«Никакая рука – только сердце удержит поводья…»
Никакая рука – только сердце удержит поводья, Если хлынул апрель по дорогам и мимо дорог. Что гадать на любовь по капризной весенней погоде – Ты всегда одинок. Словно сходит не снег – материк растворяется в прошлом, И в угрюмое небо неспешно уходит река, И лощёная челядь твоим подстилает подошвам Облака, облака… Небо платит за всё: невесомых апрельских дождинок Ты уже получил, выходя из дубовых дверей В этот город сырой, в ослепительный свой поединок С горькой властью своей. Потому что она обрекает тебя на сиротство, Ибо только сиротство тебе во спасенье дано. Остаётся – любить, потому что всегда остаётся Только это одно. «Над полетаевскими рощами…»
Алине Трусковской
Над полетаевскими рощами, Над светлыми березняками Льняные облака полощем мы Трудолюбивыми руками. Здесь горизонт рокочет грозами, Но все они проходят мимо: Прозрачной рощицей берёзовой Нас наше небо заслонило. И лёгкий свет, раздетый донага, Ныряет с облака крутого В душистые объятья донника – То белого, то золотого. А если вдруг нежданно всплачется, Воспомнится неосторожно – Вот земляника, мать-и-мачеха И подорожник придорожный. Возьми с ладони эту радугу И смуглый сад, ещё спросонья, Где капельки звенят, не падая, И называются росою. «Внезапный снегопад остановил часы…»
Внезапный снегопад остановил часы. Лавиною сошёл с невидимой вершины! Как занавес, упал – застыли, недвижимы, Привычные черты привычной суеты. Нам некуда идти. Сырым тяжёлым гнётом Деревья клонит ниц до хруста в позвонках. И то, что вознесли до неба на руках, Теперь лежит в грязи, плывёт холодным потом. Всё будет хорошо. Растает, зарастёт, Запустим время вновь – пойдут по кругу стрелки На башне городской в золоченной тарелке – Но этот снегопад, и ужас, и восторг Останутся как весть о грозном, несказанном, О родине стихов, о лежбище лавин, Чей лёгкий синий флаг летит, неуловим, И поднимает ввысь легко, одним касаньем. «Русское солнце, дорожное, скудное светом…»
Русское солнце, дорожное, скудное светом… Очи в слезах – только я не узнаю об этом. Грошик серебряный – хлеба купить или просто В стылую воду забросить с Калинова моста? Дайте вернуться опять по старинной примете В эти скупые края, где серебряно светит Русское солнце, плывущее хмарью февральской, Детское сердце терзая тревогой и лаской! Русское солнце! Холодное, ясное, злое, Словно присыпано давнею белой золою, Словно обмануто, брошено, но, воскресая, Из кисеи выбивается прядка косая. Медленно-медленно, свет собирая по искрам, Я проникаюсь высоким твоим материнством: Это душа твоя ищет меня, как слепая, Бережным снегом на тихую землю слетая… «Так тигр подходит к бабочке, смеясь…»
А. К.
Так тигр подходит к бабочке, смеясь И в первый раз пьянея на охоте… Он осторожно втягивает когти: Откуда эта радужная вязь, Откуда эта пряная пыльца И воздуха неуследимый трепет? Он морщит нос и любопытство терпит, Как терпят боль, пощады не прося. Он тянется, дыхание тая, Он видит всю её, почти не глядя, В разлёте крыл, как в крохотной тетради, Прочитывая буквы бытия. Потом уходит, мягок и тяжёл, Своей кровавой славе потакая, Легко угрюмый воздух обтекая, Запоминая то, что он прочёл. Она живёт ещё какой-то час, Ещё какой-то век своей свободы, Со всей великой библией Природы Одною этой встречею сочтясь. «Зима стояла у киоска…»
Зима стояла у киоска, У самых нежных хризантем, И капли голубого воска Стекали вдоль стеклянных стен. Угрюмый город спал, неприбран, И ты сказал: «Душа болит…» Цветам, как будто странным рыбам, Был свет до краешка налит. Они плескались, лепетали И вглядывались в полумглу, Растрёпанными лепестками Распластываясь по стеклу. И, позабыв свою работу, На низком стуле у окна Цветочница читала что-то, Как смерть, наивна и юна. «Я говорю: печаль мудра…»
Я говорю: печаль мудра, – Ещё не зная, так ли это. Метелей дикая орда Захлёстывает чашу света. Стоят такие холода, Что воздух бьётся, стекленея. Я говорю: печаль добра, – И согреваюсь вместе с нею. И сонным полнится теплом Мой дом у края Ойкумены, И оседают за стеклом Седые хлопья звёздной пены. Свеча до самого утра – Маяк для скудного рассвета. Я говорю: печаль мудра, – Ещё не зная, так ли это… «На три стороны помолясь…»
На три стороны помолясь, На четвёртую обернусь: Не ходи, синеглазый князь, На мою золотую Русь! Дети малые крепко спят, Бабы Господу бьют челом. Брошу наземь узорный плат, Спрячу волосы под шелом. По Калинову по мосту Бьют копыта в сухой настил. А сказала я Господу, Чтобы он мне грехи простил. И за брата, и за отца, – Где теперь и отец, и брат? – И за узенький след кольца, И за брошенный наземь плат. Жирно чавкает злая грязь – Не вином напоили Русь! На три стороны помолясь, На четвёртую обернусь. «Смерть – это кукла…»
Смерть – это кукла. Пыльное тряпьё И серые изъеденные кости. Игрушка дьявола. Но долго-долго помнишь Сухое цепкое прикосновенье И душный запах ветхого тряпья… «За тем невидимым пределом…»
За тем невидимым пределом, Где все невинны и чисты, Как будто в фильме чёрно-белом: Вокзал, автобусы, часы. Туман ли, дым ли – странно горек, Но это всё-таки весна, И можно выбрать век и город, Автобус, место у окна. Из мира в мир, всегда навстречу Иным улыбкам и слезам, В слепое утро, зыбкий вечер, Другой сырой автовокзал… Душа моя, Господь с тобою, Не говори, что жизнь прошла, Когда ладонью восковою Туман стираю со стекла… «Безумие похоже на ту страну…»
Безумие похоже на ту страну, Где вечно светит луна и не тает снег. Где ты никогда не оставишь меня одну, Даже если оставишь всех. Любой проспект кончается тупиком. Первый же переулок идёт на взлёт. Трамвай разрывает воздух кривым звонком. Пока ещё мне везёт. Я еду через весь город. Там, на краю, Немного теплее – быть может, это весна. Я еду к поэту. Недавно он жил в раю, А теперь там идёт война. Он торгует сандалиями. Обувь его легка – Словно майские крылышки вьются вокруг стопы. И тропа пробегает сквозь ватные облака Чуть быстрее хромой судьбы. Его стихи похожи на ту страну, Где земля – как материнская грудь. Но эту землю Господь оставил одну, И теперь её не вернуть. «Время ли ветром проходит сквозь сердце…»
Время ли ветром проходит сквозь сердце, Воли ища – Только пыльца серебристая сеется С крыльев плаща. Не отнимай, что судьбою не взято – Малую часть! Не наглядеться не то что на завтра – И на сейчас. Кажется, свет, что собрали по капле, Весь пролился. Кажется, сон. А спохватишься: так ли? – Всюду пыльца. Только душа со своею тоскою В оба крыла – Знает ведь, знает, что это такое – И солгала… В Лето Господне, в туманное лето Жизни земной Ей всё равно – тот ли век или этот, Или иной. «Гора стекает вниз. Под плитами базальта…»
Гора стекает вниз. Под плитами базальта Томится тишина. И вечность, что была обещана назавтра, Сегодня сочтена. По каменным ручьям, по грозным гулким рекам – Тома тяжёлых скал, Как будто свой архив Господь-библиотекарь, Спеша, перемешал. Средь эпосов долин и грозовых риторик С закладками цветов Он ищет, торопясь, давно забытый томик Своих стихов. Куда бежать воде? Куда векам стремиться И нам держать свой путь? Мы отыскали том, но каменной страницы Нам не перевернуть. «Окликнуть можно – только шёпотом…»
Окликнуть можно – только шёпотом, Закутать – шёлком или шорохом, Глаз не поднять – испепелят! Губ не коснуться – не велят. Ещё не пленница – сопутница, Но имя вспыхнет и забудется, И паутина жалких слов Истает в пепле жарких снов. Рассветной улочкой по камушкам Дробь не рассыпана пока ещё, Но как шаги по мостовой, Звук сердца так неровен твой. А если что-то вдруг останется, Так это краткое беспамятство, И в нём вся правда обо мне Совьётся свитком на огне. Музыка
1. У сердца сотня сторожей, Вооружённых чем попало. Но сердце музыка украла Из-за решёток и ножей. Мир полон музыки! Игра Свободно сочетает ноты. Её прозрачные тенёты Ведут движение пера. Я стала лёгкой, словно пух, Чтоб легче проходить по краю, Не умирая, но играя, На звон настраивая слух. 2. В зелёном зеркальце пруда Себя разглядывает небо. Глубинных трав шелковый невод Колышет сонная вода. Что ловят в эти невода? Что прячут, стебли заплетая? Кувшинка дремлет золотая, Не просыпаясь никогда. Над нею облако скользнёт – Ей тоже облако приснится. Но заблудившаяся птица В зелёном небе канет влёт, Не потревожив ни волны, Не смешивая отраженье – Как будто с самого рожденья Была не с этой стороны, Как будто ей одной дано Летать из мира в мир без правил, И для неё Господь оставил Всегда раскрытое окно. Юнга
На самом деле всё не так: Ты просыпаешься за полночь, Земля плывёт на трёх китах – Куда? – но ты уже не помнишь. В её зелёных парусах Мелькает снег – начало мая. Сама себя не понимая, Земля испытывает страх. Её суровый капитан Застёгивает белый китель, Готовясь в тёмную обитель, Молясь акулам и китам. И чёрной тяжестью киты Удерживают колыханье Безмерных толщ, и их дыханье Колеблет твердь и колет льды. И, серое рваньё воды Пропарывая плавниками, Мерцая белыми боками, Всплывают вестницы беды… ……………………………………………… Сочась через полотна штор, Тебя будить не смеет полдень. Ты юнгой этот шторм прошёл И жив остался, чтобы вспомнить: На самом деле всё не так! «Воспоминаю я, печалясь…»
Воспоминаю я, печалясь, Воспоминаю я одно: Как долго бабочка стучалась В ночное чёрное окно. А мы с тобой беспечно плыли Среди неведомых светил, И тонкий полог звёздной пыли Тела нагие холодил. Она металась мягкой тенью Вдоль непроглядного стекла – Быть может, веру и спасенье Она из мрака принесла. Но мы не разнимали руки, Не отводили жадных глаз: Безумье завтрашней разлуки Волною захлестнуло нас. Не потому ли мне осталась Лишь память выше всяких сил, Как серебристо осыпалась Пыльца с её тяжёлых крыл. «То ли дерзкое смиренье…»
То ли дерзкое смиренье, То ли радостный страх Вспыхнет белою сиренью О пяти лепестках. Ах, весна! Проси пощады Или чудо твори – Под тяжёлыми плащами Никнут светы твои. Воровски, жестоко, жадно, Раболепно клонясь, В этой кипени прохладной Нынче – вор, завтра – князь. И звенит, звенит свирелью Тайный жар на устах: То ли дерзкое смиренье, То ли радостный страх. Четыре письма к А
I. Я знаю эту тайну. Розы спят В зеркальном облачении до пят, Но стоит к ним губами прикоснуться – Они проснутся. Они тогда особенно близки, Когда летят, темнея, лепестки На смутное мерцающее ложе – Они похожи На поцелуи, краденые с губ. И этот нежный, невесомый звук – Скорее, шелест или слабый шёпот – Вернётся к нам ещё раз: Позвать, окликнуть в зыбком полусне, Легко напомнить небу обо мне И робкое о Вас ему замолвить слово. И снова… II. Постойте, нет, я вовсе не о том, Как ночь приходит, заполняя дом, И звёзды смотрят в зеркало, как днём Смотрела я – внимательно, и дном Прозрачной тьмы становится дорожка Из кухни в комнату, и птица или кошка Клубок луны гоняет по углам… Слова – лгуны! И если только нам Понадобится что-нибудь поведать, То это всё закончится победой Молчания… III. Любовь ещё не знает, что она – Сегодня мной открытая страна. Ты вся моя: трамваи, магазины, Мосты и церкви, суета и гам. И зеркала твои неотразимы, И падают ветра к твоим ногам. Замри на миг! Хочу запомнить точно Твои черты: кафе, театр, почта, Ларёк с мороженым, безлиственная липа, Витрина с книгами, кондитерский киоск… Как ты переливаешься счастливо, Как ясно ты горишь и таешь, словно воск! И вот уж пальцы жжёт. Ещё, ещё немного – И всё. И только пятнышко ожога. IV. Вы знаете, мой друг, как мне легко и горько Выравнивать цветы по краешку весны. Я шью себе наряд, и тонкая иголка Скользит, как луч луны. Ваш бархат мне тяжёл, и шёлк меня не любит. Ну разве что батист, просвеченный насквозь… Серебряный стежок протягивает люрекс И между двух пространств ведёт дискретный мост. По правилам игры пора поставить точку: Какой послушный знак! Уж он-то не солжёт! Оставим всё как есть: Кафе. Театр. Почта. Ожог. «Привыкай к земным чертам…»
Привыкай к земным чертам, К зеркалам иди с улыбкой – Тенью ль проскользнуло зыбкой То, что остаётся т а м? Послечувствием вины И минувшего страданья Размывает очертанья, Но глаза озарены. Ты красавица? – о, нет! Ты счастливая? – да полно! Просто к зеркалу невольно Привыкаешь столько лет: Каждый раз – не узнавать, Каждый раз смотреть украдкой: Как для этой жизни краткой Т о т пейзаж нарисовать? «Во тьме случайного ночлега…»
Во тьме случайного ночлега В глухом предчувствии беды Душа у Бога просит снега, Чтоб он засыпал все следы. Я прислонюсь к холодной раме: Как хорошо, что есть приют, А там, за ветхими дверями, Слепые ангелы поют. Огонь в печи воздел ладони И замирает, трепеща, И на серебряной иконе Подхвачен ветром край плаща, И длится, длится тайный праздник, Душа пирует налегке, И лишь свеча всё время гаснет На неподвижном сквозняке. «Мрак, беспрестанно звучащий…»
Мрак, беспрестанно звучащий Шорохом лёгких шагов. Белой фарфоровой чаше Снятся пути облаков. Зеркало спит, отражая Зыбкие контуры сна. Сонные веки смежая, В дымку вплывает луна. Здесь, на краю сновидений, В сером сиянии звезд, Вдруг появляются тени – Тени, несущие весть. Смутное их появленье, Грозные их голоса… В странное это мгновенье, Вскрикнув, откроешь глаза – Ночь опустела. Ни звука. Тьма, как бумага, груба, Тёплую смуглую руку Тайна снимает со лба. Кочевье
И сон в глазах чернее ночи – Душа покинула ночлег И провожает вдоль обочин Неутолимый плач телег. Накрыты душною овчиной, Дыханье пряча, дети спят. Тяжёлых звёзд полны пучины, Как яблок августовский сад. Душа, изгнанница из рая, Скажи, что значит этот сон, Где пыль, серебряно мерцая, Легко хрустит под колесом? Никто вослед им не заплакал – Подите, коли Бог не спас… И только гневный чёрный факел До боли вглядывался в нас. «Из мелочей! Из мелочей…»
В. А. Кислюку
Из мелочей! Из мелочей – Из неумелых и неловких Не умолчаний – так речей… Из гиблых пасмурных ночей, Качающих, как в старой лодке, Где прибывает темнота Со дна, пробитого о камень. И век не тот, и жизнь не та, И течь не вычерпать руками. Из мелочей – из ничего! Из огонька в траве прибрежной, Из бормотанья птичьего, Из лунной тени на чело, Неуловимой, неизбежной. Оттуда, с призрачного дна, – Смирение перед судьбою: Так застывает глубина, Едва колеблясь под стопою. Из мелочей! Крупинки звёзд, Сухие слёзы океана, Пустыни каменный погост И слов качающийся мост – Упругий мост самообмана… Из ежедневной суеты – Трамвая, ЖЭКа, магазина – Штрихи слагаются в черты: Они прекрасны и чисты Пронзительно, невыразимо. «Я знаю, как плачет вода, если нехотя льётся…»
Я знаю, как плачет вода, если нехотя льётся В иссохшие недра забывшего небо колодца. Как руки целует, безвольно сквозь пальцы стекая, До гневного пламени в чёрную плоть проникая. Как шёпот её, поднимаясь из огненных трещин, Сначала беспомощный, скоро становится вещим. И вот уже вёдра звенят, и тяжёлые цепи, Крутя барабан, устремляются с грохотом к цели. Хрустальная тяжесть, сверканье и плеск, и прохлада – За первые слёзы, за страшные слёзы награда. И в эти мгновенья бывает прекрасно и странно Представить себе безграничную гладь океана. Рождество Московское
1. Матушка моя, Москва! Переулки домотканые, Церкви белые, румяные, Пряничные облака! И наивны, и легки, Руки радостно раскинуты. Здравствуйте, купцы да иноки, Красно солнышко Москвы! Сколь по свету ни носи – Все другие двери заперты. То в приюте, то на паперти – Нет мне дома на Руси. По булыжным мостовым, По цветной лоскутной сырости – То ли в гости, то ли в сироты, То ли снегом в пёстрый дым. 2. Тот город, где живу, тебя не вспоминая, – Иной, наверно, свет. Вселенная иная: Седой котёл зимы – в степное бесприютство! Но как вольно словам! И как они поются! И радостно летят от края и до края, Через века веков друг друга окликая. А в зеркалах – чума, а в родниках – отрава, И слева – тишина, но что-то бьётся справа… Суждённая стезя железным швом прошита, И вся моя земля – души твоей защита, И клонятся главы пред светлые иконы, Предчувствием любви в грядущее влекомы. 3. Пальцы, стиснутые горестно – Как мне вольно, как мне боязно! На семи твоих холмах – Легче выдох, круче взмах. Всем летящим – ах, не падайте! Я люблю тебя – без памяти. Память плачет под замком: Память-узник ни о ком. Матушка моя, кормилица! Снегом снидет, ливнем выльется, Путь-дорожку устеля, Всё, что было без тебя… 4. В ночь на Рождество переполнены храмы, Мостовые чёрной глазурью облиты. Где в твоей толпе проститутки и хамы? – Всех твоих детей обнимают молитвы. Все стоим на паперти. Там, за дверями, Ласково и грустно, высоко и чисто Пение восходит, как будто сиянье, Мягко обещая за нас поручиться. Время пересчитано. Третьей волною Вечность проплывает над снежною сушей. Это Рождество начинает иное Мироисчисление: только послушай Ликованье сердца, волнение света, Радужный наплыв колокольной палитры – Рождество Младенца, молчанье поэта, Молоко любви и всеобщей молитвы… 5. Снег приходит на Рождество, и его так много – Белый, лимонный, розовый, сголуба… С трудом открываешь дверь и сразу, с порога Всё принимаешь: Россия, зима, судьба. Потом электричка, полутемно, но снова Светится снаружи, дышит в стекло Соединенье нездешнего и земного: Зима, тысячелетие, Рождество. Под стенами Лавры полно голубей и нищих. Сказали: приедет Путин. Уже толпа Стоит вдоль дороги и жадно глазами ищет Его. И ждёт, холодок терпя. Молоденькие охранники, журналисты… Но всё ожидание – словно единый вдох. Российский обычай – за властвующих молиться И принимать – кого посылает Бог. Из наших молитв и чаяний – верных нитей, Из наших наивных песен и смутных снов Ткётся в холодной выси канва событий – И укрывает Россию её Покров. 6. В январь – как на горочку тянешь сани. Взгляни распахнутыми глазами С крутого, высокого царь-холма: Зима! Зима на душе – но зима и выше. Рвануться навстречу – да срок не вышел. Не можешь крылом – поведи рукой: Покой. Покой после долгого покаянья – Как свет после праздничного сиянья. На роковом изломе веков – Легко. Дай Бог тебе, Родина, столько света, Сколь в песнях твоих за века напето. Дай Бог тебе воли – сколь все ветра! Любви, всепрощения и добра. 7. На Пречистенке, Волхонке, на Страстном, Ближе к вечеру, уже часам к шести, Заметает то ли снегом, то ли сном, То ли зёрнами из Божией горсти. Заслоняет от невидимой беды, Обжигает невесомым холодком. Оттого ли, что наивны и бедны, И молитва – обо всех и ни о ком. Это Родина. Когда поёшь о ней, Где порвётся – там и тонко, там и край. Чем больнее отзовётся, тем верней: Рукавичку на ветру не потеряй… «В смертельный провал, где чёрные единороги…»
В смертельный провал, где чёрные единороги Смеются и говорят человеческим языком, Из тех, кто живёт, заглядывали немногие, Но память их будет крепко спать под замком. Мне довелось, в спутники взяв Морфея, Пройти по глинистой осыпи над водой Достаточно высоко, но ветер повеял Озоном, жертвенной кровью, вечной бедой. Они говорили о чём-то почти понятном, Их речь не имела смысла, но чернота Всходила из рыжей воды, как смертные пятна. Морфей держал меня за руку и читал Древнее заклинание тьмы и света, Опору дающее в воздухе для стопы. Потом он сказал: «Но лучше забыть об этом». Потом он вернул меня в дом и прикрикнул: «Спи!» В соседних домах ещё не светились окна. Воскресное утро тянулось издалека Медлительным караваном снегов. И только Наивная память обратно меня влекла: Так няньку за руку тянет дитя, не зная, Что дымная прорубь из яви в бездонный сон – Сквозная дыра во времени. Боль сквозная. И кто забывает об этом – уже спасён. «Благословенна жизнь твоя…»
Благословенна жизнь твоя, И каждый миг подобен чуду. Прости, Господь тебе судья, А я тебя судить не буду. Блаженным золотом даря И первой стынью обжигая, В старинном царстве сентября Хранит тебя душа живая. Безумствуй, властвуй, веселись, Вино допил – бокалом оземь! Смотри, какая даль и высь – Как занавес раскрыла осень. В пустых ветвях тепло тая, Бредут деревья отовсюду… Прости, Господь тебе судья, А я тебя судить не буду. «Август, в покорной листве запропавший…»
Август, в покорной листве запропавший, Август, вишнёвым вареньем пропахший, Яблочный Спас, золочёная медь, Горлышко, пробующее петь Слабую песенку, слов не имея, Тая, смущаясь, на взлёте немея… Август – на пряный его аромат Поналетят, зажужжат, загремят Страстные и равнодушные осы, Смуглые, влажно ворчащие грозы – Те, что охотились до Ильина, Черпая смуту от самого дна… Тонкий дымок листопадного вкуса, Пар, над кастрюлей клубящийся густо – Можно варенье мешать черпаком, Пеночку слизывая тайком, Яблоко грызть или в воду глядеться – Глупая девочка, сладкое деревце… «В России надо жить бездомно и смиренно…»
В России надо жить бездомно и смиренно. Не стоит наживать ни золота, ни тлена – Ни счастье, ни беда тебя не оправдают, Дворец или тюрьма – никто не угадает. В России надо жить не хлебом и не словом, А запахом лесов – берёзовым, сосновым, Беседовать с водой, скитаться с облаками И грозы принимать раскрытыми руками. Нам родина страшна, как страшен сон из детства. Мы рождены в луну, как в зеркало, глядеться, И узнавать черты, и вчитываться в знаки, И сердце доверять ворованной бумаге. В России надо жить. В её садах весенних. В России надо жить! Ей нужен собеседник. Великая страна, юдоль твоя земная, Скитается в веках, сама себя не зная… «Спасибо, Господи, за детское…»
Спасибо, Господи, за детское: За сердце, что теряет такт, Отравленной стрелой задетое Или от счастья – просто так, Когда восходит солнце заспанно, Над чёрным ельником горя, Когда с кордона – ружья за спины – Уходят в чащу егеря. Чужая жизнь, чужие праздники, То пироги, то самогон… Сырой траве какая разница, Под чьим клониться сапогом. Реке-беглянке не загадывать, Кого прохладой оросить, Чьи губы сладкой стынью радовать, Чьё отраженье уносить… Летит ли в чащу эхо выстрела Иль быстрый шепоток стрелы, – Но земляника тайно выспела И стелет щедрые столы. Спасибо. Я не знаю – гостья ли, Но песни на пиру легки. Прими меня в ладони, Господи, Как путник влагу из реки. «Сохрани его, земляничный рай…»
Сохрани его, земляничный рай – В землю не бери, в небе не теряй. Не пои тоской – напои росой, Сбереги его, это мальчик твой. Позади война, впереди война, Крошится гранит, меркнут имена. Позади зола, впереди огонь. Заслони дитя – протяни ладонь. Твой высокий дух в слове не воспет, Молодой поэт от рожденья сед. Если мы виновны одной виной – Пощади его, говори со мной. «Деревья становятся выше…»
Деревья становятся выше, А люди – светлей и легче. Что это? – спрашиваю. Время, – говорят. – Оно лечит… Лечит свои царапинки, Ссадины и ушибы. Лечит, пока мы маленькие. Лечит, пока мы живы. Утро пахнет сладким бурьяном, Вечер – калёной медью. Время останавливается Перед любовью и перед смертью: Оно любопытно по-детски И жестоко совсем по-детски. Как по сырой штукатурке Прежде писали фрески, Так и оно рисует: В воздухе – и навечно. А нам остается угадывать – Кто это? – Мы, наверное… «Плача, блаженствуя, нежно лукавя…»
Плача, блаженствуя, нежно лукавя, Тая в своём беззаботном веселье, Что ты рассыпала? Блеск зарукавья? Капли гранатового ожерелья? Ах, как они утекают сквозь пальцы – Алые бусины, мягкие грани! Ты продолжаешь ещё улыбаться, Не прикасаясь ладонями к ране. С чёрной оборванной шёлковой нити, Словно открытые миру секреты, Сыплются бусинки алых событий, Нежной жасминовой кожей согреты… Всё, что растерянно и воровато Сжала в ладони у самого горла, – То и осталось. Глядишь виновато, Как за мгновенье – беспечно и гордо. Бальная зала, хрустальные волны Светского гула, холодного света… Мягкие капельки алого звона Каплют в янтарную бездну паркета. Николаю Якшину, с любовью
Мы жили в палатке…
Б. Ручьёв Игра никогда не начнётся сначала. Нам было так трудно, нас было так мало – Но сонного утра туманная гладь Опять расступалась пред нами: играть. Лихая забава: со смертью – навскидку! Мы все предпочли недостаток избытку, Чтоб нечего было в груди избывать, Когда настигает пора забывать. Игра никогда не начнётся по-новой: Мир шит окровавленной ниткой суровой, И каждый шажок – от стежка до стежка – Царапает ласково исподтишка. Харон отдыхает: водою забвенья Мы были умыты за миг до рожденья, И светят нам в спины не рай и не ад, А белые лампы родильных палат. С начала игра никогда не начнётся: Убитый, влюблённый, хмельной – не очнётся. Харон отдыхает: мы помним о том, Что с нами случилось сейчас и потом. Всей бездною выбора: быть ли нам, или… – Мы пели, рыдали, клялись и любили, И всё это будет звенеть у виска: Сначала игра не начнётся – пока Мы живы, мы умерли, мы позабыты, Над нами лежат вековые граниты, Под нами летят и летят облака… Сначала игра не начнётся – пока Не кончатся буквы у Господа Бога, Пока нас не станет обманчиво много, Пока мы не скажем друг другу: «Пора!» – Тогда и начнётся другая игра. «Как наивно тоска называет себя тоскою…»
Как наивно тоска называет себя тоскою! Это чувство похоже на ощущенья те, Что дитя вызывает, едва поведя рукою В материнской утробе, в ласкающей тесноте. Что я знаю о нём, о томительном этом жесте Сонной плоти в жемчужных глубинах вод? Лишь одно: я в тоске тону, как в блаженстве, Покуда жизнь по жилам моим плывёт. Что-то медленно зреет во мне, как в яблоке солнце, Как в чёрном семечке – зелёная высота. Я глаза подниму – и небо, смеясь, коснётся Своего округлого, тёплого живота… «В деревне царь – пожар: нахлынут ветры с гор…»
В деревне царь – пожар: нахлынут ветры с гор – Узорчатым шатром взвивается костёр! А дерево черно – серебряную чернь В предчувствии огня не удержать ничем. Морщинистым рукам забытых миром вдов У грозного царя не вымолить свой кров. С покорных на Руси всегда берут втройне – В миру и на войне, в воде или в огне. Старухи голосят, и колокол, гудя, Взывает к небесам о воинстве дождя, Но тучи за хребтом, и небу тяжело Тащить по гребням скал свинцовое крыло. Битком набив мешки, оставив белый прах, Пожар уходит вдаль на взмыленных ветрах. И колокольный звон баюкает враспев Тяжёлый бабий вой, бессильный древний гнев. И падает река с уступа на уступ, Облизывая соль с горячих горьких губ. Правила поведения наяву
Закрой глаза и верь своим глазам, Блуждая в складках пыльного эфира: На чёрных тропах сумрачного мира Мы пошлину не платим небесам. Что там гремит, как театральный гром, За этой узкой левою кулисой? Нет мрачных бездн и просветлённых высей, Весь воздух – меж бумагой и пером. Не хронотоп на семь десятков лет – Длина строки от скрепки и до края. Тысячекратно путь свой повторяя, Не признавайся в том, что ты – поэт! Не утолят ни молоко, ни мёд На чёрных тропах сумрачного мира. Открой глаза – и полотно эфира Направо и налево поплывёт. «Вспоминая Сыростан…»
Вспоминая Сыростан, Вспоминаешь неземное: Словно снег несёшь устам, Истомившимся от зноя. Словно тает он в горсти, Между пальцев ускользая, Словно молишься: «Прости!» – О своей вине не зная. Словно ищешь наугад В темноте избы фонарик, Словно острый зимний град На крыльце в глаза ударит, Словно, жёлтою звездой Освещая путь железный, Прогрохочет пустотой Товарняк из гулкой бездны. Словно плачешь: Бог с тобой, Не всегда блажен, кто верит. Словно каменный прибой Выплеснул тебя на берег – И поплыл бесшумно вспять, Не будя посёлок сонный. Словно входишь в избу – спать, Благодарный и спасённый. «Ничему оправданья не надо…»
Ничему оправданья не надо, Даже если сбылось наугад – Чёрным кружевом старого сада, Трепетаньем пыльцы на губах. Обозначено начерно – горе. Переписано набело – свет. В этом давнем мучительном споре Окончательной истины нет. Пережито, оплакано, спето – Бесконечно листаю тетрадь, Не желая хоть капельку света Меж зачёркнутых строк потерять. Златоуст
Приезжаю в зиму, где влажно цветёт жасминовый снег, Где сосновый мёд на губах сладит, а другого – нет, Где по краю чаши – берёзовый лес золотой каймой. До заката солнца я буду здесь, а потом – домой. Словно чашу бессмертья поднёс Господь на пиру веков – Молоко голубиное с лёгкими пенками облаков. Закрываешь глаза, забываешь дышать и звенишь, как медь, Но прозрачный краешек Уреньги начинает тлеть. Занимается пламенем, как от забытой свечи листок. Но огонь не согреет – небесный костёр высок. Я дышу на пальцы, плотней запахиваю пальто… Синий пепел летит, устилая путь моему авто. «Скрипучий снег, сухой морозец…»
Скрипучий снег, сухой морозец, С дороги скалывают лёд, Трамвай сияющий идёт, Но свет с собою он увозит. И снова рельсы, провода Из ниоткуда в никуда, И старый дворник колет лёд – Передохнёт и снова бьёт. Как драгоценны фонари И мягкий свет из магазина, Где льдом затянута витрина И тени движутся внутри. Как быстро сердце привыкает И обживает свой простор! Но пристальный случайный взор Ещё тревожит и пугает, И думаешь порой полночной, Когда покой и тишина: Какой беспечной и непрочной Тоской душа окружена… Пить…
Из каменных ладоней гор, Как из любимых рук, Пить! И согласный птичий хор Всё выпевает звук: Пить! В окружении камней Трепещет озерцо, И сонмы солнечных огней Ложатся на лицо: Пить! Льнёт и ластится вода, Но тайный холод крут. Вот так, наверно, пьют, когда Из Леты пьют. «Тогда, я помню, цвёл жасмин…»
Тогда, я помню, цвёл жасмин, Как тихое чело младенца. И я держу букет – и с ним Куда мне в этом мире деться? Как сохранить его покой Без колыбельной тени сада? Покорно никнет под рукой Его прозрачная прохлада. Жасмин, желанное дитя, Сокрытый свет, неспелый жемчуг… Весна прошла – а для тебя Всё утешенья губы шепчут. «Осенний свет из чаши выпит…»
Осенний свет из чаши выпит И оземь хрупкий свод разбит. Пальто распахнуто. Навылет Могучим холодом сквозит! Душа жила темно и бедно, Но, видно, время подошло: Как небо утреннее бледно, Светло безумное чело. И купол башенки надвратной, Слепящий золотом глаза, Летит дорогой невозвратной Из ниоткуда в небеса. «Из рабочих предместий, осенённых пургой…»
Из рабочих предместий, осенённых пургой, Я к тебе, моя радость, теперь ни ногой. Я не выбегу в холод, в разметавшийся свет. Здесь трамваи не ходят – электричества нет. Сколько снежного вздора нанесло невпопад! По пустым коридорам птицы-совы летят, А когда по привычке достаёшь коробок – Расползаются спички, как змеиный клубок. Сквозь совиные очи, что во мраке горят, Коридорами ночи я иду наугад И почти уже верю в этот бред наяву: Где-то здесь мои двери, где-то здесь я живу… «Унылая работа: штопать…»
Унылая работа: штопать Под лампою по вечерам И слушать затаённый шёпот Из растворённых рам. Но и украдкой даже Не поднимать свой взгляд В весенний, золотистый, влажный, В тенях скользящий сад. Да, я живу темно и скупо, О хлебе плачу и молюсь, Но этот сад весенний – губы Уж вытвердили наизусть. Когда часы ударят полночь, Он, собеседник тайный мой, Вдруг сновидения наполнит Душистой сумрачной волной И с шумной золотистой пеной В холодных искорках огня В чужой неведомой вселенной На берег выплеснет меня… «Время – ветер, и хочет ко мне вернуться…»
Время – ветер, и хочет ко мне вернуться Вместе с запахом яблочным и ванильным. Пироги на столе и варенье в блюдце, И тетрадка в линейку с пятном чернильным. Эта жизнь остаётся в минувшем веке И никак не желает со мной прощаться. Этот ветер пришёл просить о ночлеге, А уже почему-то просит о счастье. Это время, его золотая мякоть Набивается в трещину меж мирами. Заслоняет глаза и мешает плакать Белоснежная пена цветов герани.
