Покуда ехали, стемнело. И свет, испуганный впотьмах, Метался, рвался то и дело И опрокидывался в страх. Но обочь, с каждого пригорка, Куда усталый взор ни кинь, Звенела нестерпимо горько Сухая серая полынь. Сама уже почти у края Апрельского небытия, Она как будто бы украла Дыханье жизни для тебя. Родной земле почти чужая, Забытый пестуя мотив, Она немела, провожая, И умирала, проводив. «Окарина окраины, скука…»
Александру Конопелькину Окарина окраины, скука Долгих жалоб на бедность и страх… Но едва безысходная мука Умолкает в неловких руках, Серебро покрывается чернью И губительной зеленью – медь… Только в утлом своём заточенье Тёплый воздух пытается петь И однажды из слабого праха Выдыхает себя невзначай… Остальное – печаль и неправда: И неправда, а всё же печаль. «Целуя руки ветру и воде…»
Целуя руки ветру и воде, Я плакала и спрашивала: «Где Душа его, в каких мирах отныне?» Вода молчала, прятала глаза, А ветер сеял в поле голоса, Как прежде сеял он пески в пустыне. Когда бы знала я, в каких мирах Его душа испытывает страх Прошедшей жизни, тьмы её и светы, Я возвратила бы её назад, В исполненный цветенья майский сад, Где есть одна любовь, а смерти нету… Вода и ветер, ветер и вода… Я выучила слово «никогда», Но и его когда-нибудь забуду – Забуду, как завьюженный погост, Где снег лежал безмолвно в полный рост, И таял в небесах, и жил повсюду. «В средоточье города и мира…»
В средоточье города и мира На туберкулёзном сквозняке Что тебя спасло и сохранило, Как ребёнок – пёрышко в руке, Иногда, стремительно и кратко, Словно лёгкий солнечный ожог, Взглядывая на тебя украдкой И опять сжимая кулачок? В темноте невыносимо тесной, Крылышками смятыми дрожа, Замирала в муке бесполезной Крохотная слабая душа: Разве голос? – Где ему на клирос! Разве сердце? – Купят, не соврут! Но темница тёплая раскрылась И открылось тайное вокруг: Что ж, взлетай легко и неумело, Где бессчётно в землю полегли… Родина – таинственная мера Боли и любви. «Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий…»
Ребёнок рябины, веснушчатый, ломкий, Неловко расставивший локотки, На цыпочки встал у разломанной лодки, У тёмной реки. На цыпочках, вытянув тонкую шейку, Глядит зачарованно, не дыша, На тихую воду, малиновый шелест, Туман в камышах. Аукают няньки, бегут на опушку – Нашли! Обнимают, теребят, грозят И горькие щёчки целуют: неужто Не хочешь назад? Не след бы младенцу стоять у затона, Где прошлая тайна его сторожит – Ему, несмышлёному, слишком знакомо, Как вечность бездонна, Как время бежит. «Едва отхлынут холода…»
Едва отхлынут холода, На берег оттепели вынесен, Останется прекрасный вымысел О гулком времени, когда, О воздух каменный искря, Россия падала, как колокол, И мы тепла искали зря, Облиты насмерть медным холодом: Сума, тюрьма и синема На перепутье обозначены. А что поделаешь – зима Всегда по снегу чертит начерно. От огонька до огонька – Звезда ли там или пожарище – Живи, прошу! Люби, пожалуйста! Храни меня издалека. «Город холодом набит…»
Город холодом набит Как мешок хрустящей ватой. Не туманит, не знобит, Но пылаешь виновато: На Рождественский мороз, На Крещенские оковы Столько радости пришлось – Нестерпимой, родниковой, Обжигающей уста, Занимающей дыханье Как дитя или звезда Или свет под слабой тканью Ежедневной суеты, Наспех сотканной вручную За мгновенье до беды, За полшага в жизнь иную… «Военные грузовики…»
Военные грузовики, Брезент заиндевелый, Протяжный взгляд из-под руки На дальние пределы, Где за дымками низких сёл, Курящих сонным зельем, Снег обеспамятел и стёр И небеса, и земли… Всё ближе тихие шаги, Темней его громады, Но рядом воздух обожгли Короткие команды – И снег вытягивает стон Неизъяснимой боли, И кто-то падает крестом И осеняет поле На три открытых стороны: России, вечности, войны. «Охрана вооружена…»
Охрана вооружена, Дорога в белый сумрак брошена. Вокруг такая тишина, Что от неё не жди хорошего. Январский холод зол и слеп, И в полдороге – одинаково – Кривая мельница судеб, Крутая лестница Иакова. По оба выросших крыла, Куда бы злая блажь ни целила, Зима в беспамятство слегла – И ни кровинки на лице её. Но с облаков наискосок – Тонюсенький, вздохнёшь – и нет его, Трепещет русый волосок Луча залётного, рассветного… Помилосердствуй же! И впредь, Где горя горького напластано, Не дай соблазна умереть, Не допусти соблазна властвовать. «Спины, надломленной в поклоне…»
Спины, надломленной в поклоне, Не выпрямить, сколь ни моли, И неба не увидишь, кроме Сырой земли! Какой бы ни был рай завещан – Теперь он наглухо закрыт, И позвоночник сетью трещин, Как провод сорванный, искрит. Теперь, воспомнив о высоком, Клонись главой до грязных плит: Оно придёт холодным током, Придёт, настигнет и спалит! И так же метко царский посох Лицом бросает в ту же грязь Того, кто самовольный послух Несёт по жизни, не клонясь. Но сладко падать на колени В моленье, жажде, удивленье И припадать к земле сырой, Навылет сбитому стрелой Стремительного света… «Не слаще печали – что может быть слаще печали?..»
Доченьке
Не слаще печали – что может быть слаще печали? – Не слаще печали… Смотреть ли в глаза, или душу баюкать речами, Молчать вечерами, Смотреть на огонь, целовать золотые касанья… Не слаще печали. Любить, ненавидя, любить, трепеща и спасая – Печалью венчая… Бродить по дорожкам дремучего старого парка – Печали не слаще. Там солнце в листве полыхает жестоко и жарко – И пепел, летящий Кругами, кругами – восходит всё выше и тает, И тайная горечь Ложится на губы, и нежности так не хватает, Но это всего лишь Кончается август, который не слаще печали И пепла не горше. Люби, расставаясь, и помни о смерти, встречая. А плакать – негоже. «Сливаем мёд. Веранда заперта….»
Юре
Сливаем мёд. Веранда заперта. В стекло с разлёту ударяют осы. Тягуче золотая пустота Из августа перетекает в осень. О воздух растревоженный искря, Дыханием пространство оплавляя, Тяжёлая медовая струя Плывёт, как свет покинутого рая. Ту сладость, что была ещё вчера Разбрызгана по всей садовой чаще, Сегодня пьёт усталая пчела На краешке горящей медной чаши. Что лета край, что на сливанье мёд… Устало затихает медогонка. Последний жар, не остывая, льнёт К сухим губам, и небом пахнет горько. «Внезапно освещает лица их…»
Внезапно освещает лица их Бикфордов шнур короткой памяти – Сквозь вихорь писем ненаписанных, Спалённых, выброшенных на ветер, Прочитанных в пустое зеркало Со всею страстью расставания! …Но вот уже окликнуть некого, И отзовутся – но словами ли?.. Постой! – но тайное мгновение Озарено, как будто взорвано. Лежат ничком пески забвения На сотни вёрст по обе стороны… Что сердце – мечется? Утешь его, Пустыней вечности бредущее: В немилосердии прошедшего – Немилосердное грядущее. «Останься – ведь любишь, останься хоть жилкой…»
Останься – ведь любишь, останься хоть жилкой Запястья, ручья, – прорасти камышинкой, Поймай переливчатый воздух весны На острую вспышку небесной блесны! Останься, не мучай. Молчаньем, украдкой, Разжатой ладонью, растрёпанной прядкой, Тетрадкой – раскрытой, чтоб вырвать листок… Хотя бы дословно. Хотя бы меж строк. И даже не трепетом воздуха – крылья И так осыпаются радужной пылью – А просто пробелом, горящим мостом Для тех, кто на этом краю – и на том… «Можно всю жизнь провести или только миг…»
Можно всю жизнь провести или только миг В этой любви, обжигающей, как родник. Разницы нет: вне времени и зеркал Только она – и жажды сухой оскал. Словно паломник, идущий к святым местам, Счёт потерявший горбатым кривым верстам, Одну молитву помнишь: она без слов Ложится на голубую чашу весов. Сорок пустынь одиночества! Но спиной Чувствуешь камень – шершавый и ледяной, Или рваную рану земной коры – Провал, открытый в чужие тебе миры. Пустыни густо заселены. Мираж На каждом шагу. И кажется – умираешь, Когда проходишь стражу и камень – сквозь, Как через воду проходит калёный гвоздь. Чаша весов взлетает под облака… Видишь, как молитва твоя легка! А другая чаша лежит в пыли, И треснула под ней скорлупа земли… «Покуда нет в тоске таинственного брода…»
Покуда нет в тоске таинственного брода, Пока она стоит, как тёмный океан, И ты на берегу, и так проходят годы, Тебя из тишины зовя по именам – Покуда нет в тоске ни паруса, ни лодки, И скользкого бревна не вынесет прибой, И все слова пусты, и все надежды кротки, И ты на берегу, и только Бог с тобой – Покуда нет в тоске рассвета и заката, Зелёный сумрак сна и каменная гладь, Всё кажется: тебе какой-то смысл загадан, И если ты его сумеешь отгадать – Как посуху пойдёшь! И только Бог с тобою, Когда из глубины, незримые почти, Проступят как прожгут пучины под стопою Диковинных существ холодные зрачки… «Я помню столько иных созвездий!..»
Я помню столько иных созвездий! Откуда память черпает тайны? Прозрачными снами приходят вести – Они отрывочны и случайны. Как будто посланы на чужбину, Усталыми путниками несомы – А те перепутали половину, Поскольку слова почти незнакомы… Сколь ни выспрашивай – всё напрасно. Их лица печальны, одежды пыльны… Но я-то знаю примету братства: Они там были. «От прибоя тьмы до её истока…»
От прибоя тьмы до её истока Лишь одна звезда – низко и далёко. Горькое тепло опаляет губы. Зеркало твердит: на тебе лица нет… Тишина черна, словно плащ Гекубы – Но одна звезда вдалеке мерцает. Нежная сестра, ясная лампада, Розовый огонь радости вечерней! Лишь бы ты была, лишь бы не пропала В пепле и золе мировых кочевий! Страх преодолев, прянуть на колени, Ветви протянуть и расправить листья, Корни ощутить, а через мгновенье Ветер налетит – всласть наговоримся. «…Издали – как чужая…»
…Издали – как чужая – Но до мельчайших трат Я знаю тебя, я знаю, Как будто прошла стократ Парадом твоих безумий В лохмотьях твоей парчи – В те поры, когда Везувий Возвысился в палачи И в жажде не кровной мести, Но права вершить закон Облизывал соль созвездий Пылающим языком… «Лето ли? – блюдечко с молоком…»
Лето ли? – блюдечко с молоком… Остро зацеплено коготком Время – моток разноцветной пряжи. Выйдешь по берегу босиком – Волны на каменистом пляже Выпьют жажду одним глотком. Лето ли? Неуследимый вкус Сонной травы, уводящей в шёпот: Небо качается, небо копит Дальней грозы неподъёмный груз, По каменистым гребням влача, Тяжко обрушивая в распадки… Словно играет с тобою в прятки, Радуясь и ворча. «Чем эта горечь успокоится…»
Маме
Чем эта горечь успокоится – И год прошёл, и век прошёл… Травой, намоленной на Троицу, В пустынной церкви устлан пол И пахнет мятой и лавандою, И, терпкой свежестью горя, Стоит прозрачною лампадою Сырой сквозняк у алтаря. Земля сегодня – именинница, Ни плугом тронуть, ни косой. И лишь в молитве память вскинется На незнакомый праздник свой: Трава травой живём, не узнаны, Удерживаемы едва Зеленокровного родства Душеспасительными узами… «То ли степь питается речками…»
То ли степь питается речками, То ли сердце – жилками тонкими, Но дороги кажутся вечными, А заботы видятся долгими. Не пропели жизнь – так проплакали, Не испили неба – так вылили. Стелен пол дубовыми плахами, У икон – ромашки да лилии. Но вчера вокруг пели Троицу, И теперь земля именинница: Горькая печаль успокоится, Тонкая травинка поднимется. «Вспомнил – и промолчи…»
Вспомнил – и промолчи, Вздрогнул – и успокойся. Ангелы на покосе Точат свои лучи. Искрами бьёт по коже Их незнакомый смех: Гости-то не из тех Мест – из других, похоже… Песенок не поют, Мёда на хлеб не мажут. Лезвия отобьют – То-то травы поляжет! «Жизнь полыхнула, как будто степь…»
Памяти Володи Чурилина Жизнь полыхнула, как будто степь В августе на ветру. Только и вымолвил: дайте спеть, Дайте, а то умру! Пей, – усмехаются, – пей до дна, Пей, пока мы щедры! Осенью степь далеко видна, И всюду – одни костры. Руки ли греют, Богу ли мстят За немоту свою? Ты принимаешь пламенный стяг: – Я и в огне спою! Да разве можно просить у тех, Кому ты несёшь свой дар?.. Пожар – Одна из их невинных утех. «И всё равно меня влечёт…»
И всё равно меня влечёт В жестокий мир, под низкий кров, Пока испуганный сверчок Поёт любимую, без слов. Кто одарил тебя? О чём Он размышляет над строфой, Вздыхая, словно огорчён, И повторяя: «Просто – пой…» Из всех пронзительных утех, Во всей томительной тщете – Простая песенка для тех, Кто умирает в темноте. Сквозь ледяную скань зимы Как мы идём на этот зов, Необъяснимо спасены Наивной песенкой без слов! Как будто пить небесный мёд Счастливо шествуем тропой Прозрачных полуночных нот, Легко затверженных тобой. «Вода – молодая, нагая…»
