Проспект оканчивается закатом. Но свет, уплывающий вдаль за кадром, Каждый раз чуть быстрее срока Встаёт с востока. Огненная река проспекта Течёт от края до края света, Неся троллейбусы и авто – Куда? – не знает никто. А я жила у его истока. Жила беспечно и одиноко, И каждый вечер бросала взгляд Вдаль, на закат. И каждый раз на самую малость Чуть позже солнце черты касалось, А больше увериться было нечем, Что путь мой вечен. Теперь-то я уже понимаю: Всё это было в апреле, мае, Ещё – июнь до двадцать второго, А после – снова Мгновенья света идут на убыль, Стекло обжигает ладони, губы ль, Но где-то в самый разгар зимы На миг становится меньше тьмы. «Мне снилось, что меня судили…»
Мне снилось, что меня судили. Все были в масках, за столом. По залу сквозняки бродили, Студили воздух над челом. И, цепенея от озноба, Я тихо говорила: да, Виновна. Да, виновны оба, Но не для этого суда. Судите – нечего бояться, Вы не посмеете понять, Как можно лгать, и ложью клясться, И страшной клятве изменять. «Как быстро и цепко, и верно…»
Как быстро, и цепко, и верно, И власти своей не тая, Могучие цепи инферно Растут из глубин бытия! Покорствуй и властвуй, но помни В бреду гениальных идей: Тяжёлые хищные корни Всё ждут неизбывных дождей, Слезами иль кровью политы, Растут, как дурная трава, И глушат стихи и молитвы, Как боль заглушает слова. «Июля молочные зубки…»
Июля молочные зубки, Пшеничные прядки, Бессвязные вольные звуки – Ни капли неправды. И гулишь в ответ, и лепечешь, Подкидыша нянча, Но только надвинется вечер – Всё будет иначе: Зигзаги холодного света И рокоты грома, Свивальники с царскою метой – Стрела и корона. А после на млечную спелость Сойдёт позолота – Что грозно и радостно пелось, Закроет зевота. И вот уже мелкою медью Налево, направо… Как мало меж небом и смертью – Обида и слава! И вроде дитя неродное, А сердце не терпит. И осень накроет волною Твой ласковый трепет. «За пустырём, за жёлтым донником…»
За пустырём, за жёлтым донником, За клёнами, за ивами Ночь воздымается над домиком, Где мы посмели быть счастливыми. И небо – словно до креста ещё – Горит звездами частыми Над нашим маленьким пристанищем, Где мы посмели быть несчастными. Пирует жизнь с её приливами, С её утратами несметными, Где мы посмели быть счастливыми, Несчастными – и даже смертными. «Так стоят на паперти…»
Так стоят на паперти, Но не тянут рук. Мне довольно памяти, Памяти, мой друг. Если даже «здравствуйте» Мне сказать нельзя, Так довольно радости Опустить глаза… «Гляжу в себя – и нет во мне смиренья…»
Гляжу в себя – и нет во мне смиренья, Как будто я не жалкое творенье, А существо, рождённое навек – Свидетель, зритель: занавес раздвинут, Я всё увижу, но придут и минут Чума, пожар, и голод, и набег, Смиренье, страсть, безумие, гордыня, И гибель городов в багровом дыме, И детский плач над мёртвой тишиной, – И я пойму, что удивляться поздно. И снова станет всё темно и звёздно, И голос позовёт: «Иди за мной!» На свет, как мотыльки, взметнутся веки, И мы войдём в покой библиотеки, И, оглядев стеллаж за стеллажом, В углу между дубовых книжных стоек Я вдруг увижу свой рабочий столик. На нём тетрадь. Над нею свет зажжён… «До Покрова в печальном золоте…»
До Покрова в печальном золоте, А после – в нежном серебре… Любимый, может быть, Вы вспомните, Что мы встречались на земле. Аллеями мы бродим дымными И рассуждаем о судьбе, А тени зыбкими долинами Блуждают сами по себе. И что там с нами – горе, смута ли, – Нам не видать издалека. Гадалки карты перепутали На розах русского платка. И на морозной людной паперти, Где крохи делят со стола, Я образок последней памяти У Ваших ног подобрала… Любимый, непременно вспомните, Что мы встречались на земле: До Покрова в печальном золоте, А после – в нежном серебре. «Песочные часы пустынь…»
Песочные часы пустынь Перемеряют вечность, И звёзды льются из одной вселенной В другую, и душа перетекает Из формы в форму: Камень, незабудка, Синица, человек, могучий разум Вселенной, и опять сначала: камень… Мы воздвигаем статуи и храмы, Мы складываем тюрьмы и казармы, А камень раскрывается на свет: Из трещины травинка прорастает… Электричка
У цыганки кричало дитя, А старуха молитву шептала, И вечерняя стая, летя, На гудки отзывалась устало. И на розовом теле луны, Из-за леса встававшей упрямо, Вдруг отчётливо стали видны Незажившие алые шрамы… И, сырою прохладой дыша, Сумрак леса придвинулся ближе. Отчего ты всё плачешь, душа? Отвечает: я света не вижу! Нам лететь через сети ветвей, Сквозь корявые острые сучья, В паутину вечерних теней, Где у мрака повадка паучья. Фонари заскользили, свистя, Как тяжёлые слитки металла. И уснуло больное дитя, А старуха спала и шептала. В гул и грохот вплетались слова, И росли, и звучали огромно, Как рокочущий глас божества Над купелью студёной и тёмной. «Целая вечность прошла наугад…»
Целая вечность прошла наугад, А показалось – не больше недели. Бабочкой затрепетал на губах Зеленоватый воздух апреля. Авто уходили за облака, Бесшумно таяли на излёте. Река, не меняя облика, Ждала, что Вы её позовёте – Ждала рвануться из-подо льда, Снести мосты, затопить низины… Но в небо выкатывала высота Холодные твёрдые апельсины. Гудела Пасха: Христос воскрес! Дарила нежное целованье. Целая вечность детских чудес Прошла, как одно мгновение с Вами… «Наложницей ли, рабой…»
Наложницей ли, рабой, Служанкою полнолунья? Да нет, я была певуньей – Весёлой твоей судьбой. Ты продал меня за грош – Звени же бесценной медью! Ты эту разлуку смертью Когда-нибудь назовёшь. Ты будешь теперь один И волен в своих скитаньях, Воспоминаний тайных Единственный господин. «Прости мне, Боже, мою печаль…»
Прости мне, Боже, мою печаль – Живая душа во мне. Кленовая зажжена свеча На зеленом холме, И мечется пламя у самых врат Поруганного кремля – Трепещет, рассеивая мрак И радости моля. Среди бескрайних сырых полей И домиков-развалюх Глухое молчанье земли моей Обжигает мой слух. И стынут губы мои, шепча Последнюю из молитв… Но как дрожит на ветру свеча, Как ясно она горит! «Живя меж облаками и людьми…»
Живя меж облаками и людьми, Отдав долги и дерзости, и лести, Я научилась кланяться любви И праздновать тоску по-королевски. Ни азбуку сомнительных утех, Ни гордое затворничество в башне Я не приму в отчаянье за грех Любви вчерашней. Всё сбудется – но не об этом речь. Отыщется – но где мои утраты? И разве мы хоть в чём-то виноваты, Когда и сердца нам не устеречь? «Ради шелеста, лепета, пенья…»
Ради шелеста, лепета, пенья, Ради лиственной майской молвы Дай мне, Боже, любви и терпенья, И позволь не клонить головы. Будет дымной пора листопада, Будет горькой она, но пока, Как тяжёлое млечное стадо, Я пасу в небесах облака. До тревожного птичьего вскрика Сердце чистую пьёт синеву. Повелительница повилика Заплетает сырую траву. Тихий звон отражая и множа, Вьют кузнечики радужный зной, Повторяя узорчатой кожей Алфавит позабытый земной. «Родина каменная…»
Родина каменная, Родина глиняная, За облаками – но Ты не покинь меня. Ты не оставь меня В долгом скитании – Родина тайная, Словно дыхание. Жизнь моя скудная – Страх и смятение. Родина смутная, Как сновидение. Словно прощение, Держат над бездною Камни священные, Глина небесная. «Если о жизни моей кто-то расскажет мне…»
Даниилу
Если о жизни моей кто-то расскажет мне, Это будет похоже на мёртвый гипсовый слепок: Наши даты рожденья покоятся в глубине Атлантических впадин, в руинах дворцов и склепов. Мы идём на восток, и нас очень легко узнать: В наших чёрных лохмотьях горят золотые нити. За нами штормит океан, силясь то ли догнать, То ли просто припомнить последовательность событий. Мы с трудом говорим, но очень легко поём. Мы не боимся смерти – боимся смертельной фальши. Когда восходит солнце – в его световой проём Бросаются только тени, а наша дорога – дальше. Забытые города выходят из-под земли, Становятся прахом сны и в землю уходят страны. Оглядываться нельзя – не все мосты сожжены, Но даты рожденья стёрты ладонями океана. «Всё пройдёт – и проходит! – прохожему надо спешить…»
Всё пройдёт – и проходит! – прохожему надо спешить. Вот последний трамвай. Лепестками и бабочками мельтешит Наш неласковый май. Поцелуй на прощанье – доверчивый детский секрет В суете суеты. Я навек остаюсь у витрины плохих сигарет, У железной черты. Нас не пеплом заносит, а пепельной майской пыльцой, Сладковатой на вкус. Всё пройдёт – и проходит! – но истины этой простой Я уже не боюсь. Посвящение
В сумрачных залах библиотек Кружится, кружится вечный снег. Здесь проступает вечерний свет Сквозь сновиденья и миражи, Здесь оживает то, чего нет – Горькая истина всякой лжи. Слугою, преданным королю, Арфой эоловой на ветру Каждое слово кричит: люблю! Каждое слово кричит: умру! О да, я знаю, исхода нет, Но вижу: над стаей наших судеб Кружится, кружится вечный снег, Крошится, крошится вечный хлеб. «Однажды в горы уходят последний раз…»
Г. П.
Однажды в горы уходят последний раз, Чтобы вернуться в город и жить как все. Идут к вершине, не поднимая глаз В солёной росе. Обычно в такую дорогу берут детей, Словно передавая вечную страсть. Дабы, живя в зелёных долинах, те Знали: можно взлететь, а можно – упасть. У каждой вершины есть имя. Она одна. У каждой вершины – каменных толщ оплот. Под каждой вершиной – дремучая глубина Болот. Когда наступает час возвращаться вниз, Час, не обманувший тебя, – тогда Дети кричат и смеются: отныне в них Бьёт крыльями высота. «Пасхальный сухарик, посыпанный сахарной крошкой…»
Пасхальный сухарик, посыпанный сахарной крошкой, Растаял во рту… О, как соблазнительно боязно хоть понарошку Взглянуть за черту, Где небо сливается с небом, и сливочный запах, И вербная пыль… И самых любимых не вспомнишь, и самых-пресамых Ты тоже забыл… Там свечка горела, икона в тяжёлом окладе Стояла за ней. И дед белокурые волосы бережно гладил: Не бойся огней! Там бабка кормила блинами, гадала на картах, Вязала носки… И взрослое время на бурных своих перекатах Сжимало виски. Ты вырос, хранимый скупою крестьянской заботой, Но праздник не скуп: Пасхальный сухарик со сладкой своей позолотой Раскрошен у губ. И благовест сердце качает, как будто младенца, И сердце молчит, И чьи-то глаза всё пытаются в небо вглядеться Сквозь пламя свечи. За памятью память, за волнами тёмные волны – Вселенский прибой. И любишь невольно, и всё забываешь невольно, И небо с тобой. «…И кровь моя бежит по двум кругам…»
…И кровь моя бежит по двум кругам, Просвечивая розовым и синим Сквозь кожу, и, накапливая силу, Спокойно дышит, словно ураган. Оглянешься – становится светлее: Как за стекло огонь, заключена Она во мне, и с лёгкостью челна По тайным двум кругам я проплываю ею. Но иногда, взрывая свет земной, Влекомая каким-то грозным всплеском, Она взлетает валом королевским И вздрагивает алой глубиной: Земной предел уже неразличим, Неназванное говорит названья, И заслониться нечем от сиянья, Идущего из пламенных пучин… Единственный огонь из всех огней, Способный озарить собою сферу, В которой мы живём, испытывая веру И многократно утверждаясь в ней. Трава-тишина
Стихотворения 2002–2011 гг.
«Я вспоминаю Вас вечернею молитвой…»
Я вспоминаю Вас вечернею молитвой Среди родных имён. И сердце долго-долго слушаю: болит ли? И тайный звон Уходит в тишину, истаивает… Нету Ни рядом, ни вдали… Я верю: в Вашу жизнь невидимую лепту Слова мои внесли, Как вносят в дом свечу и берегут на случай Нежданной темноты… Я Вас люблю. Постой! Не обманись, не слушай И говори мне: ты. Да будет свет с тобой в страстях твоих и схимах, В темницах и скитах, Да будет мир в глазах и на устах любимых, И сны – в цветах, Да будут родники целительно медовы, Полны живой водой, И ноши никакой в пути – и только Слово Всегда с тобой. «О, эта жизнь захватывает дух…»
О, эта жизнь захватывает дух В неумолимый плен, Не хлеб, но лёгкий тополиный пух Даря взамен! Протянешь руку – он летит в испуге прочь, Замрёшь – и вот, Наивный страх пытаясь превозмочь, Он льстит и льнёт. И как посмеешь этот дар принять? А не принять?.. Боишься крылышки ему примять – Учись пленять, Как эта жизнь – жестоко и легко, Одной тоской. Как этот пух, которого легло Невемо сколь. «Кто-то прошёл мимо окон, шурша плащом…»
Кто-то прошёл мимо окон, шурша плащом, Светлый лоскут небесный сорвав плечом. Ветер? – Наверное, ветер. Не знаю. Спи. Кто же ещё бродит зимой в степи? Утром выходишь – под окнами ни следа. Ночью мело, наверное, как всегда. Но только лампа засветится над столом – Кто-то опять шуршит по стеклу крылом. И завиваются снеги за ним, пока Не успокоится злая его тоска. …Ангелы сумерек! Пепел тяжёлых крыл Не облетел ещё – может, и не остыл… «Смотрите, спящие, смотрите же…»
Смотрите, спящие, смотрите же, Как звон гуляет в граде Китеже, Расшатывая окоём В смятенье яростном своём! Смотрите, если вы не слышите, Как волны, молниями вышиты, Идут и падают внахлёст На берег, полный сбитых звёзд! Звон поднимая до Всевышнего, Беззвучно ратуя: услышь его! – К востоку обратясь лицом, Звонарь раскачивает сон. А наяву гуляют ордами, Глумясь над спящими и мёртвыми, И голь не срам, и стыд не дым, И веки тяжки – невподым… Охотники на химер
А.П., с воздушной почтой
1. Воздушная почта – надёжная почта. И вести Летят непрерывно, и там, где путей перекрестья, То звёзды горят, то вовсю полыхают созвездья. Сегодня мы вместе. Но только сегодня мы вместе. 2. Подкидыш, пасынок, паскуда! Рычишь и скалишься, покуда В водичке мутной есть улов… Но жизнь не свара, мир – не зона, И мы храним его бессонно – Мы ходим стражей между снов И, вглядываясь в лица спящих, Вниз головой во тьму летящих, Неразличимые почти, Мы входим в чёрные зрачки, Распяленные, как тоннели, Животным ужасом… Сквозь них От века в этот мир летели Создания миров иных – Крылами своды задевая, Вонзая перьев сталь и медь В глазное дно… Так жизнь живая Глядит в свою живую смерть И узнаёт её, не смея Открыть или закрыть глаза, В зрачке сжимая птицезмея, Паукольва, ящеропса… Ты полагаешь, это странно? Слабо увидеть наяву, Как эти твари мнут траву В Центральном парке у фонтана? 3. Ты видишь – это их следы: Асфальт продавлен и раскрошен. Они – посланники беды, Гнездящейся в далёком прошлом, Но приходящей в тёмный сад На бал, на выпас, на расправу… Ты знаешь, что такое ад? Боль подвергается расплаву И превращается в металл. Когда бы ты об этом знал, Не стал бы лгать себе так честно. Когда б тебе открылась бездна – Ты запер бы ворота в сон. Дай руку! Прыгай на газон! Теперь за мной. Так ты не видел, Чем в полночь полнится фонтан? Смотри – хромой чугунный идол Ворота сторожит вон там, Где все они уже толпятся И выдыхают жирный чад. Их перепончатые пальцы Сквозь прутья частые торчат, Их глотки клёкотом и рёвом Взрывают ночь, вздымают дым. Смотри – ты ими очарован. Смотри – ты поклонялся им. 4. Нас укрывает только тишина. Ты полагаешь, я была должна Принять твои предательства? И молча Простить тебя? Ну нет! Сегодня ночью Прошествуют садовою тропой На затяжной кровавый водопой Чудовища твои! Смотри, как слизь Неотвратимо разъедает жизнь, Как, осыпая чешую и перья На каменных дорожках и мостах, Идут тобою вскормленные звери, Идут твои бессилие и страх. Да, по утрам сюда детей приводят, К фонтанам, на дорожки, на траву, Но камень сохраняет смертный холод И продолжает бредить наяву. Вот лук – держи. Серебряной стрелой, Светящейся лучом в ночи сырой, Во тьму меж крыл старательно прицелься – Там у химеры что-то вроде сердца, Котёл углей… Оттуда дым и смрад, Когда они друг с другом говорят. Дрожишь? Роняешь стрелы? Прячешь взгляды? Их слишком много на дорожках сада: Один удар любой из этих лап – И всё. Да я уже сказала: слаб Подкидыш! Дай стрелу. Уйди за спину. Учись: я на мгновение застыну Меж двух ударов сердца наяву – И отпущу тугую тетиву. 5. Как тут не оглохнуть от дикого смрадного крика! Ворота открыты. Мы встанем и выйдем открыто У всех на виду. Ничего, никого не боясь. У этих химер вместо крови – холодная грязь. Идём, же, идём! Не смотри и не бойся расплаты – Сквозь молнии взглядов и рёва глухие раскаты Идём! За спиною, в кромешной звериной тоске, Химера сдыхает на грубом садовом песке, И крылья её темноту полосуют в лохмотья… Ты был на охоте. Запомни: ты был на охоте. 6. Ночь удалась. Охота удалась. Теперь ступай. Твоя добыча – ужас, И с этим надо жить. И каждый раз Ты будешь видеть, как вопят и кружат Химеры снов, чудовища глубин Сознанья твоего. И ты один Пойдёшь сквозь ночь, и жизнь, и поле брани, И тьма дымиться будет в каждой ране Души твоей. Прости. А мне пора. Мы всё-таки дожили до утра. 7. (P.S.) Живи, если хочешь – такая удача редка. Пиши, если сможешь. Воздушная почта мгновенна. Немыслимый ветер опустится вдруг на колено, Листочки твои перехватит незримо рука И будет держать на весу, будто стаю в полёте… Ты был на охоте. Запомни: ты был на охоте. «В нём тоже музыка живёт…»
В нём тоже музыка живёт – Искрою волчьего оскала Порой блеснёт тоска такая, Что долго-долго сердце жжёт. Кого обманываем мы, Себя на правду обрекая? Полётов лёгкие лекала Лежат на мягкой ткани тьмы. В нём тоже музыка! Дотла Сгорая в каждой новой страсти, Она уже почти несчастье – Но слава Богу, что была И возвращается опять, Но c каждым разом больше пепла. Мне кажется, она ослепла, Ведь музыка не может лгать… В нём только музыка! И ей, Ведомой, ведомо и зримо, Как в тишине проходит мимо Глухая вереница дней… «Отступает зима далеко за Покров…»
Отступает зима далеко за Покров, Обмирает душа, ожидая подвоха: А взойдёт ли звезда, поведёт ли волхвов, И достанет ли неба для тайного вдоха? И уверимся ль заново, что рождены, Крещены в ледяной раскалённой купели, И воскреснем ли, если смертельной вины Накопить не успели… Каждый вздох – на весу, каждый взгляд – на виду. И ещё захотят ли за нас поручиться Молчаливые рыбы, смешливые птицы, Легковерные бабочки в райском саду? Листопад пустоты, перемена надежд: Не вывозит в снега никакая кривая. Только память и ждёт, только ветер и держит, В чёрный пластик золу золотую сгребая… «Эхо ловить – нежнейшая из забав…»
Эхо ловить – нежнейшая из забав: Словно губами ловишь травинку, словно Знаешь её по имени среди трав – Тоненькую, поющую полусонно… Эхо ловить – нежнейшая из забот: Необъяснимым молчаньем встревожа душу, Вдруг – отзывается… вспыхивает… зовёт – И улетает прочь, тишину разруша. Эхо ловить – опаснейшая игра, Ибо из тех глубин, где твой голос тонет, Часто приходят гибельные ветра И за собой увлекают в бездонный омут. Стой! Затаи дыханье! Глаза закрой… Это проходит сквозь сердце твоё излука Вечности – полонённый её игрой, Ты обретаешь младенческий лепет звука И, превращаясь в речь, растекаясь в мёд, Переплываешь сухой океан молчанья – Это оно отзывается, тает, льнёт, Мягким касаньем испуганно отвечая… «И только там, где город шаток, где он надтреснут…»
И только там, где город шаток, где он надтреснут, Где карусельные лошадки сбегают в бездну, Откуда змеи тайных трещин на свет крадутся, Где оглянуться не страшней, чем не оглянуться, Возможно вычислить иное существованье, Уже встающее волною над головами. Возможно даже руки вскинуть в немой защите, Но трещины стреляют в спину, огнём прошиты. И только там, где город зыбок, как наважденье, Видны следы молочных зубок на сладкой лени, На беззащитном любопытстве, на честном слове, Что на свету черствеет быстро, как на изломе. «Владимир. Снег. Пожаром памяти…»
Владимир. Снег. Пожаром памяти Весь горизонт заволокло. Одна метель стоит на паперти И застит рукавом чело. И только облачко дыхания Трепещет тайно возле уст… Прости меня, не обрекай меня На адский пламень русских чувств! Одна мерцающая свечечка, Ладошкой скрытая, спасёт От наплывающего вечера, От страшной памяти высот. Один твой взгляд, меня жалеющий И обвиняющий стократ, Один вопрос немой: а где ж ещё До бела снега догорать, Как не в России, во Владимире, Где ты несёшь домой свечу, А я шепчу: «Прости, прости меня» – Но быть прощённой не хочу. Драхма
Владимиру Недашковскому
Я прежде жила у моря, и море пело, Когда я к нему сходила крутою тропкой, Тёплой пылью, розовыми камнями, Сухой и скользкой травой, щекотавшей пятки. Море было обидчивым и ревнивым, Безрассудным и щедрым – оно дарило Диковинные раковины и камни… Однажды оно швырнуло к ногам монету – Так ревнивец бросает на пол улику Измены, которая будет ещё не скоро, Но он предвидит судьбу и её торопит, Бессильным гневом своё надрывая сердце. Я подняла монету. Тяжёлый профиль Неведомого царя проступал и таял На чёрном холодном диске. Рука застыла, Как бы согреть пыталась морскую бездну. Какими тайными тропами сновидений Нашёл меня этот образ? Какой галерой Везли его? Какие шторма разбили Скорлупку судна, посеяв зерно в пучине? Каких ожидали всходов тоски и страсти? Море лежало ничком и казалось мёртвым. Прошлое стало будущим и забыло Меня, легконогую, в грубом холщовом платье. Я молча поднялась по тропинке к дому. Мать не обернулась, шагов не слыша. Занавес не колыхнулся, и только солнце На миг почернело: это жестокий профиль Едва проступил – и тут же сгорел бесследно… …Теперь я живу далеко-далеко от моря. Мы виделись лишь однажды. Будто чужие, Мы встретились и расстались. Но я не помню Тысячелетия нашей разлуки – значит, Рим не царил, не горел, не скитался прахом В небе и на земле. Просто я проснулась – И позабыла сон. Только этот профиль, Всеми страстями обугленный, проступает Сквозь невесомую ткань моего забвенья – Словно к ней с другой стороны подносят Чёрный огонь чужого воспоминанья… «Безобразно надорван конверт….»
Безобразно надорван конверт. Занимаются пламенем строки, Поднимаются вверх Вихревые потоки – Как читает огонь! Никому Не дано восхищенья такого: Прожигая привычную тьму, Рассыпая на искорки слово. И мгновенно сминая листы – Непрочтённого в них не осталось – Обрывается вдруг с высоты Вниз, в золу, в пустоту и усталость… Ты же знаешь, слова не горят: Тот, кто верно за ними угадан, Выпускает их в маленький сад, На цветы – к мотылькам и цикадам. «И даже сердца – нет, не жалко…»
И даже сердца – нет, не жалко, Не жалко, нет! Упали розы полушалка В глубокий снег… Что я скажу ночам бессонным Об этом дне? Он светит, точно нарисован На полотне. Но золотой тропинкой сада Не я бегу, А полотно небрежно смято – И всё в снегу. Поднять, стряхнуть, накинуть снова – И до избы, Где ткут суровую основу Моей судьбы. Где всё – и старость, и усталость, И шлях в пыли. А розы на снегу остались – Не мне цвели Зарёй горячей, незакатной, Чужой судьбой… Любви и смерти не загадывай – Они с тобой. «Как будто волки день порвали…»
Как будто волки день порвали И страшно посмотреть назад: На скорости сто пятьдесят Мы входим в ночь на перевале. На перевале снегопад Стоит просторный, как шатёр Из влажных розовых полотен, И растворяется, бесплотен, Девятый вал окрестных гор… Мы входим. Стража за спиной Беззвучно расправляет ткани. Мы пьём горячими глотками Последний воздух ледяной, И, пряча лёгкий шаг в коврах, За спинами проходит страх… Кто на престоле? Тьма и свет Так перемешаны и свиты, Что даже у кромешной свиты Никак не разглядишь примет. И только холод или жар Идёт неровными волнами – И замирает перед нами, И осыпается, кружа… Но вот сырое полотно Легко сворачивают слуги, Мираж растаял – и в округе, И в сердце пусто и темно… Дороги нет. Молчит мотор. Полночный час проходит мимо – И движется неумолимо Девятый вал окрестных гор. «Июль, расхристанный под грозами…»
Июль, расхристанный под грозами, Прибитый молниями к стенам, Змеится ввысь тревожно-розовым, Животрепещущим растеньем. Идёшь и дышишь океанами, И выдыхаешь бессловесно, Не смея знать, какими ранами Немая мучается бездна… И вдруг на раскалённой улице В толпе – невидимые двое, Они смеются и целуются, И ночь у них над головою – С такими звёздами нездешними, В такой немыслимой печали, Как будто окна занавешены, А свет ещё не выключали… «Замки сновидений вскрыты…»
Замки сновидений вскрыты, Развёрнуты на просвет Короткие птичьи вскрики, Косые крыла газет. Секунды короче вдвое, И каждая горяча, И нищей стоит вдовою Покинутая печаль. У ног на полу табличка, Рваный сырой картон. Слова читать неприлично, И просит-то не о том, А просто стоит, сутула, На лестнице в переход – Руку не протянула, Мелочи не берёт. «Как две страницы единственного письма…»
Как две страницы единственного письма Читая судьбу, ищешь на обороте Яви дневной – продолженье сна, Во сне – оправданье дневной заботе… Перемешались годы и города, Слёзы и снег… Ступая на ветхий мостик Памяти, знаешь ли ты, куда – В прошлое или грядущее – выйдешь гостьей? Странные звёзды: впитывающие свет. Тихие имена: узнаёшь, не слыша. Одна из миллиона земных примет Ласточку приводит к тебе под крышу: Попутчик невесомый, крылатый друг, По небу несомый ладьёй невидимых рук… И прежде, чем снова перевернуть листок, Ждёшь, замирая: вот ласточка встрепенётся… И воздух звенит и плещется между строк, Словно вода в колодце. «Мимо пригорка, вниз…»
Мимо пригорка, вниз, Синим заборы крашены… Это молитва-жизнь Века позавчерашнего… Взлает и смолкнет пёс, Скрипнет снежок, калитка ли, И тишина до слёз – Словно уже окликнули. Яблоневый дымок, Снежное воскресение – Если бы кто-то смог В этом найти спасение, Тропкой сойти к реке И постоять у вымоин: Вот он я – знать бы, кем У бездорожья вымолен… «Она горит, свеча-невольница…»
Она горит, свеча-невольница, И заслоняется рукой: Ей долго-долго будет помниться Лоскутный сумрак городской И эта рыхлая обочина, Забрызганная дочерна, И эта ночь, где между прочими Она случайно зажжена Не то обидою вчерашнею, Не то грядущею бедой… Она уже почти погашена И умирает молодой. Её зрачки – сплошное зарево, И пепел – прядями волос. И плоть её – бессильный воск – Едва ли отольётся заново. «Июльский ливень лип, рискующий пролиться…»
Июльский ливень лип, рискующий пролиться, Держащий на весу немыслимую цветь… Как слёзы на глазах наивного провидца, Сквозь молодую жизнь увидевшего смерть. Всё камень и металл – но липы вдоль проспекта, И предвечерний час – над ними, на весу. Всё музыка вокруг – и ничего не спето, И я иду одна и музыку несу. Вот-вот сорвёт струну растерянного взгляда, Вот-вот обрушит мрак и ливень разольёт, И цвет собьёт в траву, и жёлтой каплей яда Горячая луна над городом взойдёт! Но если удержать, не покачнувшись, если Всей музыкою стать, всей дождевой водой, Опомнишься: они из вечности воскресли Для радости твоей, со-бытия с тобой. Прощание с птицами
Поманил небесный берег, Облачной чертою явленный – Сколь серебряных свирелек Брошено в саду под яблоней! Рыжие обрывы рек ли, Ветви, стрехи да скворечники Затуманились, померкли Перед гнёздами нездешними… Нам привычней сеять ропот И уста сушить молитвами – Там ведь тоже нежность копят, Ждут, поют, стучат калитками, Выпекают жаворонков, Выбегают, машут, празднуют, В полотенечки на кромках Заплетают нитки красные… То-то край назвали раем По его заботам истовым… Мы свирельки подбираем, Что-то грустное насвистываем. Только больно неумело, Даже если очень грустное: Дунул – сердце онемело, Сжал сильней – свирелька хрустнула… «Листвы взволнованная речь…»
Листвы взволнованная речь Ошеломляет, нарастая: На этот ветер можно лечь И долго мчаться, не взлетая, Легко сминая гребни волн, Сбивая лиственную пену, Зелёный гул со всех сторон Вбирая постепенно… Пока в душе ещё темно, Блуждает, словно свет в кристалле, Всё то, что произнесено Листвы закрытыми устами – Всё то, что обретает слог Вблизи молчанья, между строк. Но если настигает страх, И даже защититься нечем – На всех немыслимых ветрах Распустятся полотна речи: Спасти, утешить, оберечь, Дать мужества на ополченье… И небо – речь, и поле – речь, И рек студёные реченья. «Необъяснимо – там было что-то иное…»
Необъяснимо – там было что-то иное: В радужной плёнке палящего душу зноя Горы вдали и облако над горами, Словно платок, безнадёжно прижатый к ране. Что-то иное: и поделиться не с кем Не одиночеством – чистым озёрным плеском, Зыбью, качающей лодочку или щепку… Непостижимо! Но держит легко и цепко, Словно репей, высыхая до золотого, Память: ещё до света, ещё до слова. Только тогда, не владея высоким слогом, И никаким вообще, я делила с Богом Тайну молчанья и тайну преображенья: Лёгкого струения и скольженья… Но то, что было водой, настигает лавой, Славой кромешной и оттепелью кровавой, Зверем, молча кладущим лапы на плечи, Властно зрачки сужающим: жажда речи. «Пади, вечерняя роса…»
Пади, вечерняя роса, Роса вечерняя! Прости за всё, за что нельзя Просить прощения! Пади, как падают в поклон Пред виноватыми, Сырой подол беря в полон Лесными мятами! Не зёрнышком среди хлебов, Не рыбкой в неводе – Пади, как падает любовь Под ноги нелюби, Пади на травы и цветы Горючей влагою – И он опомнится: «Да ты Сегодня плакала?..» «Выцвели бутоны полушалка…»
Выцвели бутоны полушалка, Очи стали глубже и темней В нищете безвыходной и жалкой, В неизбывном страхе за детей. Век сошёл, обрушилась держава, Хищною травою поросла – А она терпела и рожала, Ношу неподъёмную несла, Сберегая душу от надлома, От пророчеств и иной чумы Посреди ветшающего дома В глубине почти недвижной тьмы… Всё, что мир в безумии растратил, Горьким пеплом в пажити легло. Потемнела ликом Богоматерь, Опустила кроткое чело. А она жила покорно рядом И шептала вечное «прости», Каждый день ловя печальным взглядом Взгляд с холодной лаковой доски… «Печаль становится блаженством…»
Печаль становится блаженством, Почти спасением, когда Грядущее небрежным жестом Бросает свет на провода. Он мчится над сырым проспектом, Собою подводя черту: Была печаль – и стала светом, И свет уходит в темноту. И, осыпаясь лёгким звоном, Зима летит издалека – Младенцам, старцам и влюблённым Стелить перины-облака… И тише, тише тайный шёпот О том, кто сгинет, что грядёт, Какая ложь холодным шёлком К ногам под вечер ниспадёт… Но объясните ж, Бога ради, Зачем, вступая в свой черёд, Оценщик в городском ломбарде Весь этот блеск на вес берёт?
