. Мы тебя любим.

– Договорились. Завтра утром здесь накрываем общий стол на завтрак. Несем всю запрещенку, какая у кого есть. И завтракаем так, чтобы из-за стола было невозможно встать. Марин, с тебя кофе!

– Уже без пятнадцати двенадцать, а Светланы Михайловны нет. – Даша снова проявила рассудительность. – Что делать будем?

– Мы идиоты, – ахнула Марина. – Надо было просто позвонить руководству гостиницы и попросить ее телефон.

– Наверняка там телефон ее зятя, – пожала плечами Вика.

– Тогда трансфер! У водителя был телефон человека, которого он встречает! – воскликнула Марина.

– Марин, и где ты была раньше? Сейчас мы уже никого не достанем. Поздно! – Даша начала искать в телефоне контакты водителя и организаторов трансфера.

– Ну что, сидите? – Во дворе появился Степан, все еще с рюкзаком за плечами.

– А ты уходил? Куда? – удивилась Даша.

– Ходил в соседний отель. Думал, может, Светлана Михайловна туда дошла случайно? Обошел еще три отеля в округе. Ее видели в третьем, вон там, на горе. Она оттуда ушла, а куда, они не знают. Говорят, что пила водку.

– О господи, – всплеснула руками Даша, – и где она сейчас? А во сколько она была в том отеле?

– Ну часа два назад точно, – ответила Степан.

– А это точно была наша бабуля? – уточнила Даша.

– Розовая шляпка с цветком, бирюзовое парео.

– Степ, сходи еще раз на пляж. Может, она по берегу моря решила прогуляться? – попросила Даша.

– Да, точно, – подскочила Женя и побежала в свой номер, откуда донесся ее крик: «Да, ты немедленно встаешь и идешь искать Светлану Михайловну! Меня не волнует твой унитаз и процесс очищения! Степан идет, и ты пойдешь! Если ты не смог с ребенком в больницу поехать, то пойдешь искать пожилого человека! И с завтрашнего дня я буду есть все, что захочу и когда захочу! Кстати, все считают, что ты – маньяк! Со своими весами, ковриком и морковкой. Ненавижу морковь. И сельдерей терпеть не могу. От смузи меня вообще выворачивает! И вегетарианство твое ненавижу! Я буду есть мясо! Понятно? Что? Я пьяная? Да, пьяная! Да, я знаю, сколько в спиртном калорий! Да, я ору! И разбужу Катюшу! Сама разбужу, сама и уложу!»

Женя хлопнула дверью так, что удивительно, как вообще все дети не проснулись.

– Может, ее почаще поить, чтобы она обретала право голоса? – задумчиво сказала Вика.