Вода – молодая, нагая, Прозрачна до самого дна. Как будто ей вечность другая И тайна иная дана. До вешнего полноголосья Дороги белы и горьки, И режут стальные полозья Хрустальную кожу реки, И надо ещё научиться Лежать неподвижно и ждать, Пока по лицу заструится Далёкой весны благодать. Но кончатся сны без ответа, Иссякнет морозная тишь – И вздрогнешь от ясного света, И встанешь, и заговоришь. Тихие имена
Медленны воды, туманны пути, и всё же Дороги любого Рима приводят к нам. Тайный сквозняк пробегает волной по коже: Нас безошибочно знают по именам. Здесь между нами – весь океан волненья. Здесь мы встречаемся коротко, как враги. Губы нам изменяют, темнеет зренье, Время расходится, как по воде круги, – И появляются из пробуждённой бездны, Словно прощёная радость или вина, Бабочками – трепещуще бестелесно, Вместе летящими – тихие имена. «Ты – деревце, всё в ожидании…»
Ты – деревце, всё в ожидании, Оно вокруг тебя струится. Сентябрь готовит возжигание – Молчать, и плакать, и молиться. Ты – свечечка, пока без пламени, Перед окном – перед иконой – Вся в алых бликах – от рекламы ли, От занавески ли оконной… Ты – сон, исполненный мерцания, Угаданный на полувзгляде: Мгновение чистописания В душе, как в новенькой тетради… «В пальцах сминая слабенький мякиш…»
В пальцах сминая слабенький мякиш, Хмуря чело, Не для чего-то крошишь и манишь – Ни для чего. Вот – прилетели! Крохи ссыпая Рядом с собой, Думаешь: стихнет эта слепая Жгучая боль, Меж слепотою и слепотою, Солнце прикрыв, Кто-то присядет рядом с тобою В шорохе крыл На золотисто-радужной кромке Яви дневной… Веки поднимешь: прибраны крошки, Все до одной. «Оборванный звонок, измятая записка…»
Оборванный звонок, измятая записка – Молчание любви таится слишком близко. Коричневой каймой едва набухших почек Струится по прямой неприхотливый почерк. Март сыпанул снежком, тропинки полустёрты, Залиты синевой воздушные реторты… Алхимия любви! Кто на тебя не падок? До чёрных дыр прожжён весны рабочий фартук, И золотая пыль, в сыром луче взлетая, Не более чем ложь, но тоже – золотая. «Всё было ясно – юг ли, север ли…»
Всё было ясно – юг ли, север ли, Но где-то за чертой, вдали, Снега ходили, смуту сеяли И золотое солнце жгли. Бурьян толпился по обочинам И неохотно спину гнул, Когда летел по древним вотчинам Холодный гул, Когда, бездонный омут времени Пронизывая по прямой, Дорога мчалась, крылья реяли, Мерцали пёстрою каймой… И вдруг пространство словно вынули Из вечности, со всех сторон – И мы застыли над руинами Давно покинутых времён, Где смуты гневные погашены, Где страсти прежние – зола, Где облака ветшают – башнями, Седыми добела… «Метёт по сырому асфальту седой крупой…»
Метёт по сырому асфальту седой крупой. Свинцовая площадь пустынна и холодна. Озябла душа – хоть ладонью её прикрой: Смотри, как навстречу, шатаясь, идёт война. Голодная, нищая, пьяная, злая мать Идёт, неподъёмное горе своё влача. Её прогоняют из дому – но опять Она возвращается, плача и хохоча. Мы живы, и дай нам Бог умереть легко. Мы ищем любви, а находим повсюду страх. Ведь в наших жилах течёт её молоко, И песни её колыбельные – в наших снах. «Переживя глухое бездомье…»
