Дикие истории. Дневник настоящего мужика

Алла Николаевна чуть указку не проглотила.

— Нет, — говорит, — через мой труп.

А усатая ей в ответ:

— Нужно помочь Тимофею.

Я говорю:

— И освобождение от занятий нужно до Масленицы включительно.

Это наглость уже. Но они соглашаются. Я продолжаю:

— И Петьку мне в помощники! И ему все льготы, как мне.

Петька — друг мой. Музыкант. Но приперло их, видать, сильно. Они согласны.

Мы идем на охоту. Сразу. Время ускорилось. Жизнь прекрасна. Стройматериалы тогда не продавались. Их никому в голову не приходило покупать. Брали на стройках. Стройки все были заброшены. Заборы повалились. Под снегом свалены доски, бревна, трубы, арматура. Кому надо — бери. Сторожей нет. Что охраняешь — то имеешь. Все вокруг колхозное — все вокруг мое. Тихо стибрил и ушел — называется «нашел». Мы с Петькой нашли два бруса по шесть метров. Толщиной двести на двести. Бревна фактически. Едва дотащили. Не посрамим пионерию!

Перед каждой школой в то время был пустой асфальтовый плац. С ванной Гречко, конечно. Это углубление такое в середине. Там всегда лужа зеленая. А если сухо, дают школьникам шланг: идите мойте площадку. Десять минут — и лужа готова.

«Для чего она?» — спросите вы.

Молодежь! Она для НВП и физры. Начальной военной подготовки и физической культуры. К армии школьники должны готовиться в полный рост. А Гречко — это министр обороны тогдашний. Говорят, он это придумал. Так вот. Маршируют школьники, носки тянут, а толстый какой-нибудь не может.

— Взвод! Не ходим строевым нормально! Еще круг! Будем учиться! Вот все могут, а очкарик не может! Еще круг! Спасибо Шварцу скажете потом. Упор лежа принять! Ориентир — котельная. Арш!

И все ползем через лужу. А потом Шварца бьем. Вечером. Вот что такое ванна Гречко. Зимой там серый лед на растрескавшейся земле. И стоит опора, из рельсов сваренная. В нее елку втыкают в декабре.

Мы с Петькой зарезали шипы. Сплотили брус. Сделали основание чучела Зимы и веревками затянули его в крестовину для елки. Стальную. Целый день работали. День за днем наша Зима становилась все серьезнее. Обретала округлости в правильных местах. Мы ходили по помойкам района и потрошили старые матрасы. Вату приматывали к Зиме проволокой. Когда мы замотали ее мешковиной, она напоминала Колосса Родосского. Я был доволен. Мне нравилась моя Зима.

А весна набирала обороты. В воздухе плавала влажность. Даже шли дожди вечерами. Мелькнули недели свободы. Чучело стало прекрасно. В последний день я повесил на грудь гегемона старую алюминиевую лопату без черенка и размашисто написал черной битумной краской: «Зима». Все было готово.

* * *

Уроки начинались в восемь пятнадцать. В день празднования Масленицы торжественную линейку назначили на шесть тридцать. Я пришел к шести. Начальству изделие понравилось. Чувствовалась в нем размашистая поступь перестройки. Ванна Гречко, посреди которой возвышался памятник вечной зиме, была полна талыми водами. На плацу стояла кафедра с гербом и трибуны. Из матюгальников на весь спящий микрорайон лилась песня «Школьные годы чудесные», вся школа была построена на линейке. Впереди — совсем дети, сзади — прыщавые выпускники, которым вот-вот откидываться. У многих подхалимов в руках были букеты. Все готово.

Усатая говорит мне:

— Спички есть?

Спички у меня были. Я, как и все мои товарищи, конечно, курил.

— Конечно, нет. Откуда? — ответил я.

И не придал значения коварству этого вопроса.

Две жирные бабы, буфетчица и повариха, вытащили на плац два огромных бидона. Старшеклассники стали доставать оттуда желтые, пареные, мокрые колобки, с которых капал комбижир.

— Школа! В колонну по одному! Стройсь! Ориентир — кафедра! Шаом арш!

Каждый поравнявшийся с кафедрой получал по два холодных колобка. «Не жрать», — шептала каждому раздатчица. На втором кругу случилось чудо. Стали раздавать джем в пластиковых квадратных коробочках. Мы такого не видели. Как в Олимпиаду! Как иностранцы едят.

Не жрать. Не жрать. Не жрать. Я и не думал жрать. Я сразу в карман положил. Для мамы.

— Стройсь! Поджигай! — говорит мне усатая.

— Что поджигать?

— Чучело поджигай!

МЕНЯ НЕ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ. Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ЗИМА ДОЛЖНА СГОРЕТЬ. ЭТО ОСКОРБИТЕЛЬНО ДЛЯ ХУДОЖНИКА, В КОНЦЕ КОНЦОВ. ДА И МОКРАЯ ОНА. КАК ГОРЕТЬ-ТО? НО НА ВТОРОЙ ГОД НЕ ХОТЕЛОСЬ.

Мы с Петькой побежали в котельную. Стали ведрами носить солярку и мазут. С лестницы я тщательно проливал Зиму. Много ведер. Много ваты и тряпок. Толстый брус.

— Чуууууууудесные! — взвыл мегафон.

Эхо гуляло в пятиэтажках. Последнее ведро я опрокинул на голову Зиме и там оставил. Медленно занялось. Пламя ползло по человеческой фигуре, охватывало ноги. Когда дошло до пупа, престарелые певицы-народницы отделились от «пазика», где сидели все утро, накинули алые павловопосадские платки и пустились в пляс вокруг Масленицы.

— Их! Их! Их! — взвизгивали они.

Директриса трубным гласом провозгласила с кафедры:

— Дети! Кушайте блины кружевные да вареньем смазывайте щедро!

Ага… это были блины. Я догадался только после подсказки. В восемь пятнадцать всех увели по классам. Начиналось самое интересное…

— Туши! — сказала усатая.

Подойти к Зиме было невозможно на двадцать шагов. Черный дым застилал микрорайон. Мое творение напоминало терминатора в тот момент, когда его уже начинают жалеть зрители. Я отказался. Второй год, значит, второй год. «Само погаснет», — сказала усатая и повела меня на математику.

Уроки закончились. Сгорели тряпки.

Продленка закончилась. Сгорела вата.

Стемнело. Посреди плаца горел огромный крест.

Со всего района пришли зеваки. На балконах хрущевок стояли люди. Смотрели. Посмеивались. Перестройка. Неизвестно, что можно, что нельзя. Дух сопротивления опять же. Приехали пожарные. Посмеялись. Тушить не стали. Директриса в темноте при свете костра требовала у них бумагу. Они ей дали. Прочла и на землю бросила.

Наступила ночь. Я был один. Мой крест горел.

Я поднял бумагу и прочел: «Отказ от тушения. Тушение не может быть осуществлено по причине непопадания струей в объект».

Я сложил мокрый документ вчетверо. Положил в карман школьного кителя и вытер руки об штаны.

У КАЖДОГО МУЖЧИНЫ СВОЙ КРЕСТ

Глава 5

Про случай

В жизни каждого мужчины роль играет случай. Я гулял по району. Друзей не было. Ушел далеко от дома. Начался ураган. Жили мы у самой Останкинской телебашни, а ветер застал меня на Крестовском мосту у Рижского вокзала. Машин не было. Я спрятался от стихии под черной скульптурной композицией, справа первой, как ехать в центр.

Небо почернело. Налетели дождь и град. Град так лупил по мосту, что мне казалось, будто я на поле боя. Вдруг что-то зазвенело. На дорогу упал топор. Потом мы много раз смеялись, вспоминая эту историю. Но тогда мне было не смешно. Я не удивился, что топор прилетел по воздуху. Я почуял добычу. Покинул укрытие и побежал по лужам к топору. Я был мокр как мышь. Лупил крупный град. Особенно по ушам. Прятаться от стихии было уже бесполезно, и я с топором пошел в сторону дома.

Шел долго и никого не встретил. Я думал: какой силы должен быть ветер, чтобы топоры летали, и откуда он вообще мог прилететь. Я держал его крепко. Теперь он был моим. Я опасался, что природа, подарившая мне столь необходимую вещь, вдруг заберет ее обратно. Все хлюпало. Во рту было солено.

Я пришел домой.

Мама старалась сдерживаться. Бабушка волнения не показала:

— Посмотри в зеркало!

Я ПОСМОТРЕЛ. ЖУТЬ, КОНЕЧНО. С МЕНЯ ЛИЛИСЬ РЕКИ. НО НЕ ПРОСТЫЕ. КРОВЬ ЗАЛИВАЛА ПРИХОЖУЮ. В РУКАХ БЫЛ ТОПОР. ВОЛОСЫ СЛИПЛИСЬ. МНЕ БЫЛО ВОСЕМЬ.

Просто град был сильный. Он рассек мне голову и уши в нескольких местах. На холоде кровотечение всегда сильнее. А из мочки уха обычно хлещет как из поросенка.

Они давно нервничали. Ребенок один. Кругом стихия. Даже стемнело. Кровь, топор…

— Топор не игрушка, — сказала бабушка. — Может, рано еще?

Но об этом и речи быть не могло. В эту ночь я спал с топором. Не мог расстаться. Мне не терпелось попробовать его в деле. Скоро мы уехали в деревню и с бабушкой пошли в лес. Заготавливать хворост. Я был еще мал. В руках у меня был топор. Мой первый. Бабушка шла рядом на случай, если я рубану себе по ноге или еще что. Она волновалась, но виду не показывала. Работа шла быстро. Скоро я перестал рубить маленькие ветки и начал валить небольшие деревца. Дрова лучше хвороста. Мы работали целый день. Вечером приехала мама, и я услышал их разговор.

— Больше не пойду с ним в лес, — сказала бабушка. — Ему помощь не нужна.

— А вдруг руку или ногу себе рубанет? — говорит мама.

— Нет, он с топором родился.

Действительно, я никогда не учился этому. Всегда все умел топором. Мог и ложку вырезать им, и карандаш заточить, и елку в три обхвата свалить. Деревья всегда падают у меня туда, куда я задумал.

Сейчас у меня много топоров. Наверное, двести… Или триста. Я даже стал экспертом одной знаменитой фирмы, которая топоры выпускает. Но первый топор прилетел ко мне по воздуху. И он всегда со мной.

Так заканчивается рассказ о моем первом знакомстве с инструментом.

* * *

…Мы пили в морге. Мои друзья сидели вокруг стального стола для препарирования. Закуска была простая, а наливали спирт. День рождения у Леши-хирурга, патологоанатома. Потом про войну говорили, потом про баб. Леха сказал, что любит спортсменок.

На следующий год мы собрались на его похоронах. На кладбище.

Дело было так. Леха был прекрасный хирург. От бога. Все устройство человеческое знал изнутри. Только людей не любил. Склоки эти… Треп… И ответственность не любил. Выживет не выживет — вот это все… А резать любил. И перебрался из оперативной хирургии в анатомичку. И тут жизнь наладилась! Режь-кромсай… Стерилизовать ничего не надо, ответственности никакой. Благодать.

Леха был железный человек. Молчун. Ни один мускул не дрогнет. В войсках говорили про него, что он боли не чувствует. Однажды случай был — я ему на ногу стартер уронил. И он мне объяснил, что все он чувствует, просто виду не показывает. Ну не суть…

Хотя нет, суть, конечно. Полюбил он девушку — мастерицу спорта по самбо и дзюдо. Мне она не нравилась: плечи огромные, попка маленькая, мускулистая слишком, нос приплюснутый… Ну все как положено… у самбисток. Говорила она тоже мало. Голову, наверное, об татами отбили. Так они и молчали в своей квартире. Позавтракают — и он в морг, она в зал. Подходили друг другу.

И вот однажды утром вышел Леха в ванную, зубы чистить. Взял в правую руку пасту, в левую щетку, зубами открутил колпачок и… вдохнул. Понял сразу — не откашлять. Глубоко засела пробка в трахее. Достал Леха ножичек складной и в ванной, перед зеркалом горло себе режет. Трахеотомия, так операция называется. А чего? Дерму рассек, мышц на горле спереди немного — развел. На все про все — две минуты, потом наступает удушье.

Вот она, трахея. Разрез мастерский. Колпачок видно. Сложил Леха ножичек, разложил плоскогубчики. И колпачок наружу тянет. А осталось-то всего ничего. Вставить шариковую ручку без стержня, чтобы дышать через нее, и в больницу. А тут спортсменка заходит. Мастер спорта. Руки ему за спину. Думала, покончить с собой Леха решил. А он говорить не может.

Помогла… Дура тупая.

К чему я? А! Когда хоронили его, я в яме топор нашел. Кованый. Положил в машину. И руки об штаны вытер.

МУЖЧИНА ВСЕГДА ДОЛЖЕН ПРАВИЛЬНО РАССТАВЛЯТЬ ПРИОРИТЕТЫ

Глава 6

Настоящие папуасы

Это длинный рассказ. Практически повесть. Лет в семь я прочитал воспоминания Николая Николаевича Миклухо-Маклая. И захотел туда. На землю Маклая — в Папуа-Новую Гвинею. К папуасам. Я представлял себе, как буду дружить с ними. Отваживать от язычества. Как у меня будет хижина. А в ней запас патронов для имитации грома и молнии. Спирт для фокуса с горящей водой. И коллекция перьев казуара.

Мелькнули годы, и самолет понес меня к Маклаю.

Москва — Дубай. Дубай — Дели. Дели — Джакарта. Джакарта — Сурабайя. Сурабайя — Сулавеси. Сулавеси — Саронг. Саронг — Мисол. Мисол — Кофиау.

Жить мы должны были на корабле. Хорошо. На пирсе сели в длинную деревянную лодку, выкрашенную синей масляной краской. Туда скинули весь наш багаж. Просто лодка. Каюты нет. Палубы нет. Немного течет. Мотор от газонокосилки. Капитан — черный голый человек с порыжевшими от морской соли волосами-пружинками. В синих трусах. Зубы у него ярко-оранжевые с кровавым оттенком. Это от бетеля. Он жует цветы бетельного перца с негашеной известью. Оттого зубы меняют цвет.

Сели. Едем по морю-океану. Я думаю о том, как долго плыть. А еще ведь корабль впереди. Выходим в открытое море. Волна усиливается. Капитан стоит на корме и ногой управляет мотором-рулем. Берега не видно. Час. Два. Три. Пять.

ПРИШЛА В ГОЛОВУ МЫСЛЬ! ЭТО И ЕСТЬ НАШ КОРАБЛЬ! ЗДЕСЬ ЖИТЬ-ТО И ПРИДЕТСЯ…

Капитан молчалив. На лодке есть еще юнга. Очень неприятный тип. Многоречивый. Его не смущает, что мы не понимаем друг друга. Как и большинство индонезийцев, он уверен, что все обязаны понимать его язык. Он не дает покоя, буквально. Трогает пальцами камеры. Открывает и закрывает «молнии» на сумках. Показывает пальцем вдаль с возгласами. Чешется. Трогает мои татуировки, щекочет пальцами по рисункам, как муха. Он уже сожрал всю нашу еду и подбирается к аварийному запасу воды. Пытался проникнуть в мою аптечку, но я его спугнул, показав нож. Через час мы собрали совет. Что делать с нервным гадом?

Олег предложил выбросить за борт. Мы отвергли это заманчивое предложение, так как юнец мог быть дорог хозяину лодки, а в таком случае пришлось бы избавиться и от него. А он не бесил пока. В конце концов было решено лечить медикаментозно.