«Ресницам – сна! Приходит тайный час…»
Ресницам – сна! Приходит тайный час, Спадает жар, истаивает шёпот – Одна тоска своим звенящим шёлком От мира отгораживает нас. Ресницам – сна! Вслед за рукой твоей Нисходит ночь, и, наготу скрывая, Как роза дышит – чёрная, сырая, И в глубине мерцает – тьмы темней. Ресницам – сна! На светлых берегах Мы можем и не встретиться, я знаю. И ты окаменеешь, вспоминая, Какой огонь баюкал на руках. Ресницам – сна, и я останусь там, В том заресничье, в сладостном заречье, В той тишине, где слово человечье Пугливо жмётся к ласковым устам. Марине Гольденберг
…Мы поднимались медленно с тобой Горбатой улочкой, старинной мостовой, Ещё демидовской (хотя, наверно, камни Считают время отродясь веками). Не улочка на гору – небосток! И путь наш был неспешен и высок. И нам казалось: солнечная сила Теченьем нас к подножию сносила. Мы поднялись и, тяжело дыша, На миг остановились. Дальше шла Разрушенная древняя ограда. За нею – свет берёзового сада, Надгробия и низкие холмы. Простор дышал, и каждый всплеск волны Небесной – вдруг подхватывала роща, И слышно было, как берёзы ропщут, Что сонный город в каменной горсти Забыл своё последнее «прости», И здесь, где должно плакать и молиться, Гоняли пьяные мотоциклисты, И год за годом глубже в бездну тьмы Вжимались беззащитные холмы, И камни рассыпались у могил С чужими именами… Но другим Был наш приход: земля с началом мая, Зелёные ладошки поднимая, Ловила свет, смеялась и цвела, И каждая зелёная стрела В зенит была нацелена. А ниже, У домиков, кусты цветущих вишен, И весь земной простор, которым дышим, Был самой достоверной из примет, Когда я загадала: смерти нет. «Оплывает апрель, подсыхает слюда на губах…»
Оплывает апрель, подсыхает слюда на губах. Собираются мерсы на Пасху в шикарный кабак. Словно Божии птицы слетаются к щедрой руке: Под блестящей бронёю живая душа налегке. Ветер плещет волнами, секьюрити шепчет в трубу. Ослепительно пусто сегодня в Господнем гробу, Оглушительна музыка и разноцветны цветы, Любопытное солнце стоит у закатной черты. Все мы будем одним – все мы будем рассветным огнём, Даже если сейчас ничего и не знаем о нём. Ровно в полночь, покорная судному гласу трубы, Расцветает броня, и моторы встают на дыбы. То ли звёзды уходят от нас в непроглядную тьму, То ли небо как свиток уже не свернуть никому. Но осталось ладонями пламя с земли соскрести, Повторяя бесслёзно: «воскресе», «люблю» и «прости»… «Теченье донных трав, подобное дыханью…»
Теченье донных трав, подобное дыханью, Не отпускает взор; так ветер льстится тканью Легчайшего плаща: коснётся – и отпрянет, Весь в лепестках цветов и ароматах пряных. Теченье донных трав, подобно заклинанью, Не отпускает слух; так шелестом за тканью Наивно поспешать: она скользит без звука, Прохладой голубой обманывая руку… Теченье донных трав, подобно ожиданью, Не отпускает прочь – но обещает тайну. Они текут, текут: отныне и доныне… Опомнишься – зима. Оглянешься – пустыня. «Голуби да зеркала…»
Голуби да зеркала Обещают мне удачу В городе, где я жила, А теперь хожу и плачу. То ли давняя заноза, То ли август, то ли зной… Души в этот край заносит Ветер неземной. Всё-то кажется: права Жизнь, и нам до смерти хватит Детского богатства: фантик, Птичье пёрышко, трава… Угадал ли тайный срок Желторотый ранний слёток? Век не то чтобы короток, И не то чтобы жесток. Просто воздух холодней, И плывут куртины зноя От земного в неземное, По ладони – и над ней… «Май замирает, узнавая…»