Переживя глухое бездомье, Вёрсты тоски, Берёшь ли нынче крошки с ладони, Пьёшь из горсти? Званая столькими именами – Всё ль налегке? Таешь ли, словно заря в тумане, Снег в молоке? Да, неизменно, по-детски робко, Пряча лицо, Ни одного не забыв урока – Любишь и всё. Ибо восстанут они из праха – Пепел грести, Где же им будет прильнуть без страха К свету в горсти? Исход
…Это небо за нами закрыло ворота, И, задвинув засов, Сорок свитков судьбы исписала свобода Караванами слов. Боже мой, Ты не выдумал тягостней кары, Чем наш собственный страх. Сорок медных колец раскалённой сансары Мы собрали в песках. Ты, пустыня, сухая горячая глотка Жадной вечности, ты, Чей покров шевелящийся празднично соткан Из мельчайшей тщеты, Поглоти и забудь то, что ты поглотила: Сколь тебя ни пои, Наша тайная слабость и вольная сила – Суть обманы твои. И чертоги свободы, и цепи неволи Рассыпаются в прах, Собирая песок в бесконечные волны На горячих ветрах. «И вроде всё проверишь – ладно ли?..»
И вроде всё проверишь – ладно ли? А выйдет иначе: Июльский дождь кривыми лапами В пыли пружинящий! Смешливый хищник! Шкурой шёлковый, В сырых подпалинах, Едва скользит прозрачным шорохом В стволах поваленных, В листве стомлённой, в травах скошенных, В тенях и призраках… Иди ко мне! Иди, хороший мой! Из чашки вылакав Весь жар полуденный, всю пустоту её, Густую, млечную, Тяжёлой ласковой остудою Прильнув доверчиво К ногам, урчит, мурлычет, ластится И трётся мордою О кромку ситцевого платьица, Коленки мокрые… Вечерний круг
1. Я выбираю заново ту судьбу: Закат империи, столица её, весна. Тверской бульвар с проталинами в снегу, Читалка Литинститута, где я одна Перевожу поэтические суры О предстоянии человека перед Творцом… Март потихоньку подтапливает дворы, И над разомкнутым бульварным кольцом Молчаливые птицы закладывают вираж, Соединяя собою разъятый круг. Бумагу жёстко царапает карандаш, Выписывая ряды угловатых букв, И воздух гудит отпущенною струной, Тугой тетивой, пославшей стрелу в полёт… Ты входишь тихо. Садишься рядом со мной. Ты говоришь: не плачь, ничего, пройдёт. Конечно, прошло. И мы пятнадцать лет уже врозь, По разные, кажется, стороны той струны – Ещё тогда моё сердце оборвалось Любовью, тоской и смертельным чувством вины. Но почему они возвратились ко мне сейчас, В две тысячи одиннадцатом, зимой? Так почтальон приходит и, не стучась, В дверную щель подсовывает письмо, Белым ослепительным уголком Срезающее неосторожный взгляд… Дверь отворяю – пусто. Под потолком Лампочки вывернутые горят. Урал. Челябинск. Общага под Новый год. Кругом бутылки из-под пива, и в них бычки. Страна умирать не хочет. Она живёт В бессрочной коме. Открой теперь и прочти, Что было написано в тысяча девятьсот Восемьдесят четвёртом, с каких высот Летела в стаю пущенная стрела И круг её вечерний разорвала… 2. Всё на продажу или навыворот. Фьючерсы, курсы валют, тоска. Жизнь в супермаркете молча выберет Смерть. Почему-то ещё пока Чудится воздух – весенний, солнечный, Птичий – опора для хрупких крыл, Детская радость до самой полночи… Утром проснёшься – и всё забыл. 3. Ужас возвращения в средневековье. Будни пахнут пивом, пылью и кровью. Бесчисленные гадания и камланья, Сожженья заживо, побиванья камнями… Мир рационален ровно настолько, Чтобы снова затеять вавилонскую стройку, Добраться, спросить у Бога: Ты ещё там? Пора платить по счетам! 4. Разве я знала, что нашей любви мне хватит на долгую-долгую жизнь потом? Одной растить и учить детей, ремонтировать ветхий дом, Смотреть по ТV репортажи с пляжей Египта, из пламени Ливии, с японских АЭС? Моя любовь навсегда останется здесь, На этой горькой земле, вымирающей каждый день, чтобы просто жить. В потоках липкой, политой синтетическим шоколадом лжи. В рекламных слоганах, мерзких наклейках с чужими буквами, ливнях, снах… Моя любовь принимает всё, даже детский нелепый страх, Что однажды и эта жизнь рассыплется в прах. 5. Вечером после ливня стрижи встают на крыло. Небо к сырому закату краешком прилегло, Тёмным неровным краешком, неряшливой бахромой… Тучи идут домой. Так проходят грозы – дай Бог, чтоб наша прошла… Капельку дождевую стрижонок смахнул с крыла, Рванулся куда-то в сторону – не бойся, малыш, держись! Иногда непогода длится целую жизнь. Это ведь как получится, что выпадет на роду… Только останься в небе, у Господа на виду. От января до июля – видишь, крылом подать. Кто были вечерние птицы – надо ли нам гадать? Новые народились, и город уже другой. От ливня до снегопада – только взмахнуть рукой. Поэтому неподвижно у распахнутого окна Стою одна. 6. Несбывшегося больше. И оно, По счастью, никому не суждено. Оно в прохладном воздухе разлито, Засыпано опавшею листвой, Оно приходит молча, как молитва, И тайно обретает голос твой. И кажется, оно дано тебе лишь: Взлетай, как тот неловкий юный стриж! Ты говоришь – и сам себе не веришь, Ты веришь лишь тому, что говоришь. Никто не обещал тебе покоя, Но вот они – воздушные пути! А сбудется – лети! – совсем другое. Совсем другое сбудется. Лети. «А ты уже цветёшь! А ты уже трепещешь…»
А ты уже цветёшь! А ты уже трепещешь… А я ещё боюсь невольно угадать В холодной высоте далёкий гул зловещий – Там ветер верховой гуляет, словно тать. Но ты уже цветёшь, и вольно ветви льются В протянутую горсть прохладной белизной, И плещет молоко в глубоком синем блюдце, И тает в молоке густой медовый зной… Блаженствуй и пируй, цвети и будь счастливой! Возьми меня в свои ночные сторожа – Я всё равно не сплю в весенние приливы, О ветре верховом тревожится душа. Ей радостна твоя спасительная смута – Весенние сады залиты белым сплошь, Пока приходишь ты в неверный сон под утро И словно молоко тоску живую пьёшь. «Тайная жизнь одиноких деревьев полна…»
Тайная жизнь одиноких деревьев полна Шёпота, шелеста, полупрозрачного гула… Словно в забытый колодец душа заглянула И не увидела дна. Там, в глубине, обретая родные черты, Имя и голос, одежды из ветра и света, Что-то волнуется, плещется, ищет ответа – И осыпается белой пыльцой с высоты… Очи деревьев темны и замкнуты уста – Небо своё обживают они бессловесно. Нас прижимает к земле многозвёздная бездна – Их, словно мать, поднимает к лицу высота. Это они, погружаясь по грудь в забытьё, Как невода, заплетают немыми ветвями Чистое, гулкое, неумолимое пламя – Нежное и невесомое пламя Твоё. «В терпких, вороньих, ворованных сумерках…»
В терпких, вороньих, ворованных сумерках, Словно в замызганных клетчатых сумках, – Яблоки, яблоки, солнечны, крутобоки, – Смятые листья, надорванные оборки, Синее кружево с тёмною позолотой… Вспомни меня в саду Твоём за работой Дотемна, до вороньих, до сладкой устали – В августе, Господи, когда яблоки выспели, Ветви от тяжести вытянулись до хруста И невозможно печалью не задохнуться. «Я жизнь твоя, я сон твой безымянный…»
Я жизнь твоя, я сон твой безымянный, Припоминаньем спутанный к утру. Не окликай Мариной или Анной – Без имени умру! Я жизнь твоя – уже ненужный воздух. Пыльца на крыльях смятых. Детский страх Не быть. Я твой попутчик в поздних, Непоправимо поздних поездах. Под утро просыпаешься – пустое Купе, сквозняк, озноб и тишина… Я жизнь твоя – я ничего не стою, Сама себе цена.
