«Над хищным сколом острых скул…»
Над хищным сколом острых скул Глаза – греховны. Ты думаешь, твой сад уснул? В саду – грифоны! Сквозняк калитку приоткрыл В его глубины – В бессонный трепет медных крыл И рокот львиный. Твой листопад застигнут влёт На полувзмахе. Ночь сыплется, как переплёт Сырой бумаги. Что под ногами? – Имена, Слова из плоти. И вся листва черным-черна Ещё в полёте. И сторожа мертвецки спят Нездешней ночью. И ты один. И листопад Растерзан в клочья. Бастион иллюзий
1. На секунду сердце смолкло: Показалось, жизнь прошла… Мандариновая смолка Между пальцев потекла. Нынче бабочки без платьиц Спят, закутанные в свет. Время бродит – что ты плачешь? – Там, где нас с тобою нет. У него в лугах сугробы, У него в сугробах – сны… Ткани времени суровы, Нити времени тесны. Разве только недомолвка, Да она почти не в счёт – Мандариновая смолка Речкой по небу течёт. 2. Цветёт луна, горит вода, Плывёт слеза свечой сосновой… Умри от нежности – тогда Тебе придётся жить по новой. Мы звери нежности – и в ней Мы обитаем у истока: Чем дальше в нежность, тем страшней Волна высокого восторга! Мы звери радости – и нам Весь этот мир лучами выткан: Здесь нас зовут по именам И учат песням и молитвам. 3. О небо, небо, бастион иллюзий, Твой гарнизон в осаде, но над ним Горит звезда – сквозного света узел, Горит звезда расплавом ледяным. О небо, небо, крепость нашей тайны, Направив копья в сторону земли, Твой гарнизон стоит, гремя щитами, И тайный мрак с горящими чертами – Витийствует, пророчествует ли?.. О небо, небо, синий прах сомнений, Что есть любовь, и что её закон? – Огонь идёт по улицам селений, Огонь целует золото икон! 4. Да, ваши жёны – как пух лебяжий, А мы на огненный вдох похожи. И рядом с нами – пустыня жажды, И эта жажда – мороз по коже. (А с виду вроде одно и то же…) Мы не красавицы – мы красивы, Когда мы в гневе, когда мы в небе, Но нашей воле и нашей силе В темницах ваших и жить-то негде! Мы верим каждой полоске света – Особенно если он не отсюда. И нас опасно винить за это – Но так же страшно любить за чудо. 5. Облака на закате меняют форму. В гололёд асфальт становится глаже. На морозе машины впадают в кому. Бастион иллюзий меняет стражу. Мы не видим снов. Мы не любим шуток. Мы герои спецназа. Мы суперпрофи. (Лично я люблю в это время суток Перелистывать книгу за чашкой кофе. Ненавижу войну. Что может быть гаже! Ненавижу себя – тоже мне, подснежник!) Бастион иллюзий меняет стражу. Эти парни, пожалуй, покруче прежних. Бастион иллюзий, воздушный замок, А вокруг него на сто вёрст – могилы. Бросить эту бодягу да выйти замуж! Как сказал Маяковский: «А вы могли бы?» Да могли бы запросто! Но покуда Бастион иллюзий возносит башни, Остаётся надеяться лишь на чудо – Всё равно, ей-Богу – моё иль Ваше. 6. Это – горе, это – море, это – Волга. Уплывает мандариновая смолка. Это слёзы. Это сердце. Это холод. Это сказано не нами: «Всё проходит». В этой азбуке гордыни и смиренья Буквы мая распускаются сиренью, А в июне отзываются грозою, А в июле расплетаются косою… Вот и осень разворачивает знамя, Вот и холод застывает зеркалами. Остановишься – и дышишь долго-долго: Ах, как сладко – мандариновая смолка! «Как тесен мир! Как жёстко вымощен…»
Как тесен мир! Как жёстко вымощен Тяжёлой плиткой городской! Как неумело, жалко вымышлен И назван жизнью и тоской! Но распахнётся пыльный занавес – И в ослепительную брешь Нахлынет свет, прольётся заново Поток немыслимых надежд! Настигнет сердце – и опомнится, Подступит к горлу – и замрёшь, Пока свинцовая бессонница Не обратит прозренье в ложь… «Надейся… Боже мой, на что?..»
Надейся… Боже мой, на что? – На свет в прихожей, И чтобы слёз твоих никто Не потревожил. Остался миг, последний шаг – Чуть меньше даже, – До – где твои надежды, всяк Сюда входящий? Надейся… Холодом ползя На половицы, Зимы блестящая змея Вокруг змеится. Её горячие зрачки – Смола и сажа. Но ты не чувствуешь почти, Не знаешь даже – Надейся, ибо смерти нет, И жизни тоже. Ты вечно забываешь свет В своей прихожей. «…И краем тучи грозовой…»
…И краем тучи грозовой Проходит смерть над головой! Ей все равно: казнить не медля, Губить бесцельно, не виня, По лабиринтам надземелья Раскидывая сеть огня! Неровно разрывая воздух, За глыбой глыбу катит гром, И в страхе падает ничком Берёзка – худенький подросток. От неба спрятаться нельзя, И сердце детское не ропщет: За ним, за ним пришла гроза, Над ним гудит, ломая рощу, И над неведомой виной Проходит каменной волной! А роща затихает странно И ветви клонит тяжело: Дитя недвижно, бездыханно И ослепительно светло, И вьются ленточки воды, В овраг сбегая от беды… «Ты знаешь, как хочется нам красоты…»
Ты знаешь, как хочется нам красоты. Ты видишь, насколько она невозможна! Нахлынувший сумрак стирает черты, Когда из дубовых дверей осторожно Выходят под розовый свет фонарей, На пенье тишайшего снежного хора Женщины в шкурах убитых зверей, В сырых бриллиантах, в цепях из фарфора. О, как драгоценная их суета Хрустит под ногами, слепые осколки Впивая в подошвы… Но полночь не та, И небо линяет, и в городе волки. Их стая черна, и черны вожаки, Их жажда с амвона гнусаво воспета. Свирепые джипы вонзают клыки В горячую, спелую мякоть проспекта, И сразу за ними смыкается тьма, Где еле видны из-за снега и дыма Два тусклых, расплывчато-красных пятна, Палящих, но тающих неотвратимо. «Уже черны поля, но ветер словно срезан…»
Уже черны поля, но ветер словно срезан – Небесная плита на грудь его легла. Засадный снежный полк стоит за ближним лесом, И лошади грызут стальные удила. И всадники, терпя немыслимую муку, Сквозь зубы цедят вдох, глазами холод пьют, Но дрогнула река, и льды уводит к югу, Как будто души тех, кого сейчас убьют. Последняя метель – погибельная сеча! О, сколько ляжет их у алтаря весны, Пока она свои негаснущие свечи Расставит вдоль дорог по краю тишины… «Всю муку бессловесности…»
Всю муку бессловесности, весь белый Простор Твоих несокрушимых зим Я проживаю неизбывной верой Непостижимым помыслам Твоим. И в час, когда нечаянно и страшно Откроются родные имена Земных вещей – о них уже не спрашивай, Они прошли как пламя сквозь меня, Прошли – и словно накрепко прошили Живую ткань неровные стежки… Теперь Тебя я чувствую по силе Тоски. «Первый заморозок. Сны…»
Первый заморозок. Сны В глубине согретых комнат. Так далёко до весны, Что её никто не помнит. Над долиною речной Гаснет лучик обречённый, И травою-тишиной Зарастает двор мощёный. А проснёшься поутру – И глаза открыть не хочешь: Дождь полощет на ветру Рваный плащ осенней ночи. И плывёт сквозь потолок, Нарастая в нежной силе, Голубиный топоток, Шелест лёгких шестикрылий … «Жизнь ещё приснится, коснётся губ…»
Любови Николаевне Косенко Жизнь ещё приснится, коснётся губ Лёгким поцелуем, сухим снежком. Сладкая рябина, тропинка в клуб, Золотые слёзки, и в горле – ком. Где это заброшенное село, Смуглая зима в шерстяном платке? Что ж ты, моё солнышко, не взошло, Что же ты растаяло в молоке? Как мне выпить снежную непогодь, Чем её согреть, чтобы не сгореть? Засветил зарю во поле Господь, Да и та уже стаяла на треть. На лоскут небес вдосталь воронья, Как на первый снег – вязкой черноты. Так и прожила, думая, что – я, Оглянулась – ты… Пасха
Бродяга – трезвый, хоть убей, – С ладони кормит голубей. Они слетелись отовсюду, Воркуют шепотком, Сбивая вешнюю остуду В прозрачный шелестящий ком. Толпа от праздничной обедни Идёт, разбрызгивая свет, И ей почти не виден бледный Размытый силуэт. Ещё, ещё одно касанье, Прохладный взмах – Как будто в пламени спасая, Неся из пекла на руках На белый свет, в луга сырые, В росу немыслимой России. И только шелест облетает В следы растоптанных сапог, Когда восторженная стая Взмывает на восток. Ноябрь. Астральная проекция
Астрал – это поле, куда устремляются астры, Цыганское племя, спалившее осень дотла. Их дети бегут за кибитками вслед, голенасты, Смуглы и глазасты, одеты – в чём мать родила. На тёплых кострищах, кошму подтянув к подбородку, Коленки костлявые крепко руками обняв, Они засыпают, во сне улыбаясь неловко Привычной улыбкой морозом застигнутых трав. А здесь – то ли родина, то ли зима, то ли просто По крыши засыпало – можно стоять в полный рост В огромных сугробах, где звёзды, и звёзды, и звёзды – Бесчисленно звёзд. «Что сердце слабое? Трепещет…»
Что сердце слабое? Трепещет Надеждой перемены мест? Ты эмигрант, ты перебежчик, Невозвращенец и мертвец. Твой век не вышел из окопа. Твой год уже полёг костьми. Твой час настал – но неохота В сырую землю, чёрт возьми! И вот стоишь перед таможней С нелепой ношей за спиной: Со всей великой, невозможной, Смертельно вечною страной… «Перстеньком в стекло оконное…»
Перстеньком в стекло оконное: Выйди, не томи! Ночь восходит незнакомая – Колокольня тьмы… А ударит молодой звонарь В малый колокол – Заливает всю ночную даль Медным холодом. А как средний очнётся, Гулевать начнёт – Зашатает волчье солнце, Звёздочки качнёт. Набольший звонарь вполнеба Поведёт плечом – Ахнет колокол от гнева, Гул польёт ручьём, А потом рекой и морем, Океаном слёз: То-то личики умоем Да потешим злость! То-то косточками вымостим Дорогу в рай!.. Не приму я твоей милости, Один играй. Рухнешь пеплом у околицы, Разгорячась, – Как пришёл, так и закончится Недобрый час. Утро вечера не вымолит, Всему своя пора, Догорит свеча малиновая До утра. «Сестра моя Обь, до свиданья, сестра моя!..»
Сестра моя Обь, до свиданья, сестра моя! Качнуло вагончик на узком мосту – И лёгкая звёздочка, ясная самая, Как хлебная крошка, легла в темноту. Качнуло вагончик, и вспыхнуло тайное, И горькой печатью легло на уста. О, не обижай меня, не упрекай меня, Что в гулкой воде утонула звезда, В печали своей ослепительно яркая – Она и на дне не погасит огня, Надёжнее самого верного якоря Держа под бушующим небом меня… «Тоску твою свели на торжище…»
Тоску твою свели на торжище, Любовь забыли вспоминать, Лица не узнают – но кто ж ещё Так жарко может воспылать От невесомого касания, От золотого сквозняка! Не покидай меня, спасай меня, Веди меня сквозь облака, Как ты сама идёшь – не каешься, Не наклоняешь головы, И только сердцу откликаешься Среди губительной молвы. «Ещё в осеннем, выйдя из-под…»
Ещё в осеннем, выйдя из-под Сырого снежного крыла, Поблёскивая золотисто, Речушка мелкая спала, Как будто с неба в сон упала, Как будто всю впитала тишь… Но задышал весенним палом Сухой обветренный камыш – И волны мечутся, и мнутся, И задыхаются у дна: О, как боится прикоснуться К спалённым берегам она… «Из этой любви, как младенец из кори…»
Из этой любви, как младенец из кори, Я вышла вслепую. И свет, нестерпим, Казался мне горем, немыслимым горем, Огромным и радужным горем моим. И так же, как робко выходит младенец К забытой песочнице в солнечный двор, Глаза открываю, живу и надеюсь – Надеюсь на то, что люблю до сих пор. «Холодно сердцу, не видно ни зги….»
Холодно сердцу, не видно ни зги. Жизнь воробьиного пёрышка легче. Кто-то несёт по дороге навстречу Белый светильник январской пурги. Оберегая неровный огонь, Вьются и стелятся тонкие ткани, То приникая к мерцающей тайне, То разлетаясь неровной дугой. И заметают невидимый след, И обнимают, и прячут в пелёны Тьмою немыслимой усыновлённый Свет одинокий, покинутый свет… «На птичьем языке, на лиственном наречье…»
На птичьем языке, на лиственном наречье Стихи читать легко: шепчи да щебечи, Пока из синевы летят тебе навстречу Сырые сквозняки и острые лучи. У самой кромки губ, на розовом припёке, Медовая на вкус, проступит тишина – В ней пчёлы пьют нектар, который пили боги, И умирает боль, безвинно прощена. Легко читать стихи, не ведая искуса Придумать для себя иной именослов… Слова придут потом. Придут – и отрекутся. И нас научат лгать. И отрекутся вновь. «Нельзя ни на миг оставить одну…»
Нельзя ни на миг оставить одну Эту полночь, эту страну, Наилегчайший из всех даров – Эту бессонницу на Покров. Нельзя ни на миг! Но, закрыв глаза, Я забываю про все «нельзя», Я затеваю почти побег Пламенем вдоль невесомых век. Я прохожу по сырой траве С белым лебедем в рукаве, С тихим озером на душе – И открываю глаза… Уже? Да. Ни на миг. Разверни теперь Белый свиток своих потерь. Белым по белому – о былом: Лебедь, бьющий о лёд крылом. То-то зима в России долга! Из году в год на Покров снега, Да и какие мы сторожа – Укараулишь тебя, душа?.. «На туберкулёзном сквозняке предместья…»
На туберкулёзном сквозняке предместья Вспыхнули сирени грозные созвездья, Ясны, безымянны и неумолимы: Аромат надежды с привкусом малины. Май сочится в листья, разъедает стены, Длинно запевают дальние сирены, Девочки гуляют, всхлёбывая пиво, С краешку чужого чумового пира. Тяжко бремя жизни, очи жизни кротки. Правая в кармане, лезвие на кнопке, Молния без грома – молча третий лишний Прямо в пыль и мусор рассыпает вишни. Ягода-малина, сладкая забава, Что ж у вас за праздник – тёмно да кроваво… И проходит краем вдоль обиды майской Женщина под чёрной бесполезной маской. «Непогода пришла как отряд батьки Махно…»
Непогода пришла как отряд батьки Махно: Гогоча, из горла прихлёбывая, прикладом стуча в окно, Выгребая запасы осенние из подвалов и с чердаков… Да не боись, чего там – ноябрь всегда таков. Если воля и холод сойдутся – родится смерть. Ничком на овчинку неба падает степь, Серая, буранная пустота, Но сердце уже не обманешь – родная, та, Где не за что ухватиться душе слепой, Где – если заплачешь, в сердцах оборвут: «Не пой!» А замёрзнешь, тряхнут за шиворот: «Встань!» Россия моя, Россия, свиданье тайн Непостижимых! Когда по снежной стерне Ведут, матерясь, к обрыву или к стене, На сквозном перекрёстке иных дорог Свернут напоследок цигарку: курни, браток… И ты вдыхаешь дымок и не помнишь зла. О жизни ли горевать, если всё – зола? О смерти ли, если даже махра – сыра? Крайнему: докурите, а мне – пора. «Шпили, башенки, колоколенки до колен…»
Шпили, башенки, колоколенки до колен: На закате город у ног моих догорел. Я не помню, что пели уголья под стопой. Затоптала огонь до искорки золотой! Шпили, башенки, колоколенки – всё зола… Даже имя позабыла, каким звала. Отворила створы – неси, река, невесомый прах, Напои опалённые корни подземных трав. По лихим местам, да по выжженным, Порастай, земля, частым вишеньем! «Выходя из маршрутки у базара или вокзала…»
Выходя из маршрутки у базара или вокзала, «Ты высокий как небо» – цыганка ему сказала И пошла, загребая подолом сухой снежок, У бродячей судьбы золотой забирать должок. А водила… Водила до первого поворота На дорогу глядел и лыбился криворото, И дышало небо в крутое его плечо Равнодушно разгневанно, холодно горячо. «А мы – нездешние… Нездешним…»
А мы – нездешние… Нездешним Приказ: ютиться по скворешням В предместьях века, в тополях, Где лепет переходит в ропот, А ропот опадает в прах. Мы опрометчиво мгновенны: Снег заполняет наши вены, Гроза вонзает в них персты, И сердце ждёт прикосновенья Блуждающей звезды… Как тополя, тысячеусты, Мы замираем от предчувствий: Нет имени тому, что – мы… Листва неведомого древа, Мы добываем свет из тьмы. На всех ветрах, клонящих долу, Звучат бессонные глаголы, Таинственные сторожа Потрескавшейся колыбели, Где спит и царствует душа. «Время пахнет пихтами…»
Время пахнет пихтами, снега нет в помине. Спит бисквит фарфоровый на картонном блюдце. Вспыхивает золото стрелами в камине. Слышите? – приехали! Слышите? – смеются! Входят, нежно-розовы, разбирают чарки, Лёгкий воздух комкают, губы вытирая… За стеною сумерки, в сумерках овчарки, Кто-то в куртке кожаной и с ключом от рая. Лес, дорога, звёздочки – впереди и выше Тьма стоит столетняя, как вино в стакане. Выругался, выспался, похмелился, вышел – Банька… То ли с девками, то ли с пауками. «Когда это было, в каком году и в каком бою?..»
Когда это было, в каком году и в каком бою? Мне кажется иногда, что в самом раю, Где мёртвые живы и так беззащитно спят… Где ты до сих пор над победой своей распят. Я повзрослела рано, а ты был сед, Как будто сверху случайно пролили свет, Пригоршню света – прямо у той черты, Где встретились мы и навеки остался ты. Когда это время гостит у меня во сне, Я снова встаю с тобою спина к спине, И вечность проходит, и в очи не посмотреть: Ведь если это любовь, то она же – смерть. Откуда ты знаешь, где я живу сейчас, Как жду я этого сна, не смыкая глаз? Когда ты прильнёшь устами к моим губам – Я снова проснусь, а ты останешься там. «Далеко, на кордоне, в горах над гремучей речкою…»
Далеко, на кордоне, в горах над гремучей речкою Облака в распадок текут зелёными склонами. Речку звать Киалим, а мне и ответить нечего – Имена мои с молчаньем крепко-накрепко скованы. В городе, сидя у окна, вязала бы, шила бы, Никогда б не очнулась и не узнала бы, Как по вечерам собирают росу кувшинами Нежные, бледные, простоволосые юные жалобы. Между кромкой воды и кромкой тайги нехоженой Появляются тихо, струятся и наклоняются За каждой слезою чистой… Но Боже, Боже мой, Как быстро кувшины до краешка наполняются! Они не поют, и в странной своей повинности Печальны как счастье, нежданно-негаданно обретённое. И я молчу, иначе душе не под силу вынести Короткую ночь июльскую, звёзды ясные, небо тёмное. «Музыка моя, Иремель тоски…»
Музыка моя, Иремель тоски, Кисловатая карамель высот, Даже если гибель и не спасти – Всё равно спасёт. Даже если смотришь издалека. Даже если просто помнишь – и всё, Будет рядом музыка и тоска, И спасёт. Ах, сметало ж небо к зиме стога Для спасенья наших голодных душ – Иремель, Зюраткуль да Зигальга, Таганай, Нургуш… Караваны лет, череда веков, Гиблой юности золотая скань – Всё к ногам твоим! Чтобы встать легко, Если скажешь: «Встань!» Обжигая губы об имена, Не позаришься на чужую ложь. Три глотка спасительных: «Ро-ди-на» – И опять живёшь. «Такси и музыка воровская…»
