Помоги проекту - поделись книгой:
Смотрел на меня змей, гипнотизировал. А я к гипнозу не восприимчив, тащу его за шею с куста, и алые лепестки суданской розы падают к моим ногам. Пока увесистый хондропитон перекочевывал в змеиный мешок за моими плечами, туземцы приумолкли. Они априори считают всех змей ядовитыми. И моя фамильярность с хондропитоном была для них доказательством моей причастности к высшим силам. Так и было.
Потом я отловил несколько крупных ящериц, и папуасы окончательно уверовали в то, что я колдун. Они и ящериц считают смертельно опасными. «Даже прикосновение к ящерице убивает человека», — говорят они. А я, по их мнению, не умер, потому что у всех белых есть прививка, и мы, белые, специально не даем ее папуасам, так как хотим, чтобы те гнили заживо. Но это я потом все узнал, когда мы подружились. Пока русско-папуасская команда только формировалась.
Солнце поползло на закат, и мы направились хватать кускуса. Кускус — небольшое существо размером с кошку. Лапки тоненькие. Заканчиваются большими, потными, почти человеческими руками. Мордочка глуповатая, удивленная. Огромные выпученные глаза всегда смотрят так, будто ты признался кускусу в отцовстве. Хвост толстый, мускулистый. Шубка чистая — шелковая. Кускусы неплацентарные, сумчатые. То есть своих детей донашивают в кармане на животе, как кенгуру.
А вот еще про кенгуру: они тоже неплацентарные, оно и понятно. Папуа географически рядом с Австралией. Папуасы — австралоиды. Физически они похожи на тверских мужиков. Носы картошками. Губы тонкие. Но волосы пружинками и кожа черная. Вот приехали каравеллы из Старого Света. Давным-давно. Высадились европейцы на берег. Ясное дело, идут их встречать местные. А сзади кенгуры прыгают. Наши-то, белые, спрашивают по-своему: «Это кто?» И на кенгуров пальцем показывают, а туземцы им и отвечают: «Кен Гуру!» Так и записали. А «кен гуру» на местном наречии означает «не понимаю».
Так я про кускусов… Кускус, значит, еда.
Наступил вечер, кускус проснулся. К этому времени мы срубили все деревья вокруг того, на котором он сидел. Перелезть с кроны на крону он не мог. Мы растянули сети под деревом, и я полез. Дерево было не толстым — сантиметров пятнадцать — восемнадцать в диаметре. Сучков и веток снизу не было. Этот участок дался мне без труда. Я связал себе ноги веревкой в районе щиколоток, а другую веревку на пояс — свободно. Перекидывая веревки, можно подниматься на голый столб, не держась руками. Этим способом пользуются туземцы для сбора кокосов. Потом пошли ветки. Это все усложнило. Пришлось развязывать веревки и дальше двигаться по ветвям. Кускус быстро понял, что я по его душу, и начал невероятно ловко и быстро забираться на самые тонкие ветки. Кажется — вот он, а дотянуться нельзя. Стремительно темнело. Я начал трясти дерево. Зверек держался очень крепко, а мое положение становилось все более шатким. Наконец я тряхнул последнюю ветку, и кускус полетел вниз. Каким-то чудом я схватил его за хвост. Это надежный способ.
ЛИСУ, ПЕСЦА, ХОРЬКА И ДАЖЕ НЕКРУПНОГО ВОЛКА МОЖНО ЛОВИТЬ И ПОДНИМАТЬ ЗА ХВОСТ. НА РАССТОЯНИИ ВЫТЯНУТОЙ РУКИ ВИСЯЩИЙ ВНИЗ ГОЛОВОЙ ЗВЕРЬ БЕСПОМОЩЕН, ЕГО ЛЕГКО МОЖНО БЛОКИРОВАТЬ, ПЕРЕХВАТИВ СВОБОДНОЙ РУКОЙ ЗА ШКИРКУ.
Я был окрылен и ослеплен удачей, начал спускаться, сжимая мясистый хвост кускуса в правой руке. Зверек шипел, злобно мяукал и извивался, как уж на сковородке. Через несколько секунд империя кускусов нанесла ответный удар. Тварь изогнулась и полезла по собственному хвосту. Я, как в замедленной съемке, видел его удивленное личико. Огромные глаза, исполненные разума и гнева, уставились на меня. Потные ручки ласково вцепились в мою ладонь, а маленький ротик, полный тупых зубов, вобрал мой палец и стал сжимать.
Давление нарастало, как в гидравлическом прессе. Кускус не отпускал и не перехватывал. В темноте я видел, как по его щечкам заструились черные ручейки моей крови. Кость, казалось, сейчас треснет. Я разжал руку. Пока кускус летел вниз, я успел прокричать Олегу, что брать его нужно как змею. Когда я оказался внизу, дело было сделано: кускус упал на сети, как на батут, и не повредился. Олег моментально прижал его герпетологическим крючком и инстинктивно, не глядя, взял за основание черепа. Лишенный возможности сопротивляться, кускус висел как тряпочка и таращился на окружающих. Я перехватил его, и началась съемка. Все прошло как по маслу. Я не сбивался, и запись прошла с одного дубля. Зверя можно было отпускать. Я посадил его на ветку и вытер руки об штаны.
В ту же секунду папуасы натянули луки, собаки залаяли. В кускуса полетели камни. Я заслонил собой героя и спросил, в чем дело. Они говорят: «Нельзя отпускать, нужно съесть». Я понял, что назревает политический конфликт. Решил дело дипломатией. «Нельзя, — говорю, — сейчас его убивать. Он завтра нам нужен для съемки». Мы с Олегом снова поймали пучеглазого и засунули в звероводческий мешок. Договорились, что ночью он «убежит». Пришлось взять его с собой в лодку. Так кускус переехал с острова на остров.
Я собирался на ужин к каннибалам. А мне что собираться? Голь перекатная. Только подпоясаться. Вытер руки об штаны и пошел.
На пляже стояла баптистская церковь, очень красивая, сложенная из отесанной вулканической породы и кораллов. Иконы в ней тоже были: вырезки из глянцевых журналов с репродукциями на христианские темы. Оклады аккуратно выложены кораллами на клей ПВА. Над дверями выклеена ракушками надпись по-английски: «Иисус любит тебя». В церкви горел костер. Это создавало определенный уют, но выглядело непривычно. Со стороны алтаря, снаружи, были накрыты столы: много зелени, рис с морковкой, пальмовое вино…
Уважаемые люди сидели по-турецки перед сервированной клеенкой. Я сел на приготовленное для меня место — рядом с вождем. Разговорились, выпили пальмового вина… На листьях бао щедро лежала закуска, однако мясных блюд на столе я не наблюдал. По некоторым косвенным признакам я понял, что камеры работают. Хотелось спать после трудного дня на острове. Ужин с местной знатью представлялся ненужной работой. Прошло пятнадцать минут, и я зевнул. Еще через четверть часа спросил: «Что сегодня в меню?»
Вождь чесал живот и улыбался. Он сказал, что все мои пожелания будут в точности выполнены. Я приободрился, ведь съемка каннибальского пиршества была одной из приоритетных задач. Пришли дети в разноцветных саронгах, выстроились по росту и стали петь заунывные песни. Не знаю, сколько это тянулось, но казалось, что мучительно долго. Но и среди папуасов были режиссеры. Музыка сменилась яростным ритмом, и из кустов выскочили голые юноши. На причинных местах у них были закреплены сушеные тыквенные калебасы, явно льстящие участникам, так сказать, «костюмированного шоу», своими размерами. Калебасы были примотаны к телам резинками от трусов. Молодцы танцевали агрессивный военный танец.
В третьем часу ночи принесли огромную кастрюлю. Крышки не было, кастрюля была накрыта, в лучших традициях ритуальных контор, красной тряпкой. Я проверил микрофон — все работало. Обращаясь к вождю, я сообщил, что хотелось бы отведать содержимого кастрюли. И демонстративно, так чтобы было видно на все камеры, пододвинул свой лист бао. Чернокнижная история получилась что надо. Вождь, лихо подбоченясь, сдернул плащаницу с кастрюли и шлепнул мне на тарелку парящую отварную голову. Вспомнив, где мы собрались, я еле удержался от фразы, что я не царь, а он не Эсфирь. На Иоанна Златоуста блюдо и вовсе не смахивало.
Я поинтересовался, где остальное тело. Все за столом засмущались и предложили довольствоваться тем, что уже есть в тарелке. Я осмотрел блюдо. Несчастный был чернокожим стариком. Выглядел неаппетитно.
— Кто он? — спросил я у вождя.
— Это колдун с острова Кофиау.
Стало неприятно, ведь и меня они считали колдуном.
— А где все же тело?
— Съели давно, — сказал пожилой воин со шрамом на груди.
— Когда?
— В прошлом месяце, на празднике урожая.
Они требовательно смотрели на меня. Мол, «заказывал — жри». В голове у меня была масса отговорок: «нет аппетита», «простите, я сыт — аперитив был слишком обильным», «стоп! снято! всем спасибо!», «руки в гору, лежать лицом в пол, это стошестьдесятпятыйкраснознаменныйорденаленинаорденабоевогокрасногознамениполквдв!»… Все это не подходило.
Я надавил на глаз. Он был матовым, как белок крутого яйца. Покрутил тарелку. Предложил присоединиться всем собравшимся. Они вежливо отказались. Я перевел разговор на тему консервации. Как же, мол, голова так долго хранится, если тело вон когда съели? Мне объяснили, что голова всегда хранится на такой случай. Вдруг кому срочно приспичит. Ее сушат, как воблу. Я приподнял колдуна за дряблые щеки, примериваясь, куда бы вцепиться зубами. И тут пришло спасение. Само собой.
— Его не обязательно уплетать сейчас, — на ухо шепнул мне вождь. — Можем завернуть с собой, — сказал он и подмигнул.
Я был несказанно рад. В жизни не мечтал о «догги паке»[11] так сильно. Вечеринка закончилась. Выпуская клубы дыма из трубки, я пришел к своему гамаку. Повесил авоську с головой в ногах, чтобы муравьи не сожрали, открыл клетку с кускусом — ему пора было уходить. Тщательно вытер руки об штаны и завалился спать…
Утром налетел ветер. Гамак раскачивался. Небо почернело. Я впервые в жизни увидел торнадо. Метрах в пятистах к юго-востоку от острова из моря быстро поднимался черный столб, похожий на разлохмаченную веревку. Он рос на глазах и за две минуты достиг небесного свода. Вода вокруг острова забурлила. На берег со страшной скоростью поползли гигантские черепахи. Голова у меня покруживалась, я списал это на вчерашнее вино. Однако уже через два часа понял, что пришла малярия.
А пока я наблюдал за стихией. Хвост торнадо стал стремительно загибаться к северу. С неба западали комки воды величиной с арбуз. Они были мутными и содержали обрывки водорослей, обломки кораллов и мелкую рыбешку. Торнадо двигался со скоростью сорок-пятьдесят узлов, но оставался в фарватере острова. Столб удалялся. Вдруг все переменилось: хвост стал загибаться в мою сторону. Через десять секунд на пляж прямо передо мной стали падать большие камни. А меня словно окатило из пожарного гидранта: вода содержала гальку. Было противно. Бежать было бесполезно, да и некуда. Стихия закончилась так же внезапно, как и началась. Я повесил одежду на гамак и спокойно побрел заваривать кофе. Коллеги уже были в сборе. Пили джин. Малярия была у всех…
ГОРДИЕВ САНУЗЕЛ
Коллеги спорили, с какой скоростью мчался торнадо. Те, что поопытнее, говорили об узлах, остальные говорили о километрах и милях в час. Правильно измерять скорость торнадо в узлах. И всегда находится пытливый слушатель, которого интересует, как измеряется скорость в узлах. Думаю, что сейчас уместно рассказать об этом. Скорость в узлах стали измерять наши далекие предки в те времена, когда судоходство было парусным и галерным. Для измерения скорости движения применялась веревка. На ней через равные промежутки были завязаны узлы. Веревку спускали с кормы в воду, когда корабль стоял на якоре. Она тонула. Узлов не было видно. Следовательно, скорость — ноль узлов. Якорь выбирали. Поднимали такелаж. Когда судно или корабль начинало движение, ну или начинал… (судно — гражданское, корабль — военный), веревка отклонялась, и на поверхности показывался первый узел — скорость один узел. Ветер наполнял паруса, скорость судна увеличивалась, веревка тянулась от кормы под углом. На поверхности торчали уже восемь или десять узлов. Вот так измеряется скорость.
Я раздал хинин. Он очень горький и хранится в порошках. Проглотить его незаметно нельзя. Мы запили лекарство джином и отправились собирать вещи: пора было переезжать на другую точку. Наш злополучный корабль стоял метрах в ста от берега. Я отправил помощника за капитаном и велел пристать. Уложил вещи в рюкзак. Все было мокрое. Сухим оставался только гамак, так как я мудро выстелил накомарник изнутри большими листьями дикого табака. Складывать его к мокрым тряпкам не хотелось, и я решил запихать его в аптечный баул. Под ногами хлюпала теплая соленая грязь.
Я аккуратно отвязал гамак от первой пальмы и стал сворачивать его так, чтобы он оставался у меня в руках, а не волочился по жиже. Так я приближался ко второму дереву. Я все делал тщательно и очень медленно, так как во время пароксизма малярии визуальная информация поступает в мозг медленнее обычного. Начиналась жара. А может, у меня начинался жар…
Вдруг до меня дошло, что кто-то уже секунд пять пытается откусить мне палец. Я выругался. В гамаке под пологом распластался кускус, которого я усиленно пытался свернуть в трубку вместе с постелью. Местные очень обрадовались и навострили свои тяпки: теперь кускус точно будет сварен с саговой мукой… Этого я допустить не мог. Тем более что тварь крепко держалась за мои брюки и таращилась так, что, казалось, возлагала на меня ответственность за свою судьбу.
Я закинул кускуса в аптечный баул вместе с гамаком и брюками (они к тому времени уже подсохли), возложил рюкзак с камерами себе на голову, а баул с аптекой, кускусом-путешественником и гамаком — на плечо. И направился к литорали.
Остальные мои вещи взял бой. Я отправил мальчика с просьбой подогнать корабль к берегу, но помощник вернулся ни с чем. Он в точности передал мой приказ капитану, но тот выполнить его отказался. Причина была уважительной. Вчера бедняга сильно набрался с местными и теперь боялся не миновать прибрежных рифов, ибо островная лоция и трезвому-то не очень понятна.
Мы пошли к синей лодке по воде. Сначала было очень мелко, потом по пояс, потом по грудь, потом по шею. Благо после торнадо был штиль. Наконец я понял, что иду на цыпочках и уже через раз вдыхаю морскую воду. На голове — техника удельной стоимостью тысяч двести долларов, все лекарства и кускус.
Когда до борта оставалось метров пятнадцать, я поднял все на вытянутых руках и шел уже по макушку под водой. Плыть было нельзя, так как секундная потеря вертикального положения поставила бы все путешествие на грань бессмысленности. Но Ихтиандром я тоже не был и жить под водой не умел.
И когда я уже отчаялся, рюкзаки неожиданно потеряли вес и полетели вверх — оказалось, что я дошел до корабля и капитан подхватил груз и втащил его на борт. Я вынырнул, схватил воздуха и чихнул. Раздалась индонезийская брань, и на голову мне упал кускус. От страха зверек немедленно опорожнился. Вонь несусветная. Я решил, что благоразумно опять окунуться. Когда кускус понял, что моя голова уходит под воду, он буквально осатанел от горя. Даже под водой я слышал его негодующий визг. Когда я вынырнул, он обнял мою голову всеми четырьмя лапками. Хвостом надежно закрепился за подбородок и тихонько зарычал. Я забрался на лодку, и мы отчалили.
Туземцы очень грустили о нашем отъезде. Особенно об отъезде кускуса. Вождь, сопровождавший нас в этом переходе, сказал мне, что плохо оставлять жителей деревни без кускусового супа. И на обратном пути нужно будет зверя все же отправить в котел. Ну или дать выкуп. Я не придал его словам большого значения. Кускус мне стал симпатичен, я чувствовал ответственность за его благополучие. Да и вообще мы уже почти любили друг друга.
Индонезийские лодки устроены интересно: бензиновая травяная косилка с винтом на длинном валу крепится на корме так, чтобы винт лишь чиркал по поверхности воды. Это делается для того, чтобы винты не набирали, не наматывали водяную растительность. А еще чтобы не убить слабый моторчик об рифы. Скорость получается изрядная. В принципе, неперегруженная лодка может выйти даже на глиссаду, то есть оторвать нос от воды и ехать, ударяясь только кормой об волны. Но это редкость.
Следующим эпизодом нашей жизни должна была стать поимка марлина. Для того чтобы поймать его, у нас было все: удочки, несколько воблеров (это деревянная рыбка-приманка величиной с селедку, раскрашенная во все цвета радуги), огромные крючки и плоскогубцы. Ответственным за ловлю был назначен ныне покойный, а тогда очень жизнерадостный, образованный и остроумный, легендарный герпетолог Володя Одинченко. Он закидывал воблера в бескрайние воды и наматывал катушку раз за разом. Часов шесть…
В принципе, мы ничего не теряли. Все равно плыть. Но марлин был нужен. Во-первых, его нужно было снять, во‐вторых, нам нужно было что-то есть на том острове, куда мы направлялись. И жизнь маленького, вонючего и большеглазого кускуса сейчас опять висела на волоске. Он, казалось, тоже переживал за успешность Володиного лова.
Вдруг мотор стал работать громче. Лодка накренилась, кускус насрал в сумку, а Володя чуть не улетел за борт. Клюнуло. Мы приготовили сачки и петли. Мотор был заглушен. А лодку явно тянуло с курса. Удочка, толщиной с лом, согнулась дугой, леска, толстая как зубочистка, звенела как струна. Мы все поддались азарту. Через десять минут рядом с кораблем показалась спина. Серебристая. Шириной как у откормленной свиньи. Потом хвост… и рыба ушла в глубину. Володя сказал, так и должно быть. Сказал, что рыбу нужно измотать.
…Наконец гигант всплыл у борта на боку. Метра два с половиной. Расстояние между кончиками хвостового плавника полметра. Голова как журнальный столик. О том, чтобы тащить его за леску, не могло быть и речи.
Я завязал скользящую петлю на толстой веревке. Такой узел еще называют петлей апартеида.
Потому что узел очень удобен для вешателей — затягивается без мыла. А с мылом вообще благодать. Капитан снял покровы и в чем мать родила скользнул в воду. Он осторожно подвел петлю под хвост морского чудовища и стремительно забрался обратно. Тогда я стал затягивать узел. Находиться в воде рядом с рыбиной было опасно. Веревку привязали к бушприту и взялись за гуж. Над теплыми голубыми водами грянула «Дубинушка». Скоро на палубе лежал гигант. Подойти мы к нему не могли: тело конвульсивно сокращалось, и при каждом кувырке рыбина что-нибудь разрушала. То лавку (их моряки называют банками) в щепки разнесет, то шпангоут.
Когда конвульсии стали редеть, Володя вооружился плоскогубцами и отправился спасать снасти: вынимать крюк из губы и воблер из горла.
ГЛАЗ У РЫБИНЫ БЫЛ РАЗМЕРОМ С КУРИНОЕ ЯЙЦО. ВОЛОДЯ ВЗЯЛСЯ ПЛОСКОГУБЦАМИ ЗА КРЮК И ПОТЯНУЛ. РЫБИНА КЛАЦНУЛА ОГРОМНОЙ, С ПОЛВЕДРА, ПАСТЬЮ, И Я ВЫСТРЕЛИЛ.
Выстрели я на пару секунд позже, она откусила бы Володе руку. Сразу после выстрела на спину рыбине, как кошка, прыгнул капитан. В правой руке у него был паранг — огромный индонезийский тесак, по форме и функционалу напоминающий латиноамериканское мачете. За десять или пятнадцать ударов, нанесенных со скоростью отстрела обоймы пистолета Глок, капитан начисто отделил голову рыбины от туловища. Марлинова кровь, по цвету как человеческая, хлестала и из тела, и из головы. И смешиваясь с морской водой, вытекала за борт через пулевое отверстие. Я стрелял с короткой дистанции, тяжелая пуля прошла навылет через рыбью голову, чуть ниже глаза, и пробила борт. За бортом в чистой воде это рубиновое облако выглядело завораживающе, напоминало дерево со стволом и кроной. А еще — ядерный гриб.
Мы подвели итоги. Ловля марлина — снято. Еда есть. Все живы. Кроме марлина. И, увы, кадров с живым марлином нет… И не будет никогда. Это плохо. Я снялся с рыбьей головой.
Кускус освоился. Он с удовольствием ездил у меня на плече. Жрал все подряд и много спал в бауле с аптечкой. Мы должны были пристать к острову засветло, но из-за марлина задержались. Было темно, и капитан шел малым ходом. Мы легли вздремнуть. Кускус тусовался со мной на носу. С наступлением темноты он играл и веселился. Я дремал и слышал, что он что-то катает между бушпритом и стыком бортов. Потом раздался тихий всплеск, и я открыл глаза и посмотрел за борт. Из пучины морской на меня последний раз глянула вареная и злобная голова шамана с острова Кофиау. Кускус, словно отдавая честь, прикрывал выпученные виноватые глаза потными ладошками. Две отрубленных головы в одном фильме — это сильно. «Тарантино практически», — подумал я и вытер руки об штаны.
Мы высадились. Кускус рассыпал по палубе весь хинин, и вечером мы принимали маларон. Это более современное средство от малярии, но очень тяжелое. Гиппократ говорил, что лечение не должно быть хуже болезни, но маларон делали последователи Авиценны, а он придерживался мнения, что болезнь покидает тело человеческое со страданиями.
Препарат нельзя было смешивать с алкоголем, и поэтому все, кроме кускуса, грустили. Я натянул гамак, кускус залез первым. У меня случился пароксизм (сильный приступ), и мне было не до него. Он хотел играть и притащил в гамак мертвого геккона. Заворачивал его в разорванную пачку от табака и разворачивал… Бесконечно. Я погасил налобный фонарь.
Утром я чувствовал себя здоровым. Выпил кофе, отнес кускуса в джунгли. Папуасы еще спали, и я был уверен, что теперь ему ничто не угрожает. Я посадил его на большое саговое дерево, и он ушел в крону. Мы пошли искать пляж, куда приходят черепахи откладывать яйца.
Перед полуднем черепахи стали выходить из воды. Это поистине величественное зрелище. Тихо, как духи, и неотвратимо, как бэтээры после десантирования, они ползли из воды на песок. Метрах в ста от прибойной линии они быстро копали блиндажи. Присаживались над ними и откладывали штук по сорок-пятьдесят яиц величиной с пингпонговый шарик. Яйца белые, но покрыты не скорлупой, а мягкой кожей. Сделав дело, черепахи уходили обратно в воду. Все это создавало удивительную инопланетную атмосферу.
Мы вернулись в лагерь вечером.
Капитан нажег углей из плавника. Из толстых стволов дендрокаламуса[12] сделал над углями опоры, на опоры пристроил решетки, сплетенные как циновки из расколотых вдоль дендрокаламусов поменьше. Угли он закрыл огромными и мясистыми листьями дерева путешественников. На решетках нас ждал копченый марлин. Без копчения огромное количество рыбного мяса испортилось бы. В качестве гарнира у нас были морские орехи.
Ореховые деревья растут по берегам и, строго говоря, к орехам отношения не имеют. Но плоды их покрыты рыхлой древесиной. Пористая структура скорлупы делает плод морского ореха непотопляемым. Созревшие колобашки падают в воду и таким образом расселяются по миру. Если расколоть такой плод камнем, внутри будет косточка, уже соленая от морской воды. По вкусу напоминает фисташки.
Марлин оставил меня равнодушным. Он был похож на грубую сухую треску. Но есть его удобно: все кости в нем крупные и не страшные, мясо делится так же, как и в треске, на полукруглые слои, и в каждом слое по кости. А каждый слой, как стейк на кости, размером с ладонь. Визуально напоминает баранью корейку.
На острове оказалось много индюков и индюшек. Дикая популяция. С утра я отправился за ними, и наше меню стало поинтереснее.
…Мы ждали, когда появятся черепашата. Дело это небыстрое. Временный лагерь обрастал бытом и превращался в постоянное расположение. Через несколько дней он уже напоминал штаб округа.
В КОПЧЕНОМ МАРЛИНЕ ПОСЕЛИЛИСЬ МУРАВЬИ. МЫ ЕЛИ РЫБУ С МУРАВЬЯМИ, ТАК КАК ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НИХ БЫЛО НЕЛЬЗЯ.
Поэтому каждый вечер марлин отправлялся в коптильню в муравьиной панировке. Так мы боролись с разложением. Муравьи не уходили, оставались в рыбе. И через несколько дней куски были сплошь покрыты прилипшими копчеными трупиками насекомых, как шагренью. Рыба из-за этого кислила.
Я отправился на пляж проверить черепашат и обнаружил там юнгу с палочкой. Он тыкал ею в песок: раскапывал гнезда и таскал яйца в кипящую кастрюлю с морской водой. Я взял его за ухо правой рукой, котел с яйцами левой и повел на суд к капитану. Первое впечатление о человеке всегда самое верное. Гаденыш.
Виновник предстал перед товарищеским судом. Я выступал обвинителем. Сообщил, что черепахи охраняются конвенцией СИТЕС, занесены во все местные и международные Красные книги. Дополнил свою короткую речь выдержкой из индонезийского уголовного кодекса — за это дело у них дают десять лет тюрьмы. Юнга был приговорен к сидению на корабле. Больше на сушу ему спускаться не разрешили. Он очень испугался и был тише воды и ниже травы. Черепашьи яйца пришлось съесть. Юнга наковырял штук триста. Они уже были сварены, и выбрасывать их при нашем скудном рационе — просто грех. Блюдо мне очень понравилось. Белка совсем немного, он жидкий, как соленая водичка. Желток огромный, очень желтый. Похож на куриный, но гораздо нежнее, будто желтки сварили вкрутую и перетерли их со сливочным маслом.
Поделиться книгой: