Помоги проекту - поделись книгой:
Капитан надел катушку с веревкой на гаечный ключ. Взял ключ за два конца. Вручил мне привязанный к веревке волшебный гвоздь. И скомандовал:
— Забрасывай!
Я к тому времени уже ничему не удивлялся, но задал все же уточняющий вопрос о наживке. Капитан ответил:
— Сейчас ты увидишь, как богата наша Родина… Забрасывай!
Я забросил гвоздь в пучину морскую. Веревка стала стремительно убегать с катушки. Когда вымоталось метров пятьдесят, капитан остановился.
— Все. Тяни, — сказал он.
— Чего тянуть? — не понял я.
— Рыбу к чаю тяни!
Я начал выбирать из воды мокрую веревку, а капитан быстро наматывал ее обратно на катушку. Скоро в руках почувствовалось сопротивление. Веревка натягивалась и дергалась из стороны в сторону. А через минуту я выдернул на палубу огромную треску, она была зацеплена гвоздем за спину.
Я был поражен. Мы забрасывали в волны голый гвоздь раз пятнадцать, и ни разу невод не вернулся с тиною морскою.
Каждый раз мы вынимали рыбину. За хвост, за живот, за голову…
— Там, под водой, рыба наша без просветов стоит. Когда гвоздь через них протискивается, по-любому какую-то да зацепит, — пояснил капитан, когда мы, покачиваясь, шли за матросом, тащившим мешок с треской в камбуз.
Меню стало разнообразнее. Рыба к чаю после капустной диеты оказалась очень кстати. В каждой рыбине была печень граммов на шестьсот. И я научился ее вкусно готовить.
МОЙ РЕЦЕПТ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ПЕЧЕНИ ТРЕСКИ
Печень трески положите в стеклянную банку, туда же один горошек черного перца, пол чайной ложки соли, лист лаврушки. Банку закройте и поставьте в кастрюлю с кипятком. Через час в банке будет граммов сто желтого масла и свежайшая печень трески.
Символ Северного флота — полярная сова. Она была изображена на самой верхней точке нашего корабля, под капитанской рубкой. В обед мы навернули печени с булкой, запили капустным бульоном и спиртом и пошли в рубку. Капитан был настроен решительно. Он сообщил, что скоро покажет нам, салагам, настоящий шторм.
«Кингисепп» изрядно качало. Волна была довольно высокая. Но капитан уверял, что мы находимся в спокойном месте. А вот в девяти милях к северу бушует настоящий шторм. Конечно, туда мы и направились.
Очень скоро волна усилилась. Перед нами сплошной стеной вставал снег с дождем. «Дворники» на корабле устроены совсем не так, как на машине. В центр лобового стекла встроен мотор. На вал мотора закреплено стекло, вырезанное в форме круга. Мотор раскручивает стекло, и капли, повинуясь центробежной силе, разлетаются во все стороны. Все, что мы видели, можно было рассмотреть только через это круглое окно-иллюминатор. Волны действительно были гигантскими. Размером с пятиэтажку.
Я поступил так же, как и все, кто находился в рубке. То есть пристегнул брючную портупею к поручню у штурвала. «Кингисепп» вставал вертикально на корму и, падая вниз, со страшным скрежетом бился днищем о волны. Иногда мы обрушивались носом в бездну и тогда бились кормой. По громкой связи доложили, что в камбузе от стены оторвался титан и обварил кока кипятком. Пробраться к коку на помощь мы не могли, так как по коридору из конца в конец летал холодильник. Двигатель забарахлил. Связь пропала. Счастливый капитан уснул пьяным сном. Наверное, если бы его не пристегнули в углу рубки, он вел бы себя подобно освобожденному холодильнику.
Стемнело. Неожиданно я почувствовал приступ тошноты. Запах солярки теперь казался мне губительным. А печень трески неукротимо просилась обратно в пучину морскую и казалась самой отвратительной едой в мире. Я вспомнил, что все лишнее при кораблекрушениях бросают за борт. И решил не держать в себе то, что особо не держалось. Я вышел из рубки. Было темно. И с облегчением вернул в темные воды печень трески.
Каким-то чудом через несколько часов мы оказались на спокойной воде. Видимо, я уснул, а когда проснулся, обнаружил, что вся команда построена на носу.
БОДРЫЙ И ЗЛОЙ КАПИТАН ГРОМКО И ТРЕЗВО ПЕРЕКРИКИВАЛ ЧАЕК, АКТИВНО РАЗМАХИВАЯ РУКОЙ В СТОРОНУ РУБКИ. ПОД НЕЙ ГОРДО КРАСОВАЛСЯ СИМВОЛ СЕВЕРНОГО ФЛОТА — ПОЛЯРНАЯ СОВА. ЗАБЛЕВАННАЯ МНОЙ.
Я поднял глаза и понял свою ошибку — сова была прямо под рубкой. В темноте я не разобрался. Почему-то мне казалось, что содержимое моего желудка вылетает в бушующие воды.
Пришлось признаться. Инцидент был исчерпан. Капитан объяснил мне, что тошнит всех, даже таких морских волков, как он. И привел морскую поговорку: «Для морячка потравить — все равно что для бабы родить». По всей видимости, это означало «обычное дело».
В результате шторма «Кингисепп» сломался. Волна все еще была высокой. И мы пережидали непогоду в Териберской бухте. Ночью в нашу дверь постучали. Вошли двое с овчаркой. Все осмотрели и вышли. Выяснилось, что шторм был таким сильным, что с палубы атомного ракетного крейсера «Петр Великий» смыло моряка. Теперь его искали. Чтобы было понятно, поясню, что в шторм до восьми баллов «Петра» даже не качает. Значит, было больше девяти баллов.
Недавно я был в Астрахани на очень дорогой рыбалке. В компании очень богатых людей. Рыбачили мы вместе, а после рыбалки я готовил. Все ели и хвалили. Действительно было вкусно… Мои компаньоны спросили меня:
— А вы, Тимофей, какую рыбу любите?
Я ответил:
— Ротанов!
Мне сказали, поморщившись:
— Это же мерзость. Не рыба, а наживка.
А я говорю:
— Вы просто готовить не умеете…
И руки об штаны вытер.
МУЖЧИНА НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ПРИВЕРЕДЛИВЫМ
Глава 3
Про подарки
Я люблю подарки. Люблю дарить и люблю получать. Так всегда было. На мой третий день рождения мама подарила мне прекрасную машину из алой пластмассы, бабушка — меховую собаку. Этот подарок до сих пор со мной, зовут собаку Томка. Бабушка по отцу — носки. Она начала вязать их после моего рождения, два юбилея пропустила, и теперь носки были безнадежно малы.
А дед был инженер. Он думал только о железной дороге. О ней он думал хорошо. А обо всем остальном — плохо. Во всех смыслах. В смысле — он в принципе плохо думал и думал плохо. Меня он любил. Ему так казалось. Он подарил мне электробритву «Харьков». Зачем трехлетнему ребенку электробритва, дед не подумал. Наверное, на вырост. Этот подарок понравился мне больше остальных. Я решил с ним уединиться. Перед зеркалом в дальней комнате я стал искать на себе волосы. На голове «Харьков» не брал — длинноваты. У меня была прическа «под горшок», и да, я был блондином. Больше волос на теле не было. Пришлось брить брови. Но они быстро кончились.
«Харьков» не давал мне покоя еще много лет. Наконец волосы пошли расти повсюду. Но… «Харьков» не брил. Видимо, был создан для детских бровей. Потом я сделал из него тату-машинку, но это совсем другая история. А пока…
Пока меня без бровей нашла бабушка.
Очень сильно отругала. Я плакал. Она отругала меня за то, что я плакал. И я не плакал. Пришла очередь деда. Он не плакал, но готов был застрелиться из наградного оружия. И, наверное, сделал бы это, но бабушка забрала пистолет. Вечером пришел отец. Он забыл, что я родился. Конечно, он не заметил перемен в моей внешности. Увидев, что семья в горе, стал выяснять, в чем дело.
БЫЛО
СТАЛО
— Смотри. Бровей нет, — сказала бабушка. — Дед бритву подарил.
— Хорошо, что не автомат Калашникова, — ответил отец.
Все стали смеяться. Всем надоело злиться за этот день. Дед шутки не понял, но хохотал зычно — чтобы не отличаться от умных. Я тоже улыбался. Мне была приятна общая разрядка. Настроение было хорошим. Я проследил, куда бабушка спрятала бритву. А главное, я знал, к чему стремиться, чего хотеть.
АВТОМАТ КАЛАШНИКОВА. ОЧЕНЬ СКОРО Я ЗНАЛ ЕГО УСТРОЙСТВО НАИЗУСТЬ. ЗАДОЛГО ДО ТОГО, КАК ПОЧУВСТВОВАТЬ ЕГО ТЯЖЕСТЬ, Я ЗНАЛ, КАК ЕГО РАЗОБРАТЬ И СОБРАТЬ.
Брови мучительно долго не росли. И брить было нечего. Эта модель бритвы была с ключиком. Заводная. Большая ценность у советских людей. Не зависит от розетки. Я разобрал бритву: ведомые ножи приводились в действие шпиньком-эксцентриком. Я еще не придумал, как это применить. Но запомнил.
Прошло семнадцать лет. Все мечты, казалось, сбылись. В руках у меня был автомат. Мы лежали в ванной. На втором этаже. Я в ванне, а Андрюха на полу. Головы поднять не могли. Можно было попробовать уйти через дверной проем. Но это точно минус один. А нас всего два. Можно через пролом под раковиной, на первый этаж. Но это только ночью. А ночь — вот она. Специально они громко разговаривают. На психику давят. Но я знаю такие штучки. В ванной — бритва «Харьков». На эксцентрик — резинку для волос. Другой конец — к крышке от банки пасты «Санита». Сматываю изоленту с рожка. И к куску мыла хозяйственного всю эту конструкцию прикручиваю. Ключиком накрутил. И на пол поставил. Зажужжала и медленно за порог поехала. Я кричу:
— Это вам за слезы наших матерей!
А там только слышен звон разбитого стекла и восхваления Всевышнего. Они-то знают, на что это похоже. Это же «лягушка»[1], они сами такое применяют. Им из-за границы присылают. Выберется такая тварь на пустое место, подпрыгнет и разбросает вокруг себя куски разорванной меди и стали. На уровне пояса поражает. Очень злое оружие противопехотное.
Не взорвался «Харьков». Но мы за это время в пролом под раковиной нырнуть успели. А уже через двадцать минут прилетели вертушки с Ханкалы и всем там брови побрили. А нас потом ребята спрашивают:
— Как вы бородатиков напугали?
— Так бритвой «Харьков»!
— Она ж не бреет ни хрена! — смеется старослужащий разведчик в кроссовках.
— Бреет, еще как, — говорю. — Пуганая ворона куста боится.
Смеемся все и пьем. Провожу рукой по лбу — брови на месте, а со лба кровь капает. «На то и брови человеку, чтобы всякая ерунда глаза не заливала», — объясняю личному составу анатомию. И руки об штаны вытираю.
МУЖЧИНА ДОЛЖЕН СТРИЧЬСЯ КОРОТКО
Глава 4
Про праздники
Шел 1988 год. Время тянулось как старый мед. Уже началась весна света. Это Пришвин так учил. Сначала весна света — с 7 января, потом весна воды, потом весна травы, потом весна птиц, а потом уж лето. Пришвин это придумал, чтобы зима такой долгой не казалась. Но вначале как-то не так обидно. Уходишь в школу — темно. Идешь из школы — темно. А сейчас просто тоска. Достать чернил и плакать. Жизнь проходит. Да хоть бы быстрее проходила. Не могу больше терпеть этот твердый стул, эту липкую парту, эту суку-математичку… Домашнее задание никогда не делаю. На алгебре никогда не слушаю. Тетрадей не веду. На галстуке ручкой — AC/DС. В голове — СашБаш[2], «Время колокольчиков». Костяшки кулаков сбиты. Впереди второй год. Меня травит математичка Алла Николаевна. Она ненавидит меня. Мою маму. И мою бабушку. Я ненавижу ее.
Третья четверть самая длинная. Самая безысходная. Все праздники позади. Выходных мало. Можно прогуливать, и я прогуливаю. Но я уже на учете у участкового. Мне одному не скучно. Я кормлю котов. Строю им дома в подвалах. Дерусь. Вырезаю из дерева. Но сегодня я не прогуливаю. Мама сказала сидеть и терпеть эту суку. Иначе беда. В интернат меня отправят, а ее родительских прав лишат. Как несправившуюся.
Вдруг заходит комсорг Лена. Отношение к ней двойственное. С одной стороны, она преподавательница физики, комсорг и стукачка. И усы у нее больше, чем у меня. С другой — дала потрогать сиську. И поет под гитару «Прекрасное далеко». Не Цой, конечно, но с сиськой превращается в аргумент. Лена говорит:
— Дети!.. Блин, «дети»… Ну ладно… Дети! На последнем, двадцать седьмом съезде КПСС в своей исторической речи Генеральный секретарь нашей любимой партии Михаил Сергеевич Горбачев сообщил о необходимости празднования незаслуженно забытого в годы застоя старинного советского праздника, который, кстати, очень любил праздновать В.И. Ленин. Эту историческую инициативу поддержали товарищи Слюньков, Зайков, Лигачев, Талызин, Зимянин и так далее… Как этот праздник называется?
Молчим. Просто наслаждаемся тем, что алгебра остановлена. А брякнешь неправильно — весь кайф обломаешь. «Никогда не прерывай оратора — пусть высрется»… Эту формулировку я потом узнал. А тогда просто, как говорят в «эйпл», нативно молчал.
— Что ж вы молчите-то, комсомольцы будущие? — укоряюще и задорно взвизгивает усатая Лена.
— Ма-сле-ни-ца! Правильно! — хвалит она себя. — Что нужно для празднования Масленицы?
Все молчат. А я — тихонько:
— Блины!
— В армию тебе нужно, Баженов! В дисбат! Чтобы тебя там научили, где блины…
Мне приятно. Я думаю, дисбат — десантура. Мне тогда и в голову не приходит, что это тюрьма — дисциплинарный батальон.
— Масленица, — говорит усатая Лена, — это проводы зимы. Для комсомольской Масленицы нужно чучело зимы. Дети! Кто может сделать чучело зимы?
Все молчат. Безрукие все. Дети вэцээспээсовцев[3] и КМОшниц[4].
Я понимаю! Вот она. Добыча.
— Я могу, — говорю.
Она знает, что я могу. Я все стенгазеты рисую, я плакаты, я стенды. Я даже Ленину нос из гипса отлил. Когда в прошлом году его с пьедестала сбила беременная пионерка. Дело житейское. Токсикоз. Седьмой месяц. А она в карауле, под знаменем. Закружилась голова. Она — за Ленина. Но он только казался незыблемым. Рухнул и остался без носа. Как прототип. Только тот от своего сифилиса. А этот — от пионеркиного. Тогда меня на групповуху не пригласили — мал еще. Это в сентябре было. А день рождения у Ленина в апреле. Вот и считай. Она упала — бюст разбила, да давай выкидывать. Ее в больницу, а там еще и сифак нашли. У них потом у всех обнаружили. Хорошо, что меня не взяли.
Я Ленину нос слепил взамен утраченного, на все руки мастер. И чучело зимы могу взять и сделать. А никто не может. А из горкома сказали праздновать. Она в клещах. Я на коне. Могу просить что угодно. Говорю:
— Мне нужно «три» по алгебре за год.
Поделиться книгой: