На грани развода

Вика взяла контейнер и медленно высыпала черешню Стасу на голову. Тот, обалдев, не произнес ни звука. Марина в это время ползала по кустам в поисках улиток. Девочки кинулись ей помогать. Стас опомнился и вскочил с места. Он подошел к Вике, и всем показалось, что сейчас он поднимет на нее руку. И да, он замахнулся.

– Только посмей. – Вика даже не дрогнула. Стас сразу сдулся и плюхнулся на стул.

– А душонка-то у тебя заячья, – сказала презрительно Светлана Михайловна.

– Ой, Коля! Ты нашелся! Слава богу! Ты где был? – прибежала Женя.

– На муравьиной дороге, – ответил Коля.

– Как здорово. А мне покажешь? Я в детстве тоже любила муравейники разглядывать. У бабушки в деревне был один, здоровенный, красивый. А чего вы такие странные? – Женя не знала, как реагировать. Все молчали.

– Ничего, – отозвалась Вика.

– Мам, я нашла Звездочку! – крикнула Аня.

– Все на месте! – поддержала Кира.

Девочки сложили в контейнер найденных улиток, сорвали новые листочки и цветы.

– Какие улитки! А как их зовут? Слушайте, я таких красивых никогда не видела! Вы им целый домик устроили! А чем кормить будете? – Женя тут же с восторгом переключилась на улиток.

– Пойдемте на пляж, – позвала Светлана Михайловна. – Мне кажется, всем нужно поплавать, освежиться.

Все ушли собираться. Стас молчал и держался подальше от Вики. Марина прекрасно понимала, что, если бы не Женя, Вика бы не промолчала. Она бы такой скандал устроила, что Стас надолго его запомнил. Но Женя, которая откликалась на чужие беды, радости и волнения… Вика не хотела, чтобы Жене было плохо из-за мужа, чтобы и она чувствовала себя виноватой. Марина гадала, знает ли Женя, что ее муж способен поднять руку на женщину? Заячья душа – очень точное определение.

Марине дико захотелось кофе. Из-за утренней беготни она забыла позавтракать. Оставив Аню на попечение Жени, которая решила построить не просто замок из песка, а целый Парфенон, Марина пошла в «Утопию». Кафе еще было закрыто, но на веранде сидела Луиза и пила кофе.

– Доброе утро. Вы не работаете еще? Просто очень кофе хочу, – призналась Марина. – У нас с утра дурдом.

– Заходи, конечно. Я тебе сама сварю. – Луиза пошла на кухню и вернулась с кофейником. Еще принесла тарелку с сыром и хлебом, еще теплым.

Марина не собиралась спрашивать, почему Луиза утром в кафе, а не в магазине, но та сама стала рассказывать.

– У Георгия опять бессонница. Совсем не спит. Я волнуюсь за него.

– У него что-то случилось?

Луиза пожала плечами.

– Когда сердце болит много лет, не нужно чтобы что-то случалось. У нас, у женщин, как это называется? Депрессия? У мужчин тоска. Накатывает так, что им плохо. Они не плачут, не жалуются, тоску некуда выплеснуть. Мы хоть покричать можем, а они – нет. Георгий всегда такой был – любую боль молча переносил. Тяжело знать, что жизнь прошла, а ничего не сбылось.

– У женщин тоже так бывает, – заметила Марина.

– У женщины есть дети. У меня сын есть. В нем мое счастье. А у Георгия даже детей нет. Бог не дал. Раньше легче было, а сейчас я его боль на себя переношу, принимаю. У меня начинает сердце болеть. Хочешь посмотреть? Иди.

Луиза открыла дверь и завела Марину на кухню. Марина ахнула, не зная, что сказать. Вся кухня была уставлена подносами, на которых лежали арбузы и дыни. Все они представляли собой маленькие шедевры. Арбузы превратились в птиц, дыни – в цветы. В углу кухни, на низкой табуретке сидел Георгий и тоненьким ножом вырезал очередную картину на дыне – лицо женщины, очень похожей на Луизу. Шеф-повар и хозяин кафе даже головы не поднял, когда на его кухне появились посторонние.