Май замирает, узнавая, Чьим упованием согрет. Сирень, как туча грозовая, Ещё не выплеснула свет, Ещё зажаты кулачками Её счастливые цветы И царствует в зеркальной раме Высокий холод пустоты. Ещё на храмовых ступенях Тебя не раз окликнет медь, И яблони, кипя и пенясь, Волненьем помешают петь. Ещё пока ни сном, ни духом – Ни на бегу, ни на лету, – Но всё уже заносит пухом, Как бы уносит в высоту. Баллада о пяти ангелах
Диме Прокопьеву
Один, воздев крыла, стоял в проёме, Не знаю я – оконном ли, дверном, И я спросила: там, в краю ином, Когда вам горько, вы о чём поёте? Тогда другой поднёс ко рту свирель – И стало тихо. Полнясь тишиною, Глотая свет пробоиной дверною – Или оконной – стал мой дом светлей. А третий ангел подобрал перо И плавно вывел линии кривые На воске пустоты. И я впервые Увидела весь замысел. Хитро – Сплетение пустот и плотных тел Мне подсказало: легче, а не выше! Соседний дом дождю подставил крышу. Четвёртый ангел на краю сидел. И то ли был он неприметно мал, То ли ненастью вешнему прозрачен, Едва-едва дождинками означен, Он Книгу Неизбежностей читал. А пятый ангел – девочка. Она, В тяжёлых складках платья руки пряча, Не плакала уже, но эхо плача Вокруг неё хранила тишина. О Господи, ведь Ты послал детей Спасать меня из гиблой круговерти! И если я подумала о смерти, То это было: Боже, не теперь! «Мы пили кагор пополам с дождём…»
Мы пили кагор пополам с дождём, И лес был печален, как старый дом, И капель прозрачные язычки Лакали вино из моей руки. Хмелея от нежности, лес молчал, И свет стекал по вербным свечам В зелёный мох, в прошлогодний прах, На острые копья весенних трав. Из почек выглядывала листва, И птицы угадывали слова, Которые надо произнести, Но я сказала тебе: «Прости». А надо было сказать ладом, Когда протягивала ладонь: «Зачем мы мешаем вино с водой, Как прежде мешали вину с бедой?» «Счастлив, покуда пьёшь, но только губы отнял…»
В.Ч.
Счастлив, покуда пьёшь, но только губы отнял – И судорога жажды пересечёт гортань, И воздух станет злым, назойливым и плотным, Как занавес, укрывший последнюю из тайн. Счастлив, покуда пьёшь, но тьма на дне стакана, На дне любого сна, на дне любого дня, И смотришь на людей беспомощно и странно: Мне страшно, мне темно, окликните меня! «На самом донышке тоски…»
На самом донышке тоски – Такая каменная горечь! Её последние глотки Усилием по жилам гонишь, Как будто пробивая штрек В глубинах древнего базальта. И дольше века длится век, Но кончится, пожалуй, завтра. Неуловимая, как страх, Она удерживает слепо: Спасибо, что на всех пирах Довольно было корки хлеба, Спасибо, что была со мной, Храня рукой неуследимой От душной похоти земной И пошлости непобедимой. «Дитя или книгу лелеешь – тревога одна…»
Дитя или книгу лелеешь – тревога одна: Господь сохрани! Все радости свыше, а нам остаётся вина За смутные дни. Из радости лепится утро, из горечи – тьма, А дело к зиме, И время сплетается, будто рябая тесьма, И крест на тесьме. Казалось, что медный, которым крестили в слезах, Ан нет – золотой. Мы служим любви, а запроданы силе за страх Какой-то бедой. Дитя или книгу лелеешь – твердишь наугад Обветренным ртом: «Я всё отдаю, потому что несметно богат», – И плачешь потом. «Стояла ночь – зелёная вода…»
Стояла ночь – зелёная вода. Я слушала невнятный шёпот крови. И неотступно, словно невода, Метанье звёзд преследовали кроны. Я распахнула в глубину окно: Струилась кровь, и речь её звучала, Как будто бы стекавшая на дно, В магическое, зыбкое начало. Я знаю всё, что я хочу сказать. Но речь её была такая мука, Что никакою силой не связать Могучий ток неведомого звука. Зеркало
Умножая свет, Отмеряя мрак, Сторожишь запрет Запредельных врат. Расстоянье длишь, Как душа – вину, Открываясь лишь В эту сторону. Ночью вдалеке Грянет пёсий вой. Со свечой в руке Встану пред тобой. На себя взгляну: Шаль скользит с плеча. По ту сторону Не горит свеча. Там январский лёд Застилает мглу, Там дыханье льнёт К мёрзлому стеклу, Там дитя увидеть пытается: Что за свет во поле скитается? «Ты знаешь, я давно устала…»
Ты знаешь, я давно устала Тоску баюкать на руках, Но воздух бабочка листала – И вдруг раскрыла наугад Июль, четвёртое, под вечер: Фонарь, крылечко, звон цепи, Лохматый пёс почти доверчив, Рычит и ластится – не спи! На дно глубокой горной чаши Стекают сумерки, журча, И звон то медленней, то чаще, Но эта музыка ничья: Пока её с ладони кормишь, Пока раскидываешь сеть, Она вздохнёт – и ты не вспомнишь, О чём тебе мечталось петь. И сумерки тоску впитают, Пока ты смотришь, вся горя, Как бабочка, смеясь, влетает В кипящий конус фонаря… «Город прячет влюблённых, как мальчик птенцов на груди…»
Город прячет влюблённых, как мальчик птенцов на груди, Под зелёной фланелью неловко рукой прижимая, В первый раз по тревожному шелесту крыл понимая, Сколько грозного неба ему предстоит впереди. Город прячет влюблённых. Молочный младенческий пот, Сладковатая пыль разогретого солнцем июня… Им тепло и темно, и, холодную бездну минуя, Воробьиный Господь принимает их первый полёт. Мальчик прячет птенцов и не знает, что будет сейчас – Мама машет в окно, мячик солнца уже на излёте. Остывающий двор в розоватой плывёт позолоте. Три младенческих сердца под смуглой ладошкой стучат… Памяти Елены
И летняя ночь ей стала сестрой, И колыбелью – река, И серебристой речной тоской Стала её тоска. Но что за сны настигают нас Утром, когда светло? Так смотрят сквозь волны – сквозь серых глаз Вымытое стекло. Так смотрят сквозь лёгкие облака В колодец иных высот, Куда теперь колыбель-река Воды свои несёт. И кажется, там обретёшь покой От горести и тщеты… Но тёмный воздух отведи рукой – Проснёшься и вздрогнешь ты. «Нам, переменчивым, как пламя…»
Нам, переменчивым, как пламя, Как свет, горящий вдалеке, Нам трудно говорить с богами На скудном нашем языке. Но наступает как проклятье Необратимый тайный час, Когда учителя и братья Уже не понимают нас… «Уж я нагляделась в Твои зеркала…»
Уж я нагляделась в Твои зеркала – И жизнью была я, и смертью была. Уж я надышалась и в стужу, и в зной И синью небесной, и пылью земной. Уж я напилась из любимой руки И светлой печали, и чёрной тоски. На самом краю незакатного дня Молю, чтобы Ты не оставил меня. В пустые ладони лицо уроня, Молю, чтобы Ты не оставил меня. Высокое небо гудит, как броня. Молю, чтобы Ты не оставил меня… «О, мне дано не так уж мало…»
О, мне дано не так уж мало: Пройти, пространство не деля, Сквозь веницейские зерцала И Елисейские поля. Всех камней дрогнувшего Рима Коснуться, вытянув персты, Плащом и розой пилигрима Не потревожив пустоты. «Когда пройдут земные сроки…»
Когда пройдут земные сроки, Воспомни и благослови Неблагодарный и жестокий, Но не напрасный труд любви. В небесных поисках земного Едва приметного пути Я, верно, не сумею снова К тебе с улыбкой подойти. Любовь – жестокая наука, Но я прощенью научусь, Едва-едва утихнет мука Растраченных тобою чувств. И я, наверно, буду рада, Морозный воздух сжав в горсти, Утратить, наконец, утраты, А обретенья обрести. «Прохожу я, не нарушив…»
Прохожу я, не нарушив Шумной праздности твоей, Мимо пьяных побирушек И торгующих детей. Но когда, благословляя, Шут убогий чертит крест, Вся твоя воронья стая Воздымается окрест И как прах над пепелищем Вьётся над душой моей, Над толпою пьяных нищих И торгующих детей. «Морозные, млечные дни декабря…»
Морозные, млечные дни декабря Багряною нитью сшивает заря. А время настанет – я буду листать Туманную, мглистую эту тетрадь. Слепая и грозная в небе луна, Деревьев рунические письмена, И сонные травы в крутом кипятке, И лёд на окне, и кольцо на руке, И шаль потихоньку скользит вдоль плеча, И лампа погасла, а где же свеча? – И всё, чему быть суждено в декабре, В седом декабре, на вечерней заре. «Я солгала. Я неповинна…»
Я солгала. Я неповинна – Во лжи спасенья больше нет. За снежной завесью не видно, Как медленно тускнеет свет И опускается на город Тьма, милосердна и легка, Но перехватывает горло Всё та же смертная тоска: Скажи мне, Господи, что светит – Неужто снег, обычный снег – Из темноты, с прозрачных веток, С твоих ресниц, жестокий век? Я солгала. Но этой ложью Не осквернить Твои цветы, Что мягко падают к подножью Непостижимой высоты. «Когда в распахнутый закат…»
Когда в распахнутый закат, В Господень улей Два белых ангела летят В тревожном гуле, Глубоко в небе выводя Две параллели: Финал растраченного дня, Конец апреля, – Тысячелетняя тоска Любви и света Бьёт прямо в сердце, как река О парапеты. Венецианская вода Бессмертной жажды Нам отвечает: Никогда! – На все «однажды…» И сердце плещется не в такт – Ладони ранит, И всё обманчиво, да так, Что не обманет. «Я умирала дважды. Оба раза…»
Я умирала дважды. Оба раза Из-за любви. Я не подозревала, Что жизнь – всего лишь горькое лекарство От смерти, и не более того. Когда во мне вздымалась Хиросима, Когда во мне сворачивалось небо, Когда во мне отказывались жить Слепые звёзды, мёртвые озёра, Солёные пески последней пашни И маленькие правнуки мои, Я плакала, я пела, я молилась – Но никого утешить не могла. Живите без меня, – я им сказала. – Я заберу с собой без сожаленья Небесный мрак, отравленную тину, Песок и соль, и смертные грехи, Как будто эта ноша мне под силу… Река
Чернее реки не бывает, чем эта река. В ней тонут огни, а всплывает со дна только тина. Но разве река в этой горечи смертной повинна? Душа её где-то блуждает, по-детски легка. Господь упаси прикоснуться к безумной воде: Невидимый яд потечёт по испуганным жилам, И кровь, замирая, осядет отравленным илом, И сердце заплачет, как плачет дитя в темноте. Я видела странника. Тяжкую ношу неся, Он шёл издалёка. Одежда казалась седою. Спустившись к реке, он умылся свинцовой водою, И что он увидел – нам даже представить нельзя. Река молчалива. В сырую весеннюю смуть Она не бурлит, напоённая светом и снегом. То солнце, то месяц её выбирают ночлегом, А город всё чаще и чаще не может заснуть. «От невесомого креста…»
От невесомого креста Над древним куполом зелёным Разбуженная пустота Плывёт ко мне калёным звоном, И тянут руки у ворот, Благословления гнусавя, И, прожигая чёрный лёд, Проходит девочка босая – Несёт янтарную свечу Из переполненного храма, И я откликнуться хочу, Но сердце замирает: рано… Она идёт между калек В своей таинственной заботе, И гасит милосердный снег Её горящие лохмотья. «Знать, из горького опыта…»
Знать, из горького опыта Не выходит хорошего: Что не продано – пропито, Что не пропито – брошено. Что не взято – отравлено, У потомков украдено… Если сказано правильно, Ты прости меня, Родина… «Всё снег да снег! Уж более недели…»
Всё снег да снег! Уж более недели Я царствую на высоте метели, Пеку душистый хлеб, кормлю детей, А погляжу в окно – метель, метель… Как будто нет свидетелей у века. Как будто боль восходит в царство снега И ниспадает белой пеленой, Беспамятно оплаканная мной. Как будто всё, что радостью казалось, Когда стекла ладонями касалось, Пересекая смутную черту, Неслышно опадает в темноту. Оставьте век наедине с метелью! Бессмертный снег поёт над колыбелью. Весна, от неба землю отделя, Увидит: это новая земля. «На том берегу Юрюзани…»
На том берегу Юрюзани, Словно уже на небе, Избы стоят высоко. Мостиком в три дощечки, Тропкой по косогору – Разве туда взберёшься? Речка бежит и плачет К морю, как будто к маме – Сбиты её коленки. Платьице пенит ветер, Выгоревшие прядки К мокрым щекам прилипли. Смотришь так отрешённо, Словно душа узнала, Куда ей потом вернуться. «Ива как люстра сияет усталому небу предместья…»
Ива как люстра сияет усталому небу предместья, И мотыльками слетается в ласковый свет малышня, И запоздалое, горькое чувство обиды и мести Медленно-медленно, но покидает меня. Богу, наверно, виднее, пока эта люстра сияет Зеленью, золотом, нежностью или сырой пустотой: Он в октябре осторожно летучее пламя снимает, Чтобы себя не обжечь и её не нарушить покой. Он озабочен, наверно, цветными её мотыльками – Всё бы огонь им разглядывать, смуглые лапки тянуть… Он иногда раздвигает ветвистую крону руками, Чтобы на них беспокойно и нежно поближе взглянуть. Что ж, заводская общага, по-чёрному пьющая пойло, В слабые жилы вонзающая пыточную иглу, – Плачь, но живи, если Бог полагает, что стоило Иву как люстру зажечь и в этом печальном углу. Петербургской музе
Меж призрачным и настоящим Ты пробегаешь налегке В плаще, безудержно парящем На флорентийском сквозняке, С багряной розой в искрах света, Прильнувшей иглами к груди… Ворота каменного лета Тебе распахнуты: входи! Войди и вспомни: этот город В твоём туманном сне расцвёл, И вот его сквозь время гонит Царей жестокий произвол. Твой лёгкий плащ проспектом Невским Плывёт, пока ещё в тени, И режут нестерпимым блеском Витрины, зеркала, огни… Ты спросишь нас: зачем зовёте И смуту сеете в умах, Ведь всей дворцовой позолоте Не отразить небрежный взмах Плаща, полёт волнистой пряди, Руки прозрачный холодок, И молнию в случайном взгляде, И спящей розы сладкий вздох… Что настояще? Этот камень, Точимый стылою волной, Иль ты, неслышными шажками Покинувшая мир иной, Как девочка запретным садом, Бегущая вдоль тёмных стен – Всегда одна, со всеми рядом, Не узнаваема никем… Таганай
Даниилу
Мы были, где белые грозы куют золотые копья, Где бурное небо стекает рекой в сырые долины, Где сонные камни в горстях дыхание солнца копят, Где древние ели строги как стихи, а снега невинны. Мы заново там с тобой родились, но уже другими. Мы черпали силу из родников, то сыты, то пьяны. Там эхо каждому подарило другое имя И кличет теперь назад – протяжно и постоянно. Там каменные позвонки прорывают земную кожу, И счастлив становится тот, кого эта боль коснётся. Там вечность больше всего на стаю китов похожа, На синюю стаю китов, плывущих навстречу солнцу. «Мгновенье, когда крича…»
Мгновенье, когда, крича, Падают ниц: Движенье крыла – плеча – Или взмах ресниц. Когда умирает в руках Полотно плаща: О, этот последний страх При слове «прощай»… Так ветер вздымает вдали Голубую муть. Так чёрные корни земли Прорастают в грудь. «В свирепой нежности, в насмешливой гордыне…»
В свирепой нежности, в насмешливой гордыне – Моей печалью Вы отмечены отныне, Серебряный как лунь, но Ваша седина Меж пальцев – ледяна. Нарезан клёклый век корявыми ломтями, Не всякий будет сыт, но кое-кто и пьян… А небо, небо плещется меж нами – Священной радости студёный океан. Ещё расхлещут по лихим дорогам, Ещё плеснут в раскрытое окно Кипящей синью, но клянусь пред Богом – Мне всё равно! Я знаю – Вам назначено свиданье Под каменной луной На час, когда кончаются скитанья И все пути – домой. Что выберете Вы? – а впрочем, всё берите, Пока судьба-индейка не жадна! Вас подстрахует ангел мой хранитель, А я покуда посижу одна. «Только вытянув ладонь…»
Только вытянув ладонь В пустоту, где всё безлико, Вдруг почувствуешь огонь, Обжигающий до крика. Только глядя в вечный мрак, Где и звёзд холодных нету, Можешь сделать первый шаг К ослепительному свету. «Небо стелет дорогу моим стопам…»
Небо стелет дорогу моим стопам, Но с недавних пор Я боюсь поднести к губам Эту чашу туманных гор – То ли лунным хмелем она полна, То ли грозным сном… Я не пробовала вина, Потому что была вином. Устилает чашу осенней листвой Золотых щедрот… Я пригублю, Господь, с тобой, Мать сырая земля допьёт. «Хорошо в Твоих садах…»
Хорошо в Твоих садах – Радостно и одиноко. Нынче день Ильи-пророка, Грозовой весёлый страх. На дорогу бьют, как в щит, Капли редкие, не целясь. Оплывает нежный шелест И жара уже горчит. Первый взгляд из-под бровей Полон неба, но неярок, И передник полон яблок, И последнее – в траве… «Этот город сошёл с ума, преступил черту…»
Этот город сошёл с ума, преступил черту: Он на детский плач отвечает выстрелом в темноту, Он на женский крик отвечает хохотом – и опять Начинает в живую и тёплую ночь стрелять. А потом, цепляясь за крыши, встаёт рассвет. Он один пережил этот страшный слепой расстрел. Но луна, растворяясь, ещё донесёт своим, Что сегодня отсюда кто-то ушёл живым. «Москва, красавица Москва!..»
Москва, красавица Москва! Ты всё торгуешь леденцами – Засаленные рукава И пальцы с грубыми кольцами. И голос – низкий, молодой, Тяжёлый, словно хлеб вчерашний… И всё плывут передо мной – Ах, леденцы! – дворцы да башни, Да расписные терема, Да облаков крутые льдины… И что сума, и что тюрьма, И что престол – тут всё едино. И вроде память под замком, Но лёгкой стайкой плещет снова: Все поцелуи – на Тверском, Все расставанья – у Страстного. Привёл ли Бог, попутал чёрт – Мне всё равно с собой не сладить. На неразменный пятачок Продай обманчивую сладость! Городской романс
Громыхает твой трамвай через мост. На весеннем льду сидят рыбаки. Подымается река в полный рост, Повинуясь мановенью руки. Закружилась голова? Посиди, Пьяный пол под башмаками держа. Посмотри, как из небесной сети Ускользает за душою душа. Ты выходишь у крутых куполов. За окном тебе мигает свеча. Ты несёшь свой небывалый улов, Тяжкий невод по каменьям влача: Проку в том, что обходил за версту Сад, который заповедал Господь! Влажной тканью оберни пустоту – Проступает обнажённая плоть. Гости
И вина-то всем достанется, И швыряют хлеб собакам. Среди гула и беспамятства Белым воском пол закапан. Что за пир – а мы не позваны, И не знают нас по имени, Но с мороза щёки розовы И ресницы в чёрном инее. Рукава бобром опушены, Пальцы струнами запутаны, Очи строгие опущены – За собою не зовут они. Веселы, да не потешные, Мы уйдём от вас в распутицу. Наши песенки – нездешние, Наша быль – не скоро сбудется. «Если ткань собирается в складки небрежно и нежно…»
Если ткань собирается в складки небрежно и нежно, Возвращается море к усталым стопам неизбежно, Омывается пыль, растворяется боль и измена, И душа возвращается в тело из вечного плена: Проплывает по жилам, как снег проплывает по рекам, Вырывается в свет, благодарная дрогнувшим векам, Проникает в уста золотистой пыльцой винограда, Перед небом чиста и земному младенчеству рада. От нежданной печали робея и сладко немея, Окликает по имени дерево, птицу и змея И глядит на ладони, ещё не успев испугаться: Дикий мёд проступает на кончиках дрогнувших пальцев. «Ты слышишь – петухи кричат…»
Ты слышишь – петухи кричат На всю Святую Русь! Когда нас будут разлучать, Я земно поклонюсь. Кого спасать, кого судить – Пускай без нас решат. Когда я буду уходить, Я оглянусь назад. Нельзя былое проклинать И предавать огню. Когда я буду вспоминать, Я сердце заслоню. «Здесь добывали золото, а мы…»
Здесь добывали золото, а мы Набрали только горсточку ракушек. Потом, ладони влагою омыв, Упали навзничь жаворонка слушать. И как младенец гулила волна, И пел камыш, сухие стиснув губы, И небо я увидела до дна – Густую синеву до чёрной глуби. О, как хотелось вырваться туда, В сияние торжественного гула! Но, испугавшись, вскинулась вода И брызгами в лицо моё плеснула. Земля моя, прости мне забытьё, Почти побег, почти уход украдкой! Всегда со мной дыхание твоё И камешек под левою лопаткой. «Что было – то прошло…»
Что было – то прошло, Привычно повторять. И не приходит в сны, И наяву не снится. Но так прожгло перо Заветную тетрадь, Что вписано одно На все её страницы: Не минет горьких губ Волшебное вино, И если спит душа – Ей суждено проснуться. Но Господи, зачем Мне было не дано Молчаньем пробудить, Дыханьем прикоснуться?.. «Зелёные веки травы засыпаны снегом…»
Зелёные веки травы засыпаны снегом. «Не вижу!» – она говорит спокойно и грозно. Дорога плывёт и пугает степным ночлегом, И небо, как ветка, качает снежные грозди. Мотор всё ещё хрипит, и сквозь эту ругань Я вижу едва, а хотелось бы видеть лучше: Конец дороги на мокром холме обрублен, А дальше придётся идти прямиком сквозь тучи. Наверное, только так одолеешь вьюгу, Летящую вкось, словно скомканная газета. Тогда мы с травой и посмотрим в глаза друг другу – Два тёмных колодца немереной бездны света. «Зима успела выцвести…»
Зима успела выцвести И в серый лёд врасти. Налюбовался – выпусти, Как птицу из горсти. Сусальным нежным золотом Вблизи горят кресты, И небо дышит солодом Нездешней чистоты. Задарена, заласкана У храма нищета, А уж какими сказками – То не моя тщета. Я постою на паперти, Перекрещу чело. Моей жестокой памяти Не нужно ничего – Всё отболело, минуло, Зима белым-бела. Как будто сердце вынула И нищим отдала. «Проспект оканчивается закатом…»