Такси и музыка воровская, Густеет ночь, а ехать далёко. Звёздочка розовая у края Горячего чёрного небостока. А музыка рвётся в окно, тоскуя, От слова к слову перелетая: «Ах, полюби меня хоть такую – Смотри, какая я молодая…» Слушать нельзя, а не слышать – мука, Думать не о чем – сердцу горько. Машина летит как стрела из лука, И кажется, небо плывёт под горку. И душно – как будто страну украли, И пошло теперь уповать на милость, И звёздочка розовая у края, У самого края остановилась, И музыка падает, нелюбима, Мешая пыль со слюной и кровью… Водила смеётся – его калыма Не обломать никакой тоскою. «Что за река – одни излучины!..»
Что за река – одни излучины! И стрекозою над плечом Твой смех, искусно подзолоченный Закатным праздничным лучом. Вот так бы плыть да плыть извивами Вдоль по течению травы, Под изукрашенными ивами Не наклоняя головы, Вот так бы петь и петь беззвучные, Необъяснимые слова Про золочёные излучины, Речные рукава… Куда назавтра сердце дену я? Хоть на прощанье – оглянись: Ведь это наша, неподдельная, Всепроникающая жизнь. «Тает воск от лица огня…»
Ольге Никифоровой
Тает воск от лица огня, И за воздухом, как за тканью, Жизнь таинственная меня Опаляет своим дыханьем. Золотится её пушок Над высокими тополями. Прикасаешься – словно шёлк, А вдохнёшь – и взлетает пламя. Светел храм, где свеча свечу В тишине узнаёт по свету, По молитвенному лучу, Нисходящему словно сверху И вплавляющему во плоть Ненадёжную, восковую Всё, что мыслил во мне Господь, Всё, что я в небесах взыскую. «Тоске не выискать обновы…»
Тоске не выискать обновы – Ну разве что среди полей У края полога льняного Увидеть журавлей, Домой летящих бездорожьем Весны небесной и земной… О Господи, как осторожно Ты говоришь со мной О неизбежном и суровом, О неизбывном и родном! Не словом, Господи, не словом, А словно сном… Так заслоняют лёгкой тканью Свет, обжигающий глаза – И не бывает проще тайны, И разгадать нельзя. «Кафешка, стёклышко, где мы с тобой сидели…»
Кафешка, стёклышко, где мы с тобой сидели, Где низок потолок, но всюду ариэли, Летая по столам вперегонки, Устраивали в сердце сквозняки… Кафешка, закуток под боком шумной стройки, Где окна в жалюзи линованы под строки: Пиши что хочешь, благо, не видна По синеве чернил голубизна… Кафешка сломана. Её хрустальный воздух Блестит в пыли, змеится в острых звёздах Рассыпанного по земле стекла… Я плакала бы, если бы могла. Но ариэлям, беспрестанно вьющим нити Для невесомой голубой канвы событий, Нужна свобода. Воздух между строк Бывает так же радостно жесток: Погибшие слова лежат в столетнем хламе, То, что не названо, в восторге бьёт крылами, И ты стоишь в изнеможенье сил Пред тем, что сам на волю отпустил… «Смотришь васильком…»
Смотришь васильком В серый омут дождика, Сидя босиком В лавке у сапожника. Ливень встал стеной – Можно вспомнить многое, Маленькой ступнёй Влажный сумрак трогая, Слабо трепеща Встречь сырому воздуху, Словно путь ища Невесомый, посуху. Ровно семь минут Перестуком сотканы. Пальцы так и мнут Синий полусотенный. И выходишь вплавь По проспекту Ленина, Где сырая явь Искрами проклеена. «Вывесил ветер свои зелёные флаги ли…»
О. Н. Силоновой
Вывесил ветер свои зелёные флаги ли, Или я всё как в лабиринте в делах – Душа уже там, в геологическом лагере, В Наилах. На узеньком пляжике, на небольшой излучине, Где речка щебечет, как девочка, второпях, – В ракушках и камушках… Может, выдумать лучше бы, Да выдумка – прах. На мостике навесном, скрипучими досками Переступая, облокотясь на железный прут Перил, думаешь: если б не были взрослыми, Жили б тут Бабочками, рыбками, земляникою, Звоном на конце комариной иглы… Всё равно – там, где мы, возникли бы Наилы. «…Они ещё волки и братья по крови волкам…»
…Они ещё волки, и братья по крови волкам, И жажда струится по их филигранным клыкам. Их плоские лица и гибкие злые хребты Прижаты к земле невесомым столбом высоты. В косые прорехи светящихся золотом глаз Холодными искрами чёрная ночь пролилась. Они ещё волки, весёлые дети беды: Сухие века пролегли от воды до воды. И стая летит, ощущая волнистой спиной, Как небо, подтаяв, лавиной скользит ледяной… «На острова травы, в зелёные астралы…»
На острова травы, в зелёные астралы! И тихой жизнью жить, и умирать, как травы… На острова травы, на острия печали, Где вечности река, и мы в её начале: Туманные поля, молочные ложбины… Мы позабыты здесь и навсегда любимы За тихую мольбу, за шелест бессловесный Над звёздной пустотой, над золотистой бездной. Не слово, но ему предшествующий ветер Проносится во тьме, и кто из нас ответил – Тот зиму простоит и оживёт весною Соломкой золотой, свирелькою сквозною. «Сквозная память, тайная беда…»
Салиму Галимовичу Фатыхову Сквозная память, тайная беда, Извечное кочевье в никуда… Бессонницы зелёная звезда Бессмысленно горит в пустых осинах, И низко-низко виснут провода Под тяжестью вестей невыразимых: И острый скрип несмазанных колёс, И полуптичьи окрики возничих, И сладковатый вкус кровавых слёз, Из ниоткуда в памяти возникших, И слабый крик младенца, и плащи, Трепещущие рваными краями, Безмолвно раздувающие пламя Нощи… Ты знаешь всё. Раскрыты небеса, Как том стихов, и смятые страницы Сияют так, что прочитать нельзя, И силятся вздохнуть и распрямиться. «Июль идёт грозой по высохшим дорогам…»
Июль идёт грозой по высохшим дорогам, Его холодный взор прорезывает тьму… Любви на свете нет, любовь дана немногим, Не избежать её пожара никому. Не молния летит в малиновую воду, Не дерево плетёт по небу письмена – Любовь смыкает плен: она сама – свобода, Куда ни кинешь взор – кругом она одна. Пройдя земную жизнь почти до половины, О ней, о ней одной – смирись и замолчи! Мы перед нею все в безумии повинны. Мы перед нею все – слепцы и палачи. Июль идёт грозой. Он весел и разгневан, И он – сама любовь, и оправданья нет, Когда проходит свет между землёй и небом, Молниеносный свет, холодный чистый свет. «..А скрипочка? Ну разве что скрепить…»
…А скрипочка? Ну разве что скрепить Зелёный сквознячок синичьим свистом, Блеснуть на солнце мехом серебристым И беглым блеском жажду окропить. Да, скрипочка! Когда уста солгут, Когда замрёшь, как тать, в немом испуге, Вот – скрепочка: мы не разнимем руки, Хотя глаза бесчинствуют и жгут… Мир милосердной музыкой повит, Но все кровоточащие разломы Она соединяет по живому. Что ж удивляться, коль душа болит? И, стягивая рваные края Той трещины, на дне которой – пламя, Наивная, она звенит меж нами, Не разделённая на «ты» и «я». «Сквозь ранние сумерки века…»
Сквозь ранние сумерки века В сиреневом сне ноября Выходит из дальнего снега Высокая, злая заря. И нету дороги обратно – В печали, дожди и листву. И солнце во сне незакатно, И чёрная ночь наяву. Закроешь глаза – столько света, Что веки горят изнутри От этой безвестной, неспетой, Вовек негасимой зари! Душа оправданья не ищет, Она догадалась давно: Откроешь глаза – пепелище, Черно, непроглядно черно. Преградой меж тьмою и светом – Одно трепетание век. И свет неоглядный неведом, И тьма не оставила вех. «Заходишь в дом из-под высоких звёзд…»
Заходишь в дом из-под высоких звёзд – В тепло из ледяной купели ночи: Глаза темней, дыхание короче… И тень ложится на пол в полный рост. Ступаешь в тишину – недолгий гость, Наёмник века, страж ворот нездешних, И, сердце обещанием утешив, Проходишь воздух медленный насквозь. Вот женщина. Она тебя ждала. Она тебе лгала, но стала правдой. Она сейчас одна перед лампадой – Как будто миг назад её зажгла. Вот женщина. Она к тебе спиной, Она не слышит ни шагов, ни скрипа, Открыта настежь пламени – но скрыта От света ночи прочною стеной Молчания. Что крепости твои Пред этим бастионом ожиданья? Светлым-светло под звёздами – а тайну Оставь во тьме и двери притвори. «Когда любимое не свято…»
Когда любимое не свято, Когда святое не светло, На тропке маленького сада Вдруг вспыхнет битое стекло… На месте храма Всех Скорбящих Забытый скверик, три скамьи… Я слов не помню настоящих – Лишь те, счастливые, твои. Любимый мой! Господь с тобою В любом краю, в любой стране! Простоволосою, босою Моя печаль идёт ко мне По скверику, по той дорожке, Где боль ходила столько лет… И на стеклянной острой крошке Короткий вспыхивает свет. «Репетируешь смерть. Представляешь мгновенья ухода…»
Репетируешь смерть. Представляешь мгновенья ухода – Вот прозрачные листья скользят с опустевших ветвей, Вот уходят волной золотые небесные воды, Открывается тайна растраченной жизни твоей… Репетируешь смерть! Свежей кровью обиды питая, Оглушительный грохот растишь посреди тишины. Но пируют стрижи, через пропасти перелетая, Даже не вспоминая, какие мосты сожжены. Репетируешь смерть? Ей не нужно твоих репетиций: Декорации драмы проедены скукой насквозь, А за ними весенняя зелень, смешливые птицы, И сиреневый сад, и черёмухи щедрая гроздь! На мгновенье замри, обернись и прислушайся к жизни: Лепетанье взахлёб через миг забывает слова – Так лепечет дитя, и в невинной своей укоризне Поцелуй твой прощальный ладошкой стирает со лба. «Наш разговор плывёт как пламя…»
С
Наш разговор плывёт как пламя По тополиному снежку… Не сей же, Господи, меж нами Непониманье и тоску, Не сей презренье и страданье – Весь мир вокруг стоит в цветах! Посей ромашки – на гаданье, И незабудки – просто так… «В печали ты ясна, а в радости жестока…»
В печали ты ясна, а в радости жестока. Но я тебя люблю и помню лишь о том, Как сладко пить вдвоём твоё вино восторга, С неведомой войны вернувшись со щитом. В печали ты ясна, в печали ты прозрачна, И тайной глубиной мерцаешь, как звезда – Но страшно пить вдвоём твоё вино удачи: Ты выбираешь раз и губишь навсегда. Не родина, не мать – одной любви под силу Простор твоей души, пожар твоей крови. Но только для тебя я эту жизнь просила, И отдаю тебе – как хочешь, так крои. В печали ты ясна – я повторяю это Как заклинанье – вслух, и вся печаль во мне Восходит словно свет, а то, что прежде света, Жемчужным холодком покоится на дне… «Покуда ехали, стемнело…»