– Он так с пяти утра сидит, – пожаловалась Луиза. – Георгий, дорогой, хватит. – Она подошла и положила руку на плечо мужчины, которого до сих пор любила и который любил ее. Он поцеловал тыльную сторону ее запястья и вернулся к вырезанию локона на дыне.

Луиза тяжело вздохнула и понесла уже готовую работу – павлины, вырезанные на арбузе, в кафе – выставить на обозрение для привлечения клиентов.

– Он хотел стать художником, – продолжала рассказ Луиза. – Мечтал уехать учиться в Италию или Францию. Мои родители поэтому считали, что он будет для меня плохим мужем – кому нужны калякалки для туристов? Не сможет семью прокормить. И я буду жить на гроши, которые он за свои картинки еще, дай бог, получит. Георгий все-таки уехал учиться. Но вернулся. Ему было тяжело возвращаться. Все родные сказали: «Конечно, вернулся, какой из тебя художник?» И в институте ему так же сказали: «Какой из тебя художник?» Там же все гении, все амбициозные, все талантливые. Георгий обиделся. Он гордый. Если бы ему встретился учитель, который поддержал, сказал, что у него есть талант, он бы стал художником. И очень известным. Но когда он в первый раз вернулся, умер его отец, который был хозяином «Утопии». И кафе Георгию перешло по наследству. Когда умерла его мать – она всего на два года пережила мужа, – Георгий опять уехал. Учиться на повара. А что оставалось? Мать взяла с него обещание, что он не продаст «Утопию». Георгий поклялся, хотя ему и дела не было до ресторана. Но он очень ответственный. Если пообещал, обязательно выполнит. И он не мог себе позволить готовить, не выучившись. Не хотел, чтобы стыдно за свою работу было. Но он никогда не любил готовить. Ему нравилось выкладывать блюдо на тарелки, презентацию делать, подачу. Настоящие шедевры получались. Даже есть жалко. Вместо холста у него тарелка была. Ты не думай, я так говорю не потому, что им восхищаюсь. Все так говорили. Даже удивлялись – как можно так красиво еду выкладывать, а готовить – жарить, парить, смешивать вкусы – не любить. Георгий не смог, хоть и пытался. Да, делает вкусно, готовит профессионально, но без души. Блюда холодными получаются, как его сердце. В нем нет страсти. Когда ему совсем плохо становится, он дыни и арбузы вырезает. Людям-то все равно, наплевать. Он потом своих птиц, цветы и портреты нарезает и в качестве бесплатного десерта отдает. Гости радуются, если бесплатно. Они даже не замечают, какие ровные, просто идеальные куски выходят из-под ножа Георгия. Гостям все равно, какие куски. И все равно, что есть. Мало кто чувствует, разбирается во вкусах. В больших городах, в ресторанах, там да. А у нас… Георгий для детей любит готовить, но дети хотят только пасту. Без всего. Или нагетсы с картошкой фри. Но Георгий только тогда оживает, оттаивает, когда для детей готовит. Но дети есть отказываются – как можно съесть собаку из оладушек с ягодами, которая так жалобно смотрит, что ребенок плакать готов. Или принцессу, у которой платье как настоящее, а на самом деле это пудинг? Георгий из одной виноградины может такой цветок вырезать, что захочешь его в вазу поставить! А что мне остается? Я не могу ему родить ребенка, для которого он бы готовил. Я могу только сидеть здесь и смотреть, как он вырезает.

Георгий вдруг отложил дыню, так и не закончив с локоном, и подошел к плите. Ему было все равно, что плиту вечером никто из сотрудников не отмыл. Он взял тряпку и быстро, профессиональными четкими движениями привел рабочее место в порядок. Точно так же, молча, замесил тесто и начал выпекать оладьи в виде Медузы горгоны, цветка и паутинки. Георгий делал смешные рожицы, украшал все шоколадными каплями – глазами.

– Позови детей, – попросила Луиза.

Марина побежала на пляж и позвала всех в кафе. Дети уселись за столы и с восторгом стали лопать эти смешные блинчики и оладушки. Но Луиза оказалась права – Коля расплакался, потому что не хотел есть муравья, которого Георгий соорудил из оладушков. А Настя чуть не плакала над котенком. Георгий улыбнулся и вернулся к вырезанию цветов и невиданных зверей. Луиза взяла несколько уже готовых и нарезала их детям.

– Он даже не заметит, – сказала она, когда Марина ахнула, увидев, как Луиза вонзает нож в глаз птице, – как не заметит, что его су-шеф опять пережарил мясо. Сейчас Георгию так плохо, что он вообще ничего не видит и не слышит. Даже если «Утопия» сгорит, не обратит внимания. Вот смотри. Ты знаешь, где я его нашла? Здесь, на лежаке.

Луиза показала Марине чемоданчик, сделанный из дорогой кожи.

– В нем он носит свои ножи. Никогда с чемоданом не расстается. Только когда ему плохо, забывает где попало. Хорошо, все знают, что это ножи Георгия, и возвращают. Еще контейнер нашла с улитками. А зачем ему улитки, так и не поняла. Кто здесь улиток будет есть?

– Ой, улитки наши! Кира с Аней уже их сегодня теряли и плакали все утро! – ахнула Марина. – А где они сейчас?

– Как где? На кухне. Вместе с ножами Георгия. Я же не могла их выбросить!

Марина вернула контейнер на лежак, пока девочки не заметили пропажу. Луиза положила чемоданчик с ножами перед Георгием, но тот никак не отреагировал.

– Вы его по-прежнему любите? – спросила Марина.

– Конечно, люблю. Как можно не любить? – ответила Луиза, вынося на большом подносе кофе для взрослых, сок для детей. – Георгий остался таким, каким был раньше, в молодости.

– И что он делал? Дарил вам цветы? Готовил изысканный десерт?

– Нет, зачем? – рассмеялась Луиза. – Разве за это любят? Любят за то, что не можешь объяснить. За то, что завораживает и пробирает до печени. У меня так было. Всегда печень начинала болеть, когда я на него смотрела. Я даже проверялась у врача. Не сердце, не желудок. Печень. Любовь отдает не в сердце, а в печень. Смешно, да? Орган, который отвечает за токсины. Любовь – тоже токсин, получается. Георгий – я его знаю лучше, чем собственного мужа. И каждый день готова с ним проживать, как первый. Знаю, звучит пафосно, как в книжках пишут, но это действительно так.

– Удивительное чувство, – заметила Марина. – У меня такого никогда не было.

– Не у всех бывает. Но кто знает, как лучше? Дышать для себя или дышать за двоих? У многих дыхания не хватит.

– Расскажите еще про Георгия, – попросила Марина.

– Каждый вечер ровно в десять он стоит вон там, – Луиза показала на небольшой причал для лодок, – и смотрит на море, слушает шум. Десять минут, ни минутой больше. По нему можно часы сверять, как по нашей птице.

– Птице? Я думала, что тоже птиц люблю. У нас на балконе ласточки. Они много гадят и слишком громко кричат. И очень противно, кстати.

– Нет, это другая птица. Не ласточка. Мы, когда молодые были, здесь с Георгием встречались. На этом самом пляже. И ждали птицу. Она начинала петь ровно в два часа шестнадцать минут утра. Даже не петь, а стонать, будто предчувствуя, что наша любовь окажется долгим стоном. Каждый год. В определенный день, наш день. Когда началась наша любовь. А потом мы сидели на пляже, разжигали костер и ждали «нашу птицу». Ее крик казался нам счастливым предзнаменованием. Каждый год в один и тот же день она прилетала. И начинала стонать. Не в пятнадцать минут, не в двадцать, ровно в шестнадцать минут. Так до сих пор происходит, Георгий рассказывал. Хотя я ее давно не жду. Не могу. Для меня это слишком тяжело. А Георгий выходит, разжигает костер и ждет ее. Наверное, это другая птица прилетает, та давно умерла – птицы ведь не живут столько, сколько люди. И мы с Георгием тут совсем ни при чем, но он верит в нее, выходит и слушает. Я спрашивала, зачем себя так терзать? Разве можно так рвать сердце? Это ведь невыносимо – столько лет слушать птичий крик по своей любви, которая так банально закончилась. Георгий ведь даже не любил ту девушку, с которой мне изменил. Случайная знакомая. Мужчина, что с него взять. Молодость, которая сама не знает, что творит, и не ведает, чем все обернется. Минутная слабость, которая вот так вылилась в годы страданий. Слишком дорогая расплата. Если бы знать тогда… Но мне было больно, так больно, как никогда – ни до, ни после. Думала, умру от горя. Родители боялись, что я руки на себя наложу. Я хотела утопиться, но не смогла. Слишком люблю море, воду, чтобы в ней умереть. Надо было его простить, а я не смогла. Да и сейчас не смогла бы. А птица продолжает кричать.

– У вас хотя бы остались память и птица. Место. И Георгий. У многих от любви и этого не остается. Только пепелище от костра, – заметила Марина.

– Да, я понимаю. Мне бы так хотелось рассказывать эту историю про птицу нашим детям, но не судьба. Сегодня как раз тот день. Наша птица должна прилететь. Поэтому я вспомнила. И Георгий из-за этого взялся за нож и мучает себя, вырезая на арбузах и дынях. Может, мне прийти к нему сегодня? Как думаешь?

– Я бы пришла точно. Вы же и так родные люди. Ближе не бывает, – сказала Марина.

– Да, наверное, приду. Георгий с годами сентиментальный стал. Сегодня утром я видела, что он плачет и даже не замечает своих слез. Я ведь все думала, что еще год пройдет и я ему стану не нужна. Еще год, и точно он перестанет от меня зависеть. Но уже столько лет, а он без меня не дышит. Да и я без него. Мы с ним все время вместе. Как только просыпаемся, сразу оказываемся рядом.

– Это как? – удивилась Марина.

– Георгий встает ровно в шесть утра и приходит в мой сад. У меня замечательный сад. Мне нравится возиться с цветами. Когда Георгий уезжал, я занималась садом. Только это меня успокаивало и отвлекало. Меня земля любит, и цветы чувствуют. Я свою боль им отдавала, а они цвели, как ни у кого. Георгий проводит рукой по кустам, он их ласкает, как женщину, дотрагивается так, как до меня никогда не дотрагивался. Никогда не делает этого вечером, только ранним утром, когда еще роса есть. Этот ритуал – вечером море, уже грязное, штормящее, утром – тихая прозрачная роса с кустов – для него важен. Я не смею его менять, хотя иногда кричать хочется. Если бы он взял меня за руку и позволил встать рядом на пирсе, и мы бы вместе смотрели на море… Или перестал бы ходить в мой сад каждое утро. Это ведь никакое сердце не выдержит. Для меня ведь каждый цветок имеет значение. Я помню, как посадила розы, когда Георгий в первый раз вернулся. Как состригла кусты, когда он уехал, и кусты умерли. Для меня каждый росток, каждое дерево – знак, воспоминание. Я по своим цветам и деревьям могу всю жизнь рассказать. И она будет связана с Георгием, только с ним. Кроме одного куста. Лавровое дерево я посадила, когда узнала, что жду ребенка. Теперь сын взрослый, и лавр вырос крепким, большим. Такой запах у листов, будто духи нюхаешь. Я срываю листы, ветки обрезаю, засушиваю и Георгию приношу. Он говорит, с моим лавром совсем другой вкус у еды становится. Другой лавр такого аромата не дает. Мой муж, Александр, никогда не любил цветы, но все терпел – ради меня. До сих пор терпит. Мы хоть и в разводе, а живем вместе. Он не уходит, хотя мог сто раз. Не хочет. Говорит, его дом там, где я. И другую женщину мог найти, но не хочет. Ведь знает, что я здесь, с Георгием. Каждый день его из окна видит и раньше видел, ни слова не сказал, не упрекнул, скандал не устроил. Я один раз рассердилась и закричала – неужели в нем нет ревности? А муж мне сказал, что не в его власти судьбу менять. Александр – хороший человек, порядочный, но не мой. Совсем не мой. Представляешь, не умеет плавать, хотя вырос на берегу моря. Он в детстве чуть не утонул и до сих пор воды боится. Даже на катере с сыном не плавает. А мы с Георгием оба воду любим. Когда молодые были, плавали до этого острова. Муж не различает вкусов и не ценит еды. Ему все равно, что в рот класть, лишь бы съедобно. А мы с Георгием любим рецепты старые разыскивать. Его мать так готовила, как никто здесь не готовил. Она каждый кусок мяса чувствовала, каждую специю, у нее любая сковородка, считай, волшебная была. Георгий сохранил ее поваренную книгу – там уникальные рецепты. Но такой почерк! Это с ума сойти и глаза сломать. Но я разбираю потихоньку, приношу Георгию то, что смогла разобрать. Переписываю, перепечатываю. Он радуется, как ребенок. Читает и ахает: как он не догадался добавить корицу? Это ведь так очевидно. Скоро я разберу все рецепты, распечатаю и соберу в книгу – вот такой задумала ему подарок сделать на день рождения. Александр никогда не запрещал мне общаться с Георгием. И знаешь почему? Считал его больным человеком. Все художники, с его точки зрения, немного сумасшедшие. Георгий всегда считался странным, с самого детства. А за больными нужно ухаживать, присматривать. Да и не чужие они друг другу люди – братья все-таки. Но я его не понимаю. Каждый день в шесть утра видеть в собственном саду мужчину, которого любит жена. Ты можешь себе такое представить? Нет? А я могу. И вижу, какими глазами Александр смотрит на Георгия. Вижу, как ему больно. Как-то я попросила Георгия не приходить. Он кивнул и не пришел. День не пришел, второй. Так Александр сам пошел в «Утопию» узнавать, все ли хорошо или что-то случилось. Два дня брата в своем саду не видел. Ну что мне с этим делать? Все сумасшедшие вокруг. Если бы Георгий позвал меня замуж, я бы не то что пошла, побежала бы. В очередной раз решила проявить инициативу – о разводе сама мужа попросила. Он согласился, даже не спорил, почему я так решила и с чего вдруг. Думаю, догадался, тут ничего сложного. Я спросила: «Неужели тебе все равно?» Александр ответил, что примет любое мое решение и если для меня так будет лучше, то и он будет счастлив. Вот такой человек. Разве я его достойна? Он любит меня больше жизни, а я люблю Георгия. Кого любит Георгий – никто не знает. Я точно не знаю. Думала, Георгий догадается, чего я хочу, раз уж даже Александр понял, но ничего не произошло. Георгий сделал вид, что про мой развод и не слышал, хотя весь поселок только эту новость и обсуждал. Все местные ждали, когда он мне предложение сделает. Уже напрямую к нему подходили, спрашивали, когда свадьба. А он искренне не понимал, что случилось и чего от него люди хотят. Ни разу я не пришла к нему сама, хотя миллион раз собиралась. До сих пор хочу с ним быть. Прийти и остаться насовсем. Не выгонит ведь! Но я жду, когда он меня позовет. Дожила даже не до седых волос, а до ревматизма и артроза, а осталась такой же глупой и гордой. Он не зовет. Так и живем. Я с мужем остаюсь в нашем доме, Георгий здесь живет в квартире над «Утопией». И я мечусь в этом треугольнике, как мышь от норы к мышеловке. И кромсаю кусками его шедевры, вырезанные в арбузах. Георгий знает, что я его люблю. Когда он печет оладьи, я представляю, как он пек бы их для нашего сына или дочки. И каждый раз плачу от горя. Для меня Георгий никогда не готовил. Так, чтобы специально. Но я не просила, а он не догадался, что мне это нужно. Зато чужих детей он кормит так, как кормил бы своих, если бы они у него были.

Луиза встала и пошла убирать тарелки. Марина плакала, не в силах отойти от услышанного.

* * *

В пять часов вечера Марина проснулась от детского плача – пронзительного и громкого. Она выскочила сначала во двор, но там никого не было. Снова поднялась в номер и побежала на балкон, который давал круговой обзор. Там уже стояла, перевесившись через перила, Аня:

– Коля плачет. Он там сидит. Над муравьиной дорогой.

– Беги к нему, узнай, в чем дело. Я сейчас, только оденусь и умоюсь, – велела Марина.

К тому моменту, когда она выбежала из номера, на задней тропинке собрались уже все. У Коли, который не переставал горько плакать, удалось выяснить, что его муравьиную дорогу затоптал какой-то дядя, который тут бегал. Поверить в эту историю было сложно, поскольку тропа, хоть и шла в гору, никак не годилась для оздоровительных пробежек. Колю кое-как успокоили, пообещав найти новую муравьиную дорогу, если не восстановится старая. Не успели успокоить Колю, как раздались горькие рыдания Катюши. У нее пропали шлепанцы, причем любимые, с принцессами и цветочками. Облазили весь двор, шлепанцы так и не нашлись. Решили пойти на пляж и поискать там, если не унесло волной. Кое-как вышли на пляж, чтобы Коля отвлекся от своей муравьиной дороги, а Катюша – от потери шлепанцев.

– Что-то у меня опять сегодня мигрень, – пожаловалась Вика. – Может, кофе выпить?

– Или сразу вина, – предложила Марина.

– Или сок свежевыжатый? Смузи? Не знаю, чего хочу.

– Вина, – засмеялась Марина, – я бы тоже выпила. Знаешь, что-то я устала от такого отдыха. Никак не могу успокоиться после разговора с Луизой. В Москве я редко с людьми общаюсь. Можно сказать, вообще не общаюсь. Подруг вижу раз в полгода. Приятельницы какие-то случайные, коллеги. В школе – мамашки. Каждый раз не знаю, как себя вести. Аня дружит с девочкой, они хорошо общаются, а я маму этой девочки терпеть не могу. Но улыбаюсь, здороваюсь, что еще остается? Мне давно неинтересно с другими, мне самой с собой интересно. Есть книги, кино. А тут у меня передозировка живого человеческого общения.

– А я люблю на пляже наблюдать за людьми. Мне кажется, они именно здесь, на берегу, оказываются «голыми» – не в смысле в купальниках, а в смысле души. То ли море так действует, то ли эти лежаки грязные, но все сразу становится понятно про людей. По тому, как они плавают, как лежат, какие книжки читают, о чем разговаривают. Ну вот посмотри хотя бы на нашу Светлану Михайловну. – Вика показала на бабулю. – Она настоящая, понимаешь? Как ребенок! Она не способна на то, что делают друг с другом взрослые люди.

Светлана Михайловна играла с детьми. Сначала в мяч, а потом объявила:

– Так, дети, я сейчас сделаю «морскую звезду» наоборот. То есть лицом вниз. Хотя почему наоборот? Морские звезды и лежат лицом вниз. Но предупреждаю, я могу начать тонуть! Вы ведь меня спасете? Так, кто готов меня спасать, поднимите руки!

Дети дружно молчали.

– Мам, а можно я в море пописаю? – жалобно крикнул Коля.

– Конечно, нельзя! Выйди и иди под дерево пописай! – откликнулась Даша.

Бабуля легла лицом вниз и вдруг начала тонуть. Вполне убедительно. Дети стояли как вкопанные и с интересом наблюдали за тем, как Светлана Михайловна сначала просто лежала, потом хлопала по воде руками, потом кричала: «Тону, тону, спасите!»

– Ну и почему вы меня не спасли? Никто даже не попытался! – Она наконец перестала барахтаться и встала на дно. Ей было по пояс.

– Потому что бабушки – толстые и не могут утонуть. Они как поплавок, – сказал Коля.

– Ну что ж, хорошая версия, но неправильная, – ответила Светлана Михайловна. – А вы, девочки, почему не кинулись мне на помощь?

– Мы уже взрослые, – ответила Кира. – И не верим взрослым.

– Вот, пожалуйста, что я тебе говорила? – хохотнула Вика. – Я вырастила дочь, у которой в отличие от меня есть голова на плечах и здоровый цинизм. К тому же она не боится сказать, что думает. А вон смотри, парочка. Мне кажется, у них роман.

Марина посмотрела туда, куда показывала Вика, но никакой парочки не заметила.

– Да вон же. Дамочка с мозгом как у канарейки. Видишь? Купальник с цветами. С дочкой. Они здесь уже три дня.

– И как ты заметила, что у нее над купальником мозг как у канарейки? – Марина улыбнулась.

– Ну это не самое сложное, – пожала плечами Вика. – А вон мужчина, видишь? Он с сыном и тещей.

– Почему с тещей? Может, это его мама? – удивилась Марина.

– Нет конечно! Жена отправила свою маму, чтобы проследила за ребенком и заодно за мужем, – продолжала рассказывать Вика, и Марина восхищалась ее наблюдательностью. Возможно, все было совсем не так, но Вика фантазировала так увлекательно, что хотелось слушать и слушать. К их лежакам подтянулись и Светлана Михайловна, и Даша, и даже Женя со Стасом. Степан вынул из своего волшебного рюкзака вино и пластиковые стаканчики. Даша сбегала в «Утопию» и принесла ведерко со льдом.

– Не, точно теща, – рассмеялась Вика. – Жена думает, что убила двух зайцев. Как же. Теща уже давно все заметила, но будет молчать. Лишь бы дочку не расстраивать. И будет говорить, что все замечательно. Ребенок-то маленький, лет пять-шесть, не старше, а теща – старой закалки. Она сначала о ребенке подумает и о том, что зятья, пусть и гулящие, на дороге не валяются. В ее поколении было не принято мужьями разбрасываться, так ведь, Светлана Михайловна?

– Да, правда, – подтвердила та. – Мы были приучены терпеть и сор из избы не выносить. Были, конечно, такие женщины, кто сразу в профком и партком бежал, чтобы мужа пропесочили. Но так за семью боролись, за то, чтобы дети нужды не знали.

– Вот и я про то же. Бабуля эта думает не о том, что зять ее налево ходит, не стесняясь, а о том, что живут они в хорошем отеле, зять не сэкономил. Что у внука все есть. И дочка при муже. Все как у людей. Наверняка дочь домохозяйка.

– Нет, Викуль, подожди, ну с чего ты взяла, что у него роман именно с этой дамочкой? – спросила Даша.

– Она сегодня в новом платье. Не в том, которое привезла из Москвы, – ответила Вика.

– Ну это-то ты откуда знаешь? – ахнула Даша.

– От верблюда. Я заходила сегодня за фруктами и в соседнем магазине увидела платье. Вот прямо оно на меня смотрело. Манекен стоял в платье и в шляпке белой. Я именно эту шляпу последние два года искала, найти не могла. Но я же набрала – персиков, черешни, денег с собой не осталось наличных, а карточку они не принимали. А мне так захотелось это платье, до одури. И шляпку к нему. Я бы в Москве никогда такой наряд не купила, здесь же – ну вот то, что надо. Рукава-фонарики, розовое, кружавки по подолу. И шляпка с полями и лентой. И бантик сзади. Умереть, не встать. В общем, пошлятина высшей степени. Ну я вернулась в номер, взяла деньги и пошла за платьем и шляпой. И по дороге в магазин что я вижу? Идет мое платье в моей шляпе! Я решила, что манекен ожил. А нет – оказалось, эта дамочка прикупила себе платьишко и, зараза, даже мою шляпу забрала!

– Ну и что? – Даша и все остальные уже хохотали. – Если ты хотела купить это платье, у тебя тоже курортный роман?

– Нет, тут другое. Я-то платье хотела от стресса, а дамочка в состоянии романа белье бы купила, просто тут белья приличного нет. А есть – неприличное платье. И шляпа, кстати, мне больше шла, чем ей. И вообще, ненавижу таких женщин. До истерики. Мы тут ужинать ходили в кафе и сидели за соседним столом с этими голубками. Так меня аж подташнивать начало. У этой профурсетки все с уменьшительно-ласкательными суффиксами: «супчик, котлетка, рыбка».

– Викуль, это у тебя что-то личное, – улыбнулась Марина.

– Конечно, личное, – подтвердила Вика. – У каждого есть пунктик, правда? Ну из-за которого ты понимаешь, что все кончено. Просто эти суффиксы по отношению к еде меня просто бесят. Слышать не могу! Свекровь так говорила, а я аж зеленела. И еще «жадина-говядина».

– При чем здесь «жадина-говядина»? – удивилась Даша.

– Ни при чем, просто бесит. Как и «булка». Мой муж из Питера. У них же там вечность впереди, и самомнение зашкаливает. Вот вы как говорили в детстве? «Жадина-говядина – соленый огурец». Да? Или «Жадина-говядина – турецкий барабан». А он говорил – «пустая шоколадина». Там еще продолжение было, я не помню, что-то про «сосисками набитая». И «булка», блин. Я вешалась от этой «булки». Они там все сумасшедшие. Я, когда с мужем к свекрови приезжала, каждый раз хотела утопиться. Прямо с вокзала пойти и утопиться. Они даже дорогу нормально перейти не могут. Срезают между машинами. И все эти парадные… Я говорила, какая парадная? Тут засрано все по самую крышу. Но нет – все равно парадная! Свекровь моя чуть что – в слезы и убегала на кухню, сотрясаясь в рыданиях. И плечами так активно двигала, чтобы все понимали, что она плачет. Как наша Женя, которой активная мимика и жесты позволительны в силу профессии. Но свекровь-то не актриса! А я даже понять не могла, с чего она в следующий раз на кухню бросится, как нервная барышня. Как-то купила ей успокоительных. Нет, пить не стала. Обиделась. Сказала, что страдания наполняют душу. Господи, да у нее депресняк в чистом виде был и еще климакс. Я ей и таблетки, чтобы пережить менопаузу, привезла. Нет, у нее душа должна страдать и наполняться. Ой, еще вспомнила, у нас ведь ластик? Да? Всегда говорили ластик! А мой бывший муж называл стеркой. Вот стерка, и хоть тресни. А свекровь называла половник поварешкой. Ну половник же, да? Вас не раздражает? Меня просто трясти начинало. Галя, новая жена моего бывшего, тоже из Питера. Я даже не удивилась. Нет, она давно в Москве живет, еще с института, но родом оттуда. Вот поэтому моему бывшему с ней хорошо. И свекровь ее обожает. Они на одном языке говорят с одинаковой интонацией. И вечность у них впереди, и вечный срач в квартире. Зато, блин, парадная.

– Девочки, а курортный роман считается изменой? – спросила вдруг задумчиво Светлана Михайловна.

– Нет конечно! – дружно ответили все. – Гуляйте, Светлана Михайловна, сколько хотите. Мы никому не скажем!

– Ну да, я же могу, имею право. Я же вдова.

– Тем более! Вон смотрите, какой прекрасный мужчина, – показала Вика.

– Где? – Светлана Михайловна начала крутить головой.

– Вон у него парео на бедрах.

– Викуля, ну что ты мне всякое неприличное предлагаешь, – обиделась Светлана Михайловна. – Мне бы что-нибудь посолиднее. Я люблю, чтобы мужчина был с животиком, но не очень большим. И повыше. И покрепче. А этот – тощий, да еще и пигалица. Да и загорелый. А я люблю, чтобы плечи у мужчины обгоревшие были. Красные, понимаете, девочки? Мой Петр Сергеевич обгорал в первый день и страдал весь остаток отпуска. Такой становился милый и трогательный. Так мучился! А я его сметаной мазала. Тогда ж кремов этих защитных не было.