Освободительный поход

Но с небес падали не только немецкие самолеты, и поэтому воду под местом схватки резали десятки советских торпедных катеров и СВП, занимающиеся сбором «одуванчиков». Впрочем, из воды они подбирали всех, независимо он национальной и государственной принадлежности. Только судьба у советских и немецких пилотов была разная: одни после обследования в медсанбате должны были вернуться в родной полк, а другие – до конца войны отправиться в лагерь военнопленных. Торпедные катера и суда на воздушной подушке подобрали почти сотню советских и пять сотен немецких летчиков, в основном членов экипажей сбитых бомбардировщиков. Значительную долю среди них занимали пилоты-инструкторы учебных бомбардировочных групп, которых сдуру послали в этот безнадежный налет, лишая бомбардировочные эскадры люфтваффе даже намека на будущее.

Впрочем, подобрали из воды далеко не всех. Кто-то ушел на дно вместе с самолетом, потому что был убит или ранен, кто-то по той же причине утонул, даже сумев выброситься с парашютом, а кого-то ветром отнесло на близкий берег, где его опять же ждало спасение или плен. К вечеру третьего дня ожесточение сражения стало ослабевать, потому что у сторон (в первую очередь, у немцев) стали банально заканчиваться самолеты, которые можно еще было бросить против наглых большевиков.

А в ночь с третьего на четвертый день, предварительно закончив свои дела, советский десант оставил Пенемюнде, в полном составе эвакуировавшись на остров Борнхольм, после чего геббельсовская пропаганда взвыла победными реляциями. Но это уже никого не интересовало; советская морская пехота оставила свои позиции на острове Узедом по приказу, после того как выполнила и перевыполнила первоначальные планы по срокам удержания сверхсекретного германского объекта. Кроме того, при попытках выбить с Пенемюнде советский десант полегло немало немецких солдат и офицеров, в основном из состава переформировывающихся после разгрома и учебных частей.

Выслушав рассказ, генерал-лейтенант Василевский кивнул и сказал, что если бы этого Пенемюнде не было, то его стоило бы выдумать. Дело в том, что операция «Юпитер» не только дала в руки Советскому Союзу секретную документацию и ключевых специалистов по германскому ракетостроению и нанесла тяжелое поражение люфтваффе, но и заразила немецкое командование десантобоязнью. Это значит, что теперь вдоль всего балтийского побережья немцы будут вынуждены держать в береговой обороне почти такую же плотность войск, как и на линии фронта. Этот фактор еще сыграет свою роль в ходе предстоящей зимней кампании по разгрому групп армий «Центр» и «Север», когда у немцев хронически будет не хватать резервов, и эти резервы можно будет брать только с балтийского побережья. Корпус Чуйкова все это время будет отдыхать и пополняться после потерь, восстанавливая боевую мощь и ожидая подходящего момента, чтобы снова во весь голос заявить о себе. Этот момент наступит тогда, когда немецкое командование, штопая дыры в других местах, в достаточной степени ослабит береговую оборону. И снова советская морская пехота будет неудержима и победоносна.

Выслушав начальника Генерального штаба, Сталин одобрительно хмыкнул.

– Товарищ Василевский прав, – сказал он, – есть мнение, что в первой половине декабря силами двух вновь сформированных мехкорпусов ОСНАЗ под командованием генералов Лизюкова и Ротмистрова необходимо нанести удары на Могилев-Оршу из района Гомеля, и на Витебск-Даугавпилс из района Острова, и тем самым срезать Смоленский выступ вместе с остатками пяти немецких армий. В котел в районе Смоленска попадут основные силы 2-й, 3-й и 4-й танковых, а также 9-й и 4-й полевых армий. Генерал Хайнрици так просто не дастся, и завяжутся тяжелые бои за прорыв кольца окружения, которые прикуют к себе все немецкие резервы. И вот тогда вновь сформированные мехкорпуса Рыбалко из района Риги и Лелюшенко из района Даугавпилса начнут наступление первый в сторону Каунаса, а второй в сторону Вильнюса, в тоже время как мехкорпуса товарища Бережного из района Равы-Русской и товарища Катукова из района Владимир-Волынского ударят на Люблин-Брест-Белосток-Гродно… Ведь таков был ваш план, не так ли, товарищ Василевский?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил начальник Генерального штаба, – план зимней кампании, разработанный нами, действительно был таким, и мы от этого не отказываемся.

– Есть мнение, – сказал Верховный, – что по политическим соображениям в ваш план необходимо внести изменения. Во второй фазе операции не должно быть никаких наступлений в направлении Варшавы и Кракова. После выхода в район Брест-Гродно мехкорпуса Бережного и Катукова должны передать внешний фронт окружения стрелковым соединениям, а сами развивать наступление на Барановичи-Минск. То же самое должно произойти и в Прибалтике. Передовые части Прибалтийского фронта остановятся и перейдут к обороне на рубеже реки Неман, а ударные группировки развернутся на юг и юго-восток и нанесут удары во фланг и тыл окруженной группы армий «Центр»…

Сделав паузу, Сталин обвел присутствующих внимательным взглядом своих желтых глаз.

– Имейте в виду, – продолжил он после непродолжительной паузы, – что главной задачей зимней кампании тысяча девятьсот сорок второго – сорок третьего годов является скорейшее и полное освобождение всей территории СССР от немецко-фашистских захватчиков, а не продвижение вглубь Европы. Время спускаться с горы еще не пришло. Тем более что полтора года назад в Белоруссии немцы так стремительно наступали, что мы просто не успели произвести положенную в случае войны всеобщую мобилизацию. Конечно, часть будущих призывников угнали в Германию, часть пошла на службу к врагу и теперь поедет в места не столь отдаленные, часть будущих призывников сами призвали себя в партизанские отряды и теперь воюют с гитлеровцами. В любом случае, сосредоточив усилия на освобождении территории Белоруссии от вражеской оккупации, СССР окажется в большом плюсе, а враг, соответственно, в большом минусе.

– Товарищ Сталин, – сказал Бережной, – у меня есть одно замечание, точнее, дополнение. Вы правильно заметили, что на территории Белоруссии действует большое количество партизанских отрядов. Это и окруженцы сорок первого года, которые не сдались в плен, и в тоже время не сумели вырваться к своим, за линию фронта, это и местные жители, не пожелавшие жить под вражеской оккупацией и решившие сопротивляться врагу вместо того, чтобы изъявлять ему покорность. Было бы неплохо сделать так, чтобы при призыве в ряды РККА бойцов партизанских отрядов время, проведенное в таком отряде, засчитывалось в общий срок службы. Если человек все это время воевал с врагом, а не отсиживался под бабьей юбкой, то и отношение к нему должно быть соответствующим. И наоборот – к тем, кто вместо сопротивления врагу пошел в примаки, отношение должно быть самым суровым: в штрафные части их, в самое пламя сражений.

Задумавшись, Сталин взял с стола трубку и принялся вертеть ее в пальцах. Наконец он чубуком, как указкой, ткнул в сторону Бережного и произнес:

– Вот, товарищ Бережной поднял очень важный вопрос – быть может, даже важнейший вопрос в наших условиях. Вопрос справедливого отношения к людям. А они у нас все разные. Есть герои, есть трусы и предатели; есть и те, кто ни то и не другое. Пока что мы караем только прямых пособников врага и дезертиров, а следовало бы и тех, кто, попав в окружение, опустил руки, бросил оружие и решил, что за печкой у чужой бабы ему будет уютнее, чем в чистом поле на коне или в окопе с винтовкой. Все правильно, товарищ Бережной – каков подвиг, такова и награда. Поэтому всех участников операции «Юпитер» – от рядовых морских пехотинцев и матросов до генералов и адмиралов – необходимо наградить в соответствии с их заслугами. Вам все понятно, товарищ Василевский? Наградить нужно непременно. Уж очень большое дело сделали эти товарищи, лишив врага серьезного оружия и добавив Советскому Союзу новые возможности. Впрочем, товарищи Бережной и Хмелев знают, о чем я говорю… На этом все, спасибо и до свиданья. А вот товарища Бережного я попрошу задержаться. К нему есть несколько вопросов.

Часть 23-я. Битва шести фронтов

3 декабря 1942 года, 6:45. 3-й Белорусский фронт, севернее Гомеля.

Командующий фронтом генерал-лейтенант Александр Васильевич Горбатов.

За два часа до рассвета, когда в предутренней тишине часовых отчаянно клонит в сон, а общая побудка еще не прозвучала, ночной мрак распороли вспышки тысяч выстрелов тяжелых артиллерийских орудий огненные сполохи стартующих реактивных снарядов, и похожие на огонь исполинской электросварки. Пару десятков секунд спустя, когда звук преодолел расстояние от огневых позиций до линии фронта, хрупкая предутренняя тишина была разорвана тяжелым гулом артиллерийской канонады и режущим воем стартующих реактивных снарядов. Операция «Багратион», негласно имеющая номер два, началась…

Из глубины обороны гулко грохотали пушки-гаубицы МЛ-20 и А-19. С ближних к противнику позиций, почти с переднего края, тяжело кашляя, били по врагу тяжелые и сверхтяжелые минометы калибром сто двадцать, сто шестьдесят и двести сорок миллиметров. С пронзительным воем в сторону врага отправляли снаряды смонтированные на шасси ленд-лизовских «студеров» реактивные установки БМ-8, БМ-13 и БМ-32. Снаряды последних по большей части несли напалм, из-за чего сверху на немецкие окопы и блиндажи лились потоки горящего, отвратительно воняющего адского студня. Даже капля этого липкого зелья, стоило ей попасть на человека, прожигала тело до костей. Поскольку немецкие укрепления в основном были деревоземляными, построенными на торфянистой почве, то применение по ним напалма вызвало ужасающие разрушения и потери в живой силе. С некоторой натяжкой такую бомбардировку можно было считать применением оружия массового поражения.

За два часа, отведенных на артподготовку, Артиллерийский корпус резерва Верховного Главнокомандования своими тяжелыми орудиями способен смолотить в пыль и не такую оборону. Ирония судьбы заключалась в том, что треть его орудий – это тяжелые германские гаубицы 15 cm sFH 18, захваченные Красной армией во время летнего разгрома группы армий «Юг». Конечно, по дальности и кучности стрельбы данное изделие было несравнимо хуже пушки-гаубицы МЛ-20, и значительно тяжелее только что начавшей поступать в войска новой корпусной гаубицы Д-1. Но дареной пушке в ствол не смотрят. У Красной Армии нет никаких причин привередничать до тех пор, пока советская промышленность не восполнит потери начального этапа войны, или, по крайней мере, не закончатся запасы трофейных боеприпасов. Есть даже какой-то шик в том, что из немецкой пушки велся огонь немецкими же снарядами по немецким же солдатам.

Пока тяжелые батареи в полной темноте вели огонь по заранее разведанным и пристрелянным целям, из советских окопов ловко выбрались солдаты-саперы, волоча за собой пусковые короба противоминной системы «Тропа». Если по мощности заряда эта система местного производства не уступала оригиналу из будущего, то дальность прямого выстрела у нее была меньше, потому-то и запускать ее следовало от края минного поля. Артподготовка – это как раз то самое время, когда в немецких окопах солдаты не ведут наблюдение за нейтралкой, а сидят в укрытии и молятся своему арийскому богу, чтобы в этот блиндаж не прилетел русский шестидюймовый гостинец, ибо такого «подарка» не переживет даже добротный командирский блиндаж.

Установив пусковые контейнеры «Тропы», саперы подсоединили к ним провода и тихо, пока их никто не заметил, поползли обратно на исходные позиции. И это было опасным занятием, ибо шальные недолеты случались с завидной регулярностью, но ведь кто-то должен делать это. Впрочем, поскольку как раз в этот самый момент передний край гитлеровцев обрабатывали охотящиеся за дзотами 240-мм минометы (прямое попадание из которых могло запросто разворотить даже самую прочную железобетонную конструкцию), засевшему на той стороне врагу было совсем не до русских, ползающих по нейтралке.

В ночь перед началом операции генерал Горбатов прибыл на НП 6-й гвардейской стрелковой дивизии 48-й армии. Этот наблюдательный пункт он выбрал потому, что 6-я гвардейская располагалась на острие главного удара фронта. Это именно через боевые порядки этой дивизии планировалось вводить в прорыв механизированный корпус ОСНАЗ генерала Лизюкова, переформированный из 5-й танковой армии, прошедшей обкатку летними боями…

Генерал усмехнулся. Новенькие, еще пахнущие краской и заводской смазкой танки и прочие боевые машины сами по себе еще не делали лизюковцев механизированным ОСНАЗом. Хотя сейчас они были значительно лучше тех коров на льду, какие представляли их себя мехкорпуса довоенного формирования. Тем не менее они все равно еще не дотягивали до высоких стандартов того механизированного ОСНАЗа, которым командовал генерал Бережной.

Он, Горбатов, за эту войну два раза имел дело с генералом Бережным и его головорезами. Первый раз – на Северо-Западном фронте в феврале под Старой Руссой, перед Ленинградско-Псковской операцией, когда рейд тогда еще по сути экспериментальных механизированных бригад Бережного и Катукова подрезал гитлеровскую группу армий «Север», что привело к ее разгрому, снятию Блокады Ленинграда и освобождению части советской Прибалтики. Второй раз вместе они работали на Брянском фронте в мае, когда фронт и только что переформированный из бригады мехкорпус ОСНАЗ громили 2-ю танковую армию немцев. Тогда Бережному тоже сопутствовал успех, враг был разгромлен и бежал, а по итогам операции образовался Брянско-Орловский выступ, ставший причиной разгрома группы армий «Юг» во время попытки летнего немецкого наступления.

Впрочем, если корпус Лизюкова будет хотя бы вполовину так же успешен, что и корпус Бережного, то солдатам группы армий «Центр», избиваемым сейчас советской артиллерией, точно не поздоровится. Им, внезапно разбуженным буйством русской артиллерийской стихии, и сейчас крайне невесело, а вскоре станет и совсем кисло. Впрочем, пока у немецких солдат, засевших по ту сторону фронта, страха было больше, чем реальных потерь. Разумеется, за исключением тех, что попали под удар тяжелых реактивных и минометных снарядов, снаряженных напалмом. От адского жара горящей огнесмеси и едкого удушливого дыма не спасают никакие окопы и блиндажи, а на технике от попавших на нее липких брызг огня начинает плавиться металл. К тому же эта дрянь не тушится ни водой, ни песком, и единственный способ бороться с огнем – это просто дать выгореть тому, что уже горит, убрав подальше все ценное. Впрочем, напалм применялся далеко не везде, а только по особо важным целям. Таковыми, как правило, были ключевые железобетонные доты шверпунктов (захват которых обычно стоил нашим войскам большой крови), а также командные пункты немецких полков и батальонов.

Но вот советская артиллерия перенесла огонь вглубь германских позиций, и на линии фронта наступила тишина. Лишь жирный черный дым с пляшущими языками адского пламени указывал на пункты вражеских позиций, удостоившиеся особого внимания советского командования. На участке прорыва взлетела красная ракета, над русскими окопами раздалось громовое «ура»; в предутреннем мраке, слепя глаза немецким пулеметчикам, ярким светом вспыхнули десятки зенитных прожекторов, и немецкая пехота густо полезла из всех щелей в переднюю траншею, отражать атаку злобных русских Иванов.

Но это была лишь провокация, потому что атакующие цепи оказались соломенными чучелами на длинных шестах, поднятыми сидящими в глубоких окопах советскими солдатами. И стреляли немецкие пулеметы в белый свет как в копеечку… Так продолжалось минут пять, после чего огневой вал вернулся на немецкие позиции и бушевал там еще минут тридцать.

Когда канонада еще раз переместилась в немецкие тылы и на переднем крае наступило неверное затишье, сработали вынесенные вперед пусковые контейнеры системы «Тропа». Взлетели ракеты, шнуры с зарядами легли поперек минного поля, потом еще раз грохнуло со страшной силой, и все – приходи, кума, любоваться. После того как рассеялись облака дыма и поднятой взрывами пыли, к проделанным проходам в минных полях двинулись имеющие экзотический вид танки прорыва[32], а за ними трусцой бежала одетая в полушубки русская пехота, в большом количестве вооруженная едиными пулеметами и ручными гранатометами.

Когда над горизонтом взошло красноватое неяркое зимнее солнце, советские войска успели прорвать две линии траншей и вели бои на третьей. Горбатов докладывал, что прорыву очень помогли самоходные сверхтяжелые минометы «Тюльпан», которые в случае обнаружения какого-нибудь неучтенного немецкого дота или дзота подъезжали к месту событий и несколькими снайперскими выстрелами объясняли немцам, насколько они неправы.

* * *

3 декабря 1942 года, Полдень. Восточный фронт, группа армий «Центр», штаб группы армий в Смоленске.

Командующий ГА «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици.

Охватившая штаб группы армий «Центр» лихорадочная суета говорила только об одном – фронт прорван. Теперь штабисты в темпе «держи вора» собирали манатки, чтобы не остаться в кольце окружения. На юге русские прорвали позиции 2-й танковой армии на фронте в сорок километров, и глубина прорыва уже достигла двадцати километров. На севере, восстановленная после разгрома прошлой зимой, 16-я армия, как и тогда, полностью разгромлена и беспорядочно отступает. Три разрыва в ее фронте (по одному на Витебском, Новополоцком и Даугавпилсском направлениях) грозят соединиться в одну большую зияющую рану общей протяженностью более двухсот километров. Разгромлен и беспорядочно отступает, открывая противнику направление на Невель, левый фланг 3-й танковой армии под Великими Луками. Впрочем, танковая эта армия лишь по названию, потому что в ее состав входят только два армейских корпуса. Танков в 3-й танковой не осталось еще год назад, после последнего и решающего наступления на Москву, которое обернулось таким же решающим провалом.

Уже определились направления главных ударов, где действуют крупные массы новейших танков, чертовски похожие на механизированный ОСНАЗ. Там дела совсем плохи: новые русские танки при поддержке большого количества самоходной артиллерии и минометов, а также прекрасно обученных панцергренадер режут немецкую оборону как раскаленный нож масло, сметая один заслон за другим. В остальных местах русское командование делает ставку на великолепно обученные лыжные батальоны, которые вооружены большим количеством реактивных минометов и пулеметов и ничем не уступающих МГ-34. По данным разведки, среди русских лыжников действуют несколько отрядов бравых финских парней, которые после подписания капитуляции по старой памяти добровольно пошли на русскую службу. Да, воистину верно утверждение, что нет более опасного врага, чем бывший союзник. Когда-то еще летом, испытав ужасное поражение на юге, наше командование вывело из Финляндии все германские части для того, чтобы штопать Восточный фронт, дырявый как решето. И теперь русские стоят в Копенгагене, а финские солдаты-добровольцы, желающие поскорее натурализоваться в красной империи большевиков, воюют против германской армии.

Подвижных резервов, способных остановить рвущиеся вперед русские панцеры, нет и не предвидится; а большая часть противотанковой артиллерии, стоящей на вооружении германской армии (37-мм «колотушки»), неэффективны против новых русских панцеров, обладающих мощным бронированием. Не спасают положение и кумулятивные снаряды к полевым пушкам пехотных полков и французским переделкам, поскольку что все русские панцеры снабжены противокумулятивными экранами, которые снижают эффективность этих снарядов.

502-й тяжелый панцербатальон (шесть новых «тигров» и столько же «четверок» с усиленным лобовым бронированием) целиком сгорел, вступив в бой с такой же русской механизированной частью, которую русский командующий поставил на острие главного удара. При этом, если судить по рапорту командира батальона гауптмана Отто Кариуса, два «тигра» вышли из строя еще на марше из-за различных технических неисправностей, а еще один «тигр» и две «четверки» были до начала боя уничтожены русскими самолетами-штурмовиками, применившими по позициям батальона кассеты с зажигательными и кумулятивными бомбами. Согласно тому же рапорту, именно дым от горящей русской адской смеси и выдал русским танкистам место засады, не дав в полной мере применить эффект внезапности.

Нашим солдатам остаются только ручные противотанковые гранаты и бутылки с бензином, с которыми они вынуждены идти против русских панцеров. За одну подбитую машину герою обещан отпуск на родину, но чаще всего при такой попытке он попадает не в Фатерлянд, а в Валгаллу, потому что прикрывающие своих танкистов русские панцергренадеры хорошо обучены, злы и безжалостны. Мало кому удается подползти на бросок гранаты, и еще меньшее количество солдат может похвастаться таким достижением перед товарищами.

Одним словом, обе русские ударные группировки уже вышли на оперативный простор, и если штаб группы армий НЕМЕДЛЕННО не уберется из Смоленска, то уже в самом ближайшем времени он сам окажется в кольце окружения. Об отводе из будущего котла основных сил группы армий «Центр» даже речи не идет. Фюрер уже потребовал от нас держаться изо всех сил и отбить большевистское наступление, после чего сообщил, что к нам на помощь уже направляются дополнительные резервы. Знаю я эти «резервы»; наверняка опять какой-нибудь евросброд, смазка для штыков, который будет с визгом разбегаться, едва завидев русского солдата с автоматом наперевес. Нормальных солдат у Германии с каждым днем все меньше и меньше, и эта война пожирает их со страшной скоростью.

В связи со всем вышесказанным, находящиеся на вершине смоленского выступа 4-я и 9-я полевые армии, а также 3-я и 4-я танковые, скорее всего, будут полностью окружены и погибнут, как летом погибла 6-я полевая армия Паулюса в Харьковском котле. Теперь видно, что осенние наступления русских были подготовительными, призванными обеспечить удобные плацдармы для зимнего рывка вперед, а настоящая мощь на нас обрушилась лишь сейчас.

С самого рассвета русская авиация бомбит тяжелыми управляемыми бомбами железнодорожные узлы в Смоленске, Орше, Витебске, Могилеве, Борисове и Минске. И если бы эвакуация и была разрешена, то вряд ли она имела бы успех. Войскