Освободительный поход

– Мистер президент, – адмирал старался выглядеть уверенным и невозмутимым, – честно говоря, никаких особенных успехов у нас нет. После того как русскими управляемыми бомбами мы сумели уничтожить японские линкоры, блокировавшие выход из Панамского канала, нашей морской пехоте удалось высадиться на берег и начать продвижение вглубь перешейка. В настоящий момент наши войска с боями вышли к побережью озера Гатун и городку Сабанитас, за развалины которого идут ожесточенные бои. Должен заметить, что продвигаются наши солдаты крайне медленно, а японцы и панамцы оказывают им ожесточенное сопротивление. Да, террористическими бомбардировками территории Панамы нам удалось избежать антиамериканских выступлений в соседних с Панамой Колумбии и Коста-Рике. Но разрушение панамских городов и связанные с этим огромные жертвы среди мирного населения сыграли с нами злую шутку. Теперь панамцы – не только солдаты и взрослые мужчины, но и женщины, старики и даже дети – яростно сражаются в джунглях с нашими солдатами, из-за чего наша армия несет ужасные потери. Чтобы добиться успеха, необходимо, как мне кажется, уничтожить не только японский экспедиционный корпус, но и всех панамцев до последнего человека…

– Мистер Лехи, – поинтересовался президент, – скажите, сколько времени уйдет на то, чтобы полностью очистить от противника всю зону Панамского канала, чтобы после этого наконец приступить к восстановительным работам? Пока вы возитесь вокруг этого клочка джунглей, японцы восстанавливают захваченные на Гавайях наши линкоры и усиливают свои позиции. А у нас на Тихом океане нет ни одного корабля серьезнее легкого крейсера. И никто не знает, куда они нанесут удар в следующий раз: по Аляске, в районе Сиэтла или прямо по Сан-Франциско.

– Мистер президент, – потупив глаза, ответил адмирал Лехи, – по моим оценкам, битва за Панаму продлится приблизительно до марта следующего года, не менее. Как я и говорил, японцы оказывают нам слишком ожесточенное сопротивление при почти полном отсутствии целей для авиации. Война в джунглях – это совершенно особое дело.

– Садитесь, – махнул рукой Рузвельт, – если вы только в марте очистите зону Панамского канала от японцев и их союзников, то сколько же времени займет его восстановление? Молчите?! А мне уже доложили, что в лучшем случае канал войдет в строй уже после войны, а в худшем проще будет все бросить и построить канал заново в Никарагуа, где правит наш верный сукин сын полковник Сомоса. Впрочем, и этот канал тоже может быть готов только после войны…

– В таком случае, – сказал военно-морской министр, – у нас нет другого выбора, кроме как вести сформированную из новых кораблей Тихоокеанскую эскадру вокруг мыса Горн или, будущим летом, русским Северным морским путем. К тому времени у нас будет сформировано соединение из восьми новых линкоров и четырех-пяти больших авианосцев типа «Эссекс».

– Будущим летом? – саркастически переспросил Рузвельт. – А знаете ли вы, адмирал, что до будущего лета японцы перебьют все горшки на нашей тихоокеанской кухне?

– Не перебьют, – уверенно сказал Генри Стимсон, – продолжая вести затяжную изнурительную войну в Китае, японцы захватили огромную территорию на Тихом океане. И солдат у них сейчас едва ли хватит на выполнение оккупационных функций и текущие операции. Вы думаете, почему вместо вторжения в Австралию и Новую Зеландию японский флот блокировал их незначительными силами, а сам всей мощью второй раз обрушился сначала на Гавайи, а потом на Панаму? А все из-за того же. Для вторжения в Новую Зеландию, и тем более Австралию, у японской армии нет солдат. А если бы они нашлись, то для их доставки к месту боев и дальнейшего снабжения всем необходимым не хватит транспортного тоннажа.

– В Панаме, – заявил Франклин Нокс, – японцы высадили целый пехотный корпус. Это не очень-то вяжется с вашим утверждением о том, что они испытывают острую нехватку живой силы.

– По данным русской разведки, – ответил Генри Стимсон, – в этот пехотный корпус включены те солдаты и офицеры Японской императорской армии, от которых император и новое правительство Японии спешили избавиться любой ценой. Им предложили выбор между классическим японским самоубийством и героической смертью в бою во славу императора. Там собраны все политически неблагонадежные сторонники союза Японии с нацистской Германией, нарушители дисциплины, а также все те, кто считается обузой в любой армии. Их никто и никогда не думал возвращать обратно, а японское командование не собиралось доставлять им боеприпасы и подкрепления. Погибнув в бою, они станут героями, а их имена будут занесены на стену Храма Войны. И все это – цена за то, что мы не сможем использовать Панамский канал до конца войны.

– Генри, – проворчал Рузвельт, – а с чего вы взяли, что знаете, когда будет этот самый конец войны? Мне это, например, совсем не очевидно.

Генри Стимсон хмыкнул.

– Мистер президент, – произнес он, – если дела у дяди Джо и дальше пойдут так же, как сейчас, то он прикончит плохого парня Адольфа еще до конца следующего года. И вот тогда, когда огромная, отмобилизованная и имеющая боевой опыт русская армия развернется на восток, я не дам за Японскую империю и ломаного цента. Русские раскатают их в тонкий блин, как паровым катком. А от азиатского берега до японской метрополии рукой подать, и наша авиация, базируясь на русских аэродромах, сможет разнести японские города в мелкий щебень и вынудить их императора к капитуляции без того, чтобы освобождать уже захваченные японцами территории на Тихом океане. Они и так вернутся под наш контроль после того, как Япония капитулирует.

Рузвельт немного помолчал, потом задумчиво произнес:

– Генри, это очень интересная и здравая мысль. Мистер Нокс, вы только что сказали про то, что можно провести наш флот русским Северным морским путем? Прозондируйте Москву по поводу возможности такой операции, и если они согласятся, выясните, разрешат ли они временное базирование нашей Тихоокеанской эскадры в их базах на Камчатке. Так в решающий момент она сможет оказаться в эпицентре событий.

* * *

15 декабря 1942 года. Евпатория. Центральный госпиталь особого назначения.

Военврач 2-го ранга Алена Лапина-Бережная, жена и мать.

Ночь, тишина, свет фонаря падает в окно. Иногда ночью я вдруг проснусь – и лежу, замерев от ощущения счастья, которое боюсь спугнуть неосторожным движением. Иногда даже грешным делом приходят мысли – а не сон ли это? Что если мне все привиделось – бравый полковник Бережной, наша свадьба, госпиталь в Бахчисарае, мои роды? И проснусь я в грязном холодном бараке, и донесется до меня лающая речь мучителей-фашистов, и снова жизнь моя будет тяжкой и безрадостной, в каждодневном ожидании смерти…

Но вдруг услышу я, как заворочаются мои дети; закряхтят, заплачут, требуя грудь – и, радостно встрепенувшись, вскочу я и подойду к колыбели; морок мой растает без остатка, оставляя лишь счастливую реальность, в которой я дышу полной грудью, я люблю и любима, я выполняю свое предназначение – продолжать род человеческий… А фашисты, фашисты мертвы. И те, что мучили меня лично и многие другие, которых тысячами и десятками тысяч истребляют бойцы из корпуса моего мужа. Когда радио передает сводки Совинформбюро, я обязательно подхожу поближе к репродуктору надеясь услышать о первом механизированном корпусе особого назначения. Но пока тишина. Под Оршей окружение Смоленской группировки фашистов замкнули третий и четвертый корпуса ОСНАЗ и бьются сейчас с наседающим со всех сторон врагом, пытающимся вырваться из ловушки, а о корпусе моего мужа пока не сообщают ничего, значит на их участке фронта пока затишье.

А пока меня называют счастливой матерью, говорят, что я богата. Улыбаются, искренне радуясь за нашу семью. Да, я богата – ведь у меня целых двое детишек! Сын и дочка, Иван да Марья. Оба здоровенькие, пухленькие; Машенька на отца похожа, а Ванюша – на меня. Говорят, это хорошая примета – быть моим детям счастливыми. Конечно, так и будет, разве может быть иначе? Поколение тех, кто родился во время войны и родится в ближайшие годы, непременно увидит светлые вершины коммунизма, который оно само и построит. Смотрю на своих малышей – и так и вижу, как они растут, в неге и ласке, любви и заботе. Кончится война, вернется мой герой – и заживем мы справно, в мире да согласии, будем воспитывать наших детишек, учить их добру и справедливости. Разобьют скоро врагов, покусившихся на нашу землю, прогонят их – и не посмеют они больше никогда сунуться к нам, потому что не будет больше в мире другой такой страны, равной нашей по силе и мощи. Да, я верю, что те, кто пришел нам на помощь из двадцать первого века, смогут помочь Советскому Союзу выбрать самый светлый путь к счастливому будущему.

Вот пройдет лет шесть… Мне представляется, как идем мы вчетвером по улицам послевоенного, отстроенного заново города – а кругом улыбки, радостные лица, музыка… Мы идем в зоопарк. Наши детки – нарядные, веселые, оба в матросках, только на Ванечке штанишки, а на Машеньке – юбочка. Мы смотрим на животных, смеемся, едим мороженое, встречаем множество знакомых – и все они улыбчивы и приветливы.

Вот мое воображение рисует следующую картину, как наши дети станут школьниками. Несомненно, они будут отличниками. Ванюша станет заниматься футболом, чтобы стать чемпионом и в составе нашей сборной прославить свою страну на весь мир… А Машенька, наверное, займется гимнастикой… А может, она будет писать стихи… А может, и то, и другое. И мы будем гордиться нашими детьми, а также нашей великой страной, в которой все мечты становятся реальностью…

Если честно, то когда все начиналось, я не думала, что у нас все будет серьезно. В тот момент, когда нас только освободили, мне просто хотелось жить… Жить в полную силу, любить… Помню, как первая поцеловала я своего героя – и дух захватило, когда он обнял меня в ответ; жарко стало, сердце забилось, словно птаха, и с радостью поняла я в тот момент, что мой он и только мой, что сам он не захочет меня отпускать… И не отпустил, пошел к замполиту тогда еще бригады, товарищу Брежневу и потребовал, чтобы тот, как представитель советской власти, расписал бы нас по всем правилам, сочетая законным браком. А потом, когда он узнал, что я беременная отправил меня с ранеными в Евпаторию, одновременно оформив мне перевод в расположенный здесь Центральный госпиталь Особого Назначения, которым заведует Игорь Викторович Сергачёв, военврач первого ранга и очень хороший человек.

Здесь, в Евпатории, теплый и мягкий климат. Раненые быстро выздоравливают, словно сам воздух здесь целебен. Приняли меня тут как родную, и даже выделили при госпитале большую и светлую комнату, дали мебель. Словом, обеспечивают всем необходимым, так что даже здесь я чувствую заботу своего героического мужа. Он сейчас на фронте, но я почему-то уверена, что не возьмет его вражеская пуля. Мой муж для меня вообще что-то вроде божества… Да, не у каждой советской женщины муж дважды Герой Советского Союза и кавалер еще множества орденов, а также трижды личный враг Гитлера. Это тоже своего рода награда и признание заслуг, пусть даже и со стороны врага.

Сейчас от моего мужа с фронта регулярно приходят письма. Сидя у колыбели, я тихонько читаю их вслух – и мои детки, кажется, слушают то, что написал их героический папа. Им уже по два месяца, моим малышам. Как же я их люблю! Мое сердце просто тает, когда они, приникая к груди, сладко чмокают, постепенно насыщаясь и засыпая. Они совсем не капризные. Но все же я иногда устаю, и тогда мне на помощь приходит моя подруга Варя – она работает в этом же госпитале медсестрой. Мы как-то сразу подружились с этой немногословной рыжеволосой девушкой, и частенько выручаем друг друга. У нее тоже ребенок, сынишка, только уже годовалый. Ее откомандировали сюда еще до меня с Западного фронта. Варя свято верит, что, когда закончится война, она найдет своего любимого. «Он не может погибнуть, – убежденно говорит она, – моя любовь хранит его, и Бог тоже. Я каждый день за него молюсь…» Ну, это, конечно, как-то странно, что она верит в Бога, но теперь я отношусь к подобным вещам гораздо терпимее, потому что мой любимый тоже в него верит. Он даже мне рассказывал что, когда они попадали оттуда сюда, то он даже слышал Его голос, повелевший ему поступать только по совести. Никто не сможет упрекнуть моего мужа, или его товарищей в том, что они нарушили этот приказ.

Ну вот кто мог подумать, что произойдет чудо – и наши потомки придут сюда, чтобы помочь нам одержать победу над фашистами? Как там у Шекспира – «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…». Так что сейчас я допускаю возможность существования всякого рода чудес. И очень хочу, чтобы Варя нашла своего жениха. Хотя она говорит, что и не жених он вовсе. Они только один день были знакомы. Она успела в него влюбиться, а вот насчет него она не уверена… А я сказала ей, что, когда война закончится, я попрошу своего мужа, чтобы он помог найти этого человека. Он это сможет, я знаю, ведь он же Старший Брат, как называют таких пришельцев-потомков, а они, говорят, почти всемогущи. Пусть эти двое встретятся и поговорят – может, и получится у них семья…

Я скучаю по своему мужу. Но я понимаю, что он выполняет свой долг. Также понимаю и то, что когда-нибудь наша разлука закончится – и это наполняет мое сердце радостным ликованием. Однажды наши окончательно разгромят Гитлера, после чего наступит долгожданный мир. И вот тогда он приедет ко мне, пропыленный и потный после дальней дороги. Он встанет на пороге, поставит на землю чемодан, обнимет меня и наших детей, и останется рядом с нами навсегда… И больше не будет никаких разлук, туда куда он, туда же и я. Как нитка за иголкой, навсегда, навсегда, навсегда.

* * *

20 декабря 1942 года. Ранее утро. Госграница СССР г. Рава-Русская.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

Два месяца назад мы вышли на рубеж государственной границы, завершив разгром того, что осталось от группы армий «Юг». В нашем прошлом бои в канун нового сорок третьего года шли под Сталинградом и на Кавказе, мы же сейчас стоим на государственной границе. Скоро год, как мы, пришельцы из будущего, участвуем в этой священной для нас войне, и можно сказать, что мы неплохо потрудились.

Пройдет еще несколько минут – и загрохочут залпы тяжелой гаубичной артиллерии, пронзительно взвоют многочисленные установки «Катюш» и «Андрюш», после чего мы продолжим нагибать мадам Историю в нужном нам направлении. Советские люди только тогда смогут спать по ночам спокойно, когда западная граница СССР пройдет по побережью Атлантического океана, а Великобритания превратится в ассоциированного члена советского содружества с размещением там наших военных баз. Добрым словом и мехкорпусом ОСНАЗ можно добиться значительно большего, чем просто добрым словом.

Теперь я делаю это не только в силу своих политических убеждений или стратегических соображений, а еще потому, что в нагрудном кармане моего зимнего кителя лежит маленькая черно-белая фотография, на которой – моя супруга Алена вместе с двумя крохами-близнецами, Иваном да Марьей. Сейчас еще не разберешь, кто из них кто. Но они с самого начала моя кровь, и ради того, чтобы они жили под мирным небом, не зная «холодных» или «горячих» войн, я готов порвать в клочья хоть Гитлера с Гиммлером, хоть Трумэна с Макартуром. Никогда и никто не должен угрожать моим детям хоть ядерной, хоть обычной войной. Любую страну, которая попробует сделать это, будет ждать внезапное и полное уничтожение. И товарищ Сталин, уже полностью ознакомившийся с нашей историей, в этом отношении со мной полностью согласен.

Если у Рузвельта не получится закрепить его «Новый курс» и сделать Америку страной с «человеческим лицом», мы должны быть готовы к тому, чтобы принять меры по ее разрушению и уничтожению, ибо перерождение современной вполне человекообразной Америки в знакомую нам по будущему Пиндосию обернется огромными потерями для всего человечества. При этом я не имею в виду физическое уничтожение в ядерной войне. Нет, Федя, это не наш метод. Как говорится: «Пусть лучше будет больше Америк хороших и разных, чем одна большая и плохая». В принципе, если не будет военного и экономического присутствия американцев на европейском континенте и в Азии, а также если мы обойдемся без Бреттон-Вудской финансовой системы и здания ООН на Манхеттене, то и Америка никогда уже не будет той, какой она стала в нашем прошлом…

В настоящий же момент обстановка на советско-германском фронте складывается следующая. На юге, в Греции, за немецкой группой армий «Z» остались только Пелопоннес и Аттический полуостров с Афинами, и то только потому, что для советского командования 4-й Украинский фронт, объединяющий советские, болгарские и новосформированные из партизанских отрядов красные греческие войска – далеко не самый важный фронт войны. Хотя товарищ Сталин еще не делился со мной своими перспективными стратегическими планами, но создается впечатление, что после выпадения из игры англичан планируется серьезно попятить турок с их нынешних позиций. Ведь не зря на последнем совещании товарищ Сталин сказал, что немедленное вторжение в Европу для Советского Союза не есть предмет первой необходимости (или что-то вроде этого).

По крайней мере, Черноморские проливы и Западная Армения точно должны стать советскими. Именно поэтому один из наших лучших полководцев генерал (и будущий маршал) Рокоссовский сиднем сидит на своем 4-м Украинском фронте, в то время как в Белоруссии решается если не судьба, то срок окончания советско-германской войны. Раз сидит, значит, так надо. Гитлеровскую группу армий «Центр» мы запинаем и без него, а вот вопрос послевоенных геополитических реалий в Средиземноморье очень важен, и решать его Константин Константинович будет совместно с командующим Черноморским фронтом адмиралом Ларионовым.

В полосе 3-го Украинского фронта у Ватутина наши и румынские войска, наконец, прорвали оборону венгров в Трансильвании и вплотную подошли к современной нам венгерско-румынской границе (она же граница до 1940 года). Линия фронта на Балканах сейчас проходит от Дубровника на побережье Адриатики, к Белграду, за который идут уличные бои, а оттуда по левому берегу Дуная к венгерскому городу Сегеду, и далее вдоль линии венгерско-румынской границы до Закарпатья, которое пока еще под венграми.

Но на заснеженные карпатские перевалы, занятые венгерскими горными стрелками, в середине зимы никто не лезет, ибо это без надобности. И хоть венгры продолжают отчаянное сопротивление, их рубежи обороны в южных Карпатах прорваны, и фронт вышел на равнину. Единственная заминка в том, что, взяв «свое», румыны больше не рвутся вперед. А чтобы продолжить наступление самостоятельно, советским войскам необходимы резервы, резервы и еще раз резервы. А они сейчас связаны грандиозной операцией в Белоруссии и Прибалтике.

Задача, что стоит перед шестью советскими фронтами, заключается в окружении, а затем полном разгроме и уничтожении групп армий «Север» и «Центр» – точно так же, как летом этого года была разгромлена и уничтожена группа армий «Юг». Эта операция под общим кодовым названием «Багратион-2» должна обрушить северный фас советско-германского фронта и обеспечить завершение освобождение советской территории от немецко-фашистских оккупантов. Все внимание, как говорили в нашем будущем, «прогрессивного человечества» обращено сейчас на район Борисов-Орша, где еще две недели назад войска 1-го и 3-го Белорусских фронтов соединились, ампутировав «аппендикс» со смоленской группировкой противника. С тех пор там, на неподготовленных рубежах, продолжается встречное ожесточенное рубилово, в ходе которого наши войска удерживают внешний фронт окружения. А германо-европейцы пытаются прорвать окружение и деблокировать смоленскую группировку, внутреннее кольцо вокруг которой удерживает 2-й Белорусский фронт.

Как и предполагалось в самом начале, предчувствуя окончательное поражение, Гитлер бросил на спасение своих погибающих солдат всю шваль, которую только смог наскрести по сусекам. Кого там только нет. Французы, голландцы, бельгийцы, датчане из концлагерей для военнопленных и интернированных, а также так называемые немецкие «союзники»: британцы, итальянцы и хорваты, которым пригрозили оккупацией, и даже венгры со словаками. Все присутствуют в этой сборной солянке, которую Гитлер с размаху швыряет в пылающую топку Восточного фронта для того, чтобы они жирным коптящим дымом вылетели через трубу. Там, на острие главного удара, в настоящий момент бьются два механизированных и один авиационный корпуса ОСНАЗ – и этого вполне достаточно для того, чтобы все, что смогло собрать командование вермахта, по прибытии на фронт немедленно превращалось в мелкую труху.

Но вот сереющее предутреннее небо озарилось отблесками залпов тысяч советских орудий и расцвело огненными следами огромного количества стартовавших реактивных снарядов. На той стороне от тысяч взрывов встала дыбом земля, и штурмовые роты поползли на исходные позиции, чтобы, как только прекратится артподготовка, ворваться во вражеские окопы, завязав страшный для немцев рукопашный бой. Это значит, что пройдет совсем немного времени, и снова наступит наша очередь поучаствовать во вращении земного шара вручную в нужном направлении. В одном только неправ был Владимир Семенович, гениальный поэт и певец, военные песни которого в этом мире каждый день звучат из репродукторов – не роты на марше вращают землю куда захотят, а вошедшие в прорыв механизированные корпуса и общевойсковые армии.

* * *

22 декабря 1942 года, 12:30. СССР, Астраханская обл., ракетный полигон Капустин Яр.

Бывший гауптштурмфюрер СС и ракетный конструктор Вернер фон Браун.

Прошло сорок дней с тех пор, как русские головорезы из специальных войск похитили нас с полигона Пенемюнде для своего вождя Сталина. И только тут, в глухих русских степях, я понял, насколько масштабные у русских планы, несмотря на то, что война еще идет на русской территории и все может кардинально измениться. Но русские, с которыми мы работаем, почему-то уверены, что все решено окончательно и бесповоротно, и теперь Красной Армии осталось только добить Третий рейх. Русские, сколько им не доказывай, что вермахт еще силен и способен переломить ход войны, просто верят в это – и все тут. Это страшные люди. При температуре минус сорок, под открытым небом они готовы голыми руками рыться в потрохах привезенных от нас ракет и при этом даже обмениваться немудреными шутками.

Дело в том, что ракетным полигоном это место называется пока чисто формально, ибо, кроме нескольких сборных деревянных домиков, в которых живут русские и немецкие специалисты, и большого сборного металлического ангара тут еще пока ничего нет. Есть только разбитые шнурами на земле разметки будущих сооружений и пара тысяч немецких военнопленных, которые долбят мерзлую землю киркомотыгами и вывозят ее на тачках. Пленные неплохо одеты и обуты в кирзовые сапоги, теплые ватные штаны, такие же теплые стеганые ватные куртки и шапки из искусственного меха. Не очень красиво, но зато тепло, что очень важно в этом холодном и ветреном краю. Но размах уже впечатляет. Когда этот полигон будет построен, он окажется в несколько раз больше Пенемюнде, а о таких типах ракет, которые русские планируют испытывать на пусковых столах № 2 и № 3, я еще даже не задумывался.

При этом совершенно очевидно, что основной целью производимых здесь работ является исключительно космос. По крайней мере, сами русские считают, что когда дойдет до испытаний усовершенствованной версии нашей ракеты с дальностью от пятисот до двух тысяч километров и наведением ее по радиолучам, война в Европе закончится. Как однажды сказал мне один из консультантов русского ракетного проекта оберст (полковник) Шалимов: «Для сноса с лица Европы вашего Третьего Рейха и приборки территории от оставшегося после него мусора наши ракеты Красной армии не потребуются. Так что работаем по графику, герр фон Браун, и не оглядываемся по сторонам. Будьте уверены – то, что вы разработаете, никогда не упадет на землю Германии, разве что случайно».

Кстати, этот самый оберст Шалимов – весьма странный господин. Даже с главным конструктором, герром Королевым, который является моим прямым и непосредственным начальником, он разговаривает пусть и не покровительственным тоном, но как равный с равным, хотя сам оберст Шалимов не является ни администратором этого проекта, как генерал Вальтер Дорнбергер в нашей немецкой программе, ни конструктором и ученым, ни куратором от русской тайной полиции безопасности. В то же время я достаточно часто вижу их вдвоем, о чем-то совещающихся или рассматривающих расстеленные на столе чертежи. Пару раз я слышал от своих русских коллег, что, мол, герр Шалимов это наш, то есть их, старший брат.

Но я не могу понять смысла этого выражения, потому что если герр Шалимов если и старше большинства русских сотрудников, то ненамного. Единственным отличием его от участвующих в ракетном проекте русских инженеров (многие из которых, так же, как и он, тоже имеют военные звания), является орден Боевого Красного Знамени – как я слышал, он получил его за разрушение румынских нефтепромыслов в Плоешти; хотя оберст Шалимов не летчик и не диверсант, а носит знаки различия артиллериста в виде двух скрещенных пушек. Ничего не понимаю…

Неделю назад, когда мы, немецкие инженеры, наконец освоились в домике, выделенном нам под конструкторское бюро, расставили кульманы и распаковали папки с копиями, снятые с нашей же проектной документации, меня неожиданно вызвал к себе герр Королев. Кроме него, в кабинете присутствовали генерал тайной полиции безопасности Серов, являвшийся административным руководителем и политическим куратором русского ракетного проекта, а также тот самый оберст Шалимов, выполняющий в проекте пока непонятную для меня роль «консультанта».

– Герр Браун, – сказал генерал Серов, упорно игнорировавший дворянскую приставку к моей фамилии, – какие-нибудь жалобы, предложения, пожелания на данный момент у вас имеются?

В ответ я только пожал плечами. Никаких жалоб, либо предложений или пожеланий, у нас пока не было. Для статуса «военнопленный» наше содержание было выше всяких похвал. Хотелось лишь поскорее приступить к работе, чтобы заполнить бессмысленную пустоту существования, тем более что разрабатываемое нами оружие никогда не будет применяться против Германии. Если русским нужен наш опыт ракетных конструкторов, то пусть они его используют, а не изнуряют нас хроническим бездельем. Об этом я и сказал генералу Серову.

– Очень хорошо, герр Браун, – сказал мне генерал Серов, судя по всему, весьма довольный, – именно ради этого мы вас и позвали. Первые испытательные пуски начнутся не раньше мая, когда завершатся работы на пусковом столе № 1. Сейчас вам, конструкторам, надо решить, будете ли вы доводить до полностью работоспособного состояния ваш проект А-4 (исходное техническое название ФАУ-2) в нашей классификации Р-1, или мы сразу приступите к разработке ракеты второго поколения Р-2?

И тут мне стало по-настоящему интересно – как маленькому мальчику, впервые попавшему на цирковое представление, где фокусник ловким движением вытаскивает из шляпы кролика. Вообще-то как раз Германия была той страной, которая дальше других зашла в ракетных исследованиях, и то, первый и пока единственный удачный пуск у нас был буквально за несколько ней до нашего похищения. До этого все наши ракеты либо падали, либо взрывались в полете. В Америке, насколько я понимаю, этой темой в частном порядке занимались отдельные энтузиасты, а в Советской России от идей до воплощения было еще буквально огромное расстояние. И тут герр Серов с полной серьезностью заявляет, что русские знают, как разработать ракету следующего поколения, более совершенную, чем моя А-4. Что-то тут нечисто, а вот что именно, я пока понять не могу. Фокусник есть, шляпа есть, осталось повнимательнее присмотреться к тому, откуда все-таки появится кролик. Какой более совершенный проект имеет в виду генерал Серов?

Но тут слово взял не главный конструктор герр Королев, как этого можно было бы ожидать, а «консультант» оберст Шалимов.

– В любом случае, – сказал он, – проект инженера фон Брауна до ума доводить надо, но параллельно с разработкой усовершенствованного изделия следующего поколения. При этом мы должны заранее исходить из того, что результаты работы группы доводки ракеты Р-1, будут немедленно передаваться в группу разработки усовершенствованной ракеты Р-2.В конце концов, очень многие вопросы нам известны чисто теоретически, и их практическая отработка на стендах и при испытательных пусках будет необходима в любом случае.

– Тогда, – заметил генерал Серов, – группа немецких инженеров под руководством инженера Брауна приступает к работе над ошибками своего изделия, а группа товарища Королева начинает работу над модернизированной версией ракеты Р-2. За работу, товарищи и некоторые господа!

– Постойте, – воскликнул я, – откройте мне тайну, над какими ошибками придется работать мне и моим камрадам и в чем может заключаться ваша модернизация моей ракеты, что ее можно будет назвать новым изделием?

– Во-первых, об ошибках, – ответил оберст Шалимов, – Навскидку. Резьбовые соединения, которые вы используете для монтажа спиртопроводов, в полете от вибраций и перегрузок начинают разбалтываться, отчего происходит утечка топлива, образование спирто-воздушной смеси, которая взрывается, попав на раскаленное сопло двигателя. Пока вы не устраните эту проблему, которую нельзя было выявить при отработке двигателя на стенде, у вас так будет успешным только один запуск из десяти. Можно сказать для вас это задача номер один.

– Во-вторых, – продолжил герр Королев, – самые очевидные и простые модернизации вашей ракеты – это переход на отделяемую головную часть, что должно вдвое увеличить дальность заброски полезной нагрузки. Это пригодится и дальнейших космических проектах, в которых по завершении активного участка полета полезная нагрузка также отделяется от ракеты-носителя. Переход на конструкцию с несущими спиртовым и кислородным баками, что должно снизить массу корпуса и опять же увеличить дальность стрельбы. Поиск более совершенной с аэродинамической точки зрения формы корпуса и подбор оптимального размера рулевых поверхностей хвостового оперения, а также перевод ракетного двигателя на более калорийное топливо, в частности керосин, в котором Советский Союз, в отличие от Германии уж точно не испытывает никакого дефицита.

– Насколько я помню, – как-то туманно сказал оберст Шалимов, – керосиновый двигатель начал применяться только на «семерке». Что-то там не срасталось, но вот что – мне неизвестно. Быть может, для начала стоит начать отработку на стендах пусков двигателя фон Брауна с использованием спирто-керосиновых смесей, начав с десяти процентов керосина и девяноста процентов спирта, и закончив полностью керосиновой версией. На такой смеси пятьдесят на пятьдесят у нас летают некоторые реактивные самолеты.

– И это тоже можно и нужно сделать, – согласился генерал Серов, подводя итог нашему совещанию, – поставим на эту тему товарища Глушко, а там будет видно.

Вот так, бывший гауптштурмфюрер СС Вернер фон Браун начал работать на большевиков. Ничего личного, только научный интерес.

* * *

22 декабря 1942 года. Поздний вечер. Польша г. Люблин, штаб 1-го МК ОСНАЗ.

Командующий мехкорпусом генерал-лейтенант Бережной Вячеслав Николаевич.

Двое суток наш корпус, после прорыва фронта одним рывком достигнувший Люблин, удерживали этот польский город и его окрестности. Находясь здесь, мы прикрывали левый фланг мехкорпуса Катукова, который сразу после прорыва под Новоградом-Волынским свернул на север и, наступая по обеим берегам Западного Буга, взял Брест, перерезав часть магистралей, по которой снабжалась группа армий «Центр». Кроме того, мы дожидались подхода наступавшего от Любомли первого польского корпуса генерала Берлинга: его передовые части вошли в Люблин сегодня около полудня. Берлинг был у Катукова соседом слева, но его танки и мотопехота, вошедшие в прорыв, двинулись не на север, а прямо на запад, и, преодолевая сопротивление немецких захватчиков, за три дня достигли города. Все-таки польский корпус – это смешанное пехотно-механизированное соединение, а для них темп наступления в тридцать-тридцать пять километров в сутки считается даже не то что нормальным, а, можно сказать, отличным.

Тут надо сказать, что в нашем прошлом первая польская дивизия имени Тадеуша Костюшко была сформирована только в мае сорок третьего года. Затем, в августе того же года, после Курской битвы, образовался 1-й польский корпус. В первом бою польские части побывали в ноябре, а 1-я польская армия была сформирована только в марте 1944-го года. Если бы дела у поляков в этом варианте истории шли так же, то на войну бы они банально не успели или ухватили бы от нее самый хвостик. Но решение с формированием польского войска было правильным и подтвердило свою эффективность в нашей истории, а следовательно, советское руководство испытывало по этому поводу меньше сомнений. Просто не надо было пускать процесс формирования иностранных воинских соединений на самотек, доверяя его разного рода сомнительным личностям вроде генерала Андерса.

Тут все началось с того, что после профашистского переворота в Британии осталась бесхозной так называемая польская армия генерала Андерса, формировавшаяся под британской эгидой. Во второй половине июня товарищ Сталин приказал расформировать это ставшее ненужным соединение, а его солдат и офицеров по возможности обратить на формирование польских соединений, которым предстоит сражаться в одном строю с Красной Армией. При этом сам Андерс и большая часть офицерского корпуса, не скрывавшие враждебного отношения к СССР, угодили прямиком в ведомство Лаврентия Палыча, а рядовых жолнежей и унтер-офицеров, желающих воевать с немцами, оказалось достаточно для формирования к концу июля то ли маленькой армии, то ли несколько перекормленного корпуса. Но только одну треть офицерских должностей в этом польском соединении составляли поляки, большинство же составляли присланные для этого советские командиры: в этом отношении фильм про четырех танкистов[37] и собаку полностью правдив.

Одним словом, добровольцев набралось достаточно, чтобы составить стрелковых и одну танковую дивизии, полностью укомплектованные по советским штатам, а также несколько отдельных частей, в том числе женский мотопехотный батальон. Видели мы этих паненок на ленд-лизовских бронетранспортерах М3. Экзотика, однако… Я подозреваю, что армией соединение Берлинга обзовут уже здесь – по политическим, можно сказать мотивам, после пополнения местными жителями. Мол, на территории СССР это был корпус, а как вступили на польские земли, так и набежало столько желающих воевать с немцами, что корпус превратился в армию. Думаю, что после того как на польской земле во всю порезвились новоявленные поклонники Сатаны, этот расчет оправдается не на сто, а на все двести процентов.

Кстати, достаточно много добровольцев к Берлингу пришло здесь, на Волыни, где со времен панской Польши имеется весьма многочисленное польское население. Местных поляков перед нашим приходом серьезно терроризировали подмахивающие немцам бандеровцы, мельниковцы и прочие борцы за украинскую самостийность, однако никакой Волынской резни в этом мире не было. Просто танки Катукова наступали очень быстро и вышвырнули немцев с их прихвостнями с Волыни раньше, чем они успели по-настоящему жидко нагадить. В то же время войска НКВД, зачищающие прифронтовую зону, вместе с украинскими националистами прищучивали и отряды Армии Крайовой, которые нам тут тоже не нужны. Впрочем, при немцах аковцы не особо рвались защищать польское население от украинских националистов, скорее они строили совместные с ними планы по борьбе с частями Красной армии, и местное польское население, так сказать, ответило им взаимностью, отдав свою лояльность армии Берлинга.

После того как эмигрантское лондонское правительство Польши кануло в Лету вместе с Британской империей, эти самые аковские отряды стали напоминать слегка притравленных дихлофосом тараканов, которые и сами не понимают, куда они бегут и чего хотят. Хотя какое там правительство – один грех. Правительству Норвегии в изгнании легитимности придавал король Хокон, правительству Чехословакии – законно избранный до немецкой оккупации президент Бенеш, а вот так называемое польское эмигрантское правительство – это самоназначенный междусобойчик панов, не имеющих ни грамма довоенной легитимности и политического авторитета на родине. Но, несмотря на это, сбежавшую в сентябре 1939 года панскую гоп-компанию до самого конца на полном серьезе принимали и во Франции, и в Великобритании.

Однако теперь их нет, сгинули в подвалах лондонского гестапо, и дышать польскому сопротивлению стало легче; никто не присылает из Лондона дурацких невыполнимых приказов и не требует придерживаться идиотской политической установки на войну и против немецких оккупантов и против СССР, как в нашем прошлом. Причем против гитлеровцев воевать рекомендовалось как бы «понарошку», а против Красной Армии – всерьез и в полный рост. Еще аковцев (как правило, правоверных католиков) здорово дезориентировала энциклика папы римского, требующая от всех сынов и дочерей римско-католической церкви самого тесного сотрудничества с русскими с целью одоления сатанинского гитлеровского режима. А кто не внемлет пасторскому внушению, тот сам сатанист и достоин проклятия и вечных мук в огненной геенне. Чувствую, придется товарищу Сталину после войны за одно это послание награждать Пия двенадцатого не иначе как орденом Победы… Ибо заслужил.

Впрочем, как я понимаю, в обозе корпуса Берлинга в Польшу въедет наше, временное рабоче-крестьянское польское правительство, которое вплоть до освобождения Варшавы будет называться Люблинским. Так было в нашем прошлом, и нет причин, чтобы так же не было сделано и сейчас. Хотя вряд ли такое положение продлится долго. Наш дорогой Леонид Ильич, прижившийся в корпусе как родной, еще в начале ноября сообщил мне, что поступила официальная установка настраивать личный состав на то, что после этой войны советский Союз займет все пространство от Лиссабона и Осло до Владивостока и Анадыря. Ну не могут освобожденные Красной Армией от нацистско-сатанинского ига народы не влиться в дружную советскую семью, в которой их никто больше не обидит.

Как человек военный, я полностью одобряю такую установку, потому что она до минимума снизит военную опасность для послевоенного СССР, а также добавит в состав Советского Союза промышленно развитые регионы, которые удвоят его промышленную мощь. Вопрос же недовольства советской властью со стороны местных элит можно отбросить как несущественный. Об этом уже позаботились Гитлер и компания, почти под корень уничтожившие эти самые элиты и сделавшие так, что только в советском солдате народы Европы видят теперь своего защитника и спасителя от черных эсесовских жрецов, только и ищущих, кого бы принести в жертву своему злобному идолу. В первый день наступления, когда мы, смяв вражеские заслоны, только-только ворвались в Люблин, разведчикам майора Бесоева попался один такой тип из галичан, оказавшийся помощником жреца. То ли он был слишком неповоротливым, чтобы вовремя убраться с нашего пути, то ли действительно верящим во всю эту магическо-мистическую белиберду, которой пичкают своих адептов Гитлер и компания, но спохватился он слишком поздно, когда бежать было уже некуда.

Я присутствовал на допросе, который наш корпусной особист Иса Санаев устроил этому чудовищу в человеческом облике, и после этого могу сказать, что малейшие поползновения разного рода «продвинутых» интеллектуалов и йарких личностей в эту сторону должны караться жесточайшим образом вплоть, до публичного сожжения живьем. Жертвами эти так называемые жрецы стараются выбирать самых беззащитных, остро осознающих страх смерти – то есть детей и молодых женщин, и от рассказов о том, что с ними проделывают перед тем, чтобы умертвить, я чуть было не блеванул прямо во время допроса. В конце концов, запротоколировав показания и записав их на проволочный магнитофон, мы собрали полевой трибунал и приговорили эту тварь к расстрелу за многочисленные совершенные им злодеяния, а товарищ Санаев лично проследил, чтобы при захоронении трупа осиновый кол был вбит в сердце – без дураков, по всем правилам.

Кстати, совсем неудивительно, что этот тип оказался галичанином, ведь к Люблину нам пришлось прорываться как раз через дивизию СС «Галичина». Тут эта дивизия тоже была сформирована несколько раньше, чем в нашем прошлом. Только это случилось не от уверенности немецкого командования в правильности своих действий, а от безысходности. Дело в том, что когда летом у немцев вместо прорыва к Волге и Кавказу случился очередной грандиозный облом и группа армий «Юг» сгинула в котлах, они бросились формировать так называемые евровойска. И чуть ли не первыми, прискакав впереди собственного визга, на призыв Гитлера откликнулись восемьдесят тысяч галичан. В наше время (2012 год) украинская армия была в два раза малочисленнее. Одним словом, дивизия из этого сброда получилась только одна, весь остальной контингент расползся по разнообразным охранным, карательным и расстрельным подразделениям. Да и дивизия «Галичина», до того как осмелилась встать на нашем пути, в боях участия не принимала, поскольку немцы прекрасно представляли себе ее боеспособность.

После формирования, в июле, «Галичину» услали во Францию, где она приняла участие в оккупации так называемой «свободной зоны» и принудительной мобилизации французов в евровойска. Потом уже осенью, после нашего наступления и разгрома группы армий «Северная Украина», галицаев вернули из Франции, только на фронт их опять никто посылать не стал. Немецкое командование использовало их исключительно для охранных и карательных целей, и в этой ипостаси они были выше всяких похвал. Весь расчет был на ту ненависть, которая спокон веков существует между поляками и западными украинцами, и этот расчет вполне оправдался.

Начало нашего наступления и, самое главное, прорыв крупного механизированного соединения застали «Галичину» врасплох. Если бы люди, что в ней служили, заранее знали, с чем им предстоит столкнуться, то с визгом разбежались бы по кустам, ибо от слов «ОСНАЗ» и «Бережной» поджилки трясутся даже у матерых ветеранов вермахта. Прозвище «Вестник смерти» тоже так просто не дают. Но галицаи на восточном фронте были людьми неопытными и непугаными, и поэтому разбежаться просто не успели. Большую часть дивизии мои механизированные бригады намотали на танковые гусеницы в чистом поле на подступах к Люблину, остальные нашли свою смерть в уличных боях. Но, скажу я вам, в Польше лучших агитаторов за советскую власть, чем западные украинцы, не придумаешь. Не успели мы войти в город, а нас уже встречают хлебом-солью (было бы лето, были бы и цветы). Впрочем, основная народная любовь достанется корпусу Берлинга, который будет оборонять Люблин от разного рода немецких поползновений, а мы уже завтра утром пойдем в следующий в прорыв (на этот раз на Белосток), не дожидаясь, пока хаос в немецких тылах створожится в оборонительную систему.

* * *

25 декабря 1942 года. 23:15. Москва. Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин.

Начальник Генерального Штаба – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский.

Рабочий день Верховного Главнокомандующего обычно продолжался до двух или трех часов ночи. Только что в этот кабинет вошел Начальник Генерального Штаба Красной Армии генерал-лейтенант Василевский, каждый вечер докладывающий Вождю о том, как изменилась обстановка на фронтах за истекшие сутки. Сегодня она изменилась для Красной Армии исключительно в положительную сторону. Первым и главнейшим событием этого дня было почти синхронное вступление мехкорпуса генерала Рыбалко в город Сувалки, а мехкорпуса Бережного – в Белосток. Еще двое суток назад Бережной находился в Седельце, а Рыбалко в Каунасе, где они ожидали подтягивания пехоты и «выравнивания» кавалерийских корпусов, прикрывающих фланги механизированных соединений особого назначения.

И ведь двигались советские механизированные корпуса, почти не встречая сопротивления, в полной оперативной пустоте, с ходу уничтожая не слишком многочисленные тыловые гарнизоны немецкой армии. Оттого и нанесенные ими рассекающие удары получились такими стремительными и смертоносными. Дело в том, что когда Первый Украинский и два Прибалтийских фронта прорвали линию вражеской обороны и выбросили впереди себя стрелы танковых клиньев, основная часть войск группы армий «Центр» находилась далеко на востоке, в районе Орши, пытаясь деблокировать зажатые западнее Смоленска остатки 2-й, 3-й и 4-й танковых, а также 9-й и 4-й полевых армий вермахта, а то, что во время прорыва уцелело от группы армий «Север» (один раз уже вдребезги разгромленной, восстановленной и вот теперь битой смертным боем еще раз) было отброшено частью на полуостров Курземе (18-я армия), частью в район Молодечно (16-я армия), в будущий белорусский котел.

От Орши до Бреста и Гродно, где лязгнула стальными зубьями захлопывающаяся ловушка, расстояние по дорогам составляет пятьсот-шестьсот километров. Даже если сводная группировка, в отчаянных боях стараясь деблокировать Смоленский котел, развернется на сто восемьдесят градусов и попытается вырваться на волю, ни к чему хорошему для нее это не приведет. Теряя остатки управляемости и боеспособности, бросая по пути боевую технику и тяжелое вооружение, германская армейская группа «Орша» не сумеет пройти и трети этого расстояния. Потом, где-нибудь в районе Минска, немцы, уже не представляющие единой организованной силы, упрутся в заслон из наших войск, которые к тому времени со всех сторон будут сжимать кольцо окружения. Результат будет один – разгром и плен для тех, кому повезет выжить.

Полтора года назад подобную ошибку совершил генерал Павлов, в результате чего бежавшие к Минску из Белостокского выступа десятая и третья армии РККА фактически погибли на марше, не преодолев и ста семидесяти километров. Немецким войскам осталось только собрать трофеи и переловить пленных. Именно за этот дурацкий, на грани измены, приказ и расстреляли бывшего командующего фронтом с подельниками. То же самое произойдет и с немецкими войсками, если те сломя голову попытаются вырваться из уже захлопнувшейся ловушки.

И вот ведь что характерно – никаких резервов у Третьего Рейха нет и не предвидится. Это именно из резервных, запасных и учебных немецких частей и состоит деблокирующая группировка под Оршей. Несмотря на массовую отправку на фронт европейского пушечного мяса, положение с личным составом в германских вооруженных силах настолько отчаянное, что в Германии стали призывать в вермахт не только пацанов из Гитлерюгенда, но также девушек и молодых женщин. Пока призывают только высоких спортивных чистокровных ариек, но учитывая, с какой скоростью Красная Армия пережевывает германскую биомассу, скоро на призывных пунктах будут грести всех подряд, не заботясь об арийском происхождении и здоровье мобилизуемого контингента. Сталин усмехнулся. По крайней мере, вопли Геббельса по Берлинскому радио: «Мы истекаем кровью!» – говорят о многом. После каждой наступательной операции Красной Армии Германия утрачивает все новые и новые территории и несет большие потери, чем она может себе позволить. Вот и операция «Багратион» с негласным номером «два», или, как ее поэтически называют некоторые товарищи, «Битва шести фронтов», грозит вермахту кровопусканием не меньше чем в миллион солдат и офицеров, подавляющая часть которых – никакие не евровойска, а самые что ни на есть чистокровные немцы-арийцы.

Согласно донесениям советской военной разведки, европейцы, в основном британцы и континентальные (то есть с Ютландского полуострова, датчане), которых гонят в бой под прицелом пулеметов, замечены только в деблокирующей группировке под Оршей. Хотя их Гитлер тоже считает арийцами, только несколько испорченными смешением с другими народами. Кстати, ох уж эти британские танкисты, уверенные, что лучше их «Матильд» на свете танков нет. Как говорит в таких случаях товарищ Бережной: «Наивные чукотские мальчики». Сколько их навсегда осталось в разбросанных по заснеженным русским просторам в сгоревших железных коробках «самых лучших в мире» британских танков? Жизни, напрасно потраченные даже не за царя, а за короля-узурпатора Эдуарда VIII и мировое исчадие ада Адольфа Шилькгрубера. Впрочем, пусть родные и близкие сгинувших в этой мясорубке англичан, валлийцев, шотландцев и североирландцев все свои претензии предъявляют исключительно тем, кто устроил в Лондоне профашистский переворот и увел страну из стана будущих победителей. Горе Британии, горе побежденным. Впрочем, если британский солдат или офицер выжил в бою и попал в плен, ему всегда предоставляется выбор – заново вступить в армию короля Георга или отправиться пилить лес. Лесоповал, знаете ли, не выбрал еще никто.

Слушая доклад Василевского о сомкнувшихся в глубоком немецком тылу танковых клиньях, Верховный подумал о том, что скоро будет год с той поры, как крохотная в масштабах советско-германского фронта сводная часть потомков вступила в бой за Евпаторию на стороне советского десанта. Прошло совсем немного времени, а Красная Армия как-то незаметно обрела способность наносить вермахту удары сокрушительной силы, при этом обходясь даже без непосредственного участия Бережного и его людей. Вон, в Прибалтике никого из них и близко нет, а Прибалтийские фронты Черняховского с Толбухиным взломали немецкую оборону так, что только перья полетели. Не отстали от них и мехкорпуса генералов Рыбалко и Лелюшенко – они рванули через чистые прорывы вперед так, что только снежная (а иногда и водяная) пыль завилась за танковыми гусеницами по прибалтийским большакам. И, что характерно, у командующих этих мехкорпусов с генералом Бережным знакомство шапочное, командирами бригад они у него не служили, но все в Прибалтике было сделано в «фирменном» стиле «Фигаро тут, Фигаро там, шик, блеск, красота».

– Товарищ Василевский, – спросил Сталин, когда начальник Генерального Штаба закончил часть доклада, касающуюся развития операции «Багратион», – скажите, почему сейчас мы можем наносить удары такой ужасной силы, что с легкостью (относительной, конечно) способны добиваться самых решительных результатов? И скажите, почему мы не делали того же раньше, примерно год назад, когда мы были сильны, а противник измотан, и все равно мы смогли потеснить его только на сотню километров, не окружив и не уничтожив ни одного крупного соединения. Неужели дело только в факторе пришельцев из будущего, или тому есть еще какие-то причины?

– И да и нет, товарищ Верховный Главнокомандующий, – немного подумав, ответил Василевский, – с одной стороны, товарищи Бережной, Ларионов и другие выходцы из будущего оказали сильное влияние на развитие событий – как непосредственным участием в ходе боевых действий, которое на первых порах нельзя было недооценить, так и косвенно, являясь активатором и катализатором многих положительных перемен в Красной армии. Глядя на Бережного и его небольшую, еще тогда механизированную часть, многие учились воевать дерзко и решительно, и в то же время ответственно, взвешивая возможные риски и угрозы. В то же время сам Бережной неоднократно говорил, что в каждом нашем бойце и командире сидит солдат-победитель, надо только суметь очистить его от шелухи страха перед якобы непобедимыми немцами, научить, как правильно действовать, дать соответствующие поставленным задачам технику, оружие и снаряжение и убрать куда подальше дураков с большими звездами в петлицах, которые только и умеют что колотить растопыренными пальцами в каменную стену. Тем более что и пальцы тоже не свои.

– Последний пункт, товарищ Василевский, – весомо произнес вождь, – надо бы ставить на первое место. Пока он не будет выполнен, ничего не изменится. А в остальном вы, наверное, правы. Солдат-победитель находится внутри каждого советского воина, и нам удалось сделать так, чтобы его качества проявились во всей красе.

Немного помолчав, Сталин добавил:

– А теперь, товарищ Василевский, расскажите нам о ходе подготовки и примерных сроках реализации операции «Нахимов».

– Подготовка к операции «Нахимов», – ответил Василевский, – находится на завершающем этапе. Во-первых, все части болгарской армии сняты с других участков фронта и сосредоточены у турецкой границы. Как нам докладывают товарищи на местах, ни в Югославии, ни в Греции болгарских солдат не особенно любят, воспринимая скорее как оккупантов, чем как освободителей. Конфликтов в основном удается избежать только из-за посредничества командиров советских частей, без взаимодействия с которыми болгары не воюют. Удивительное дело – вроде сербы с болгарами – славяне и православные, говорят на похожих языках и понимают друг друга без переводчика, а ведут себя так, будто кошка с собакой…

– Ви, товарищ Василевский, – хмыкнул в усы Сталин, – еще очень многого не знаете. Если бы сейчас вас слышали товарищи Бережной, Ларионов или Антонова, они бы просто пожали плечами и со вздохом сказали: «ну братушки же». Мнение у них об этих «братушках» такое же, как было у Владимира Ильича по поводу европейских социал-демократов. Впрочем, сейчас это к делу не относится, просто имейте в виду при планировании операций, что все эти польские, словацкие, румынские, болгарские, югославские, греческие и прочие национальные армии, которые у нас есть, или еще появятся, во избежание конфликтов ни в коем случае нельзя смешивать между собой. Ибо чревато тем, что они передерутся между собой. А теперь продолжайте…

– Хорошо, товарищ Сталин, – с легкой улыбкой кивнул Василевский, – мы в Генеральном штабе учтем эту особенность культурных европейских народов чуть что ссориться между собой. Что же касается подготовки операции «Нахимов», то, кроме болгарской армии на босфорско-дарданельском направлении, в ней примут участие конно-механизированная армия товарища Буденного и Черноморский флот, в том числе его морская пехота. Армия товарища Буденного как раз завершает процесс передислокации и сосредоточения в окрестностях болгарского селения Свиленград, расположенного прямо напротив Андрианополя. Сроком полной готовности к наступлению для 4-го Украинского фронта обозначена дата 4-го января. Относительно Черноморского флота – его основная ударная сила, линкор «Парижская коммуна», прошел капитальный ремонт с заменой расстрелянных стволов орудий и готов принять участие в Босфорской десантной операции. С воздуха десант морской пехоты будет поддерживать авианосец из будущего «Адмирал Кузнецов», на борту которого размещена авиагруппа из шестидесяти полученных нами по ленд-лизу американских палубных истребителей Ф4Ф «Дикая кошка». Разумеется, для поддержки операции «Нахимов» можно было бы обойтись авиационными частями 8-й воздушной армии, дислоцированными в Болгарии и Греции, но товарищи Кузнецов и Ларионов в ходе подготовки к этой операции особо упирали на то, что если уж в составе нашего флота появился полноценный авианосец[38], то мы должны полностью использовать его возможности, в том числе и для подготовки перспективных летных кадров для морской авиации…

– Товарищи Кузнецов и Ларионов, – хмыкнул Сталин, – смотрят на это дело со своей морской колокольни. Скажите, товарищ Василевский, а вы что думаете по этому вопросу? Только, пожалуйста, без местничества и узковедомственного эгоизма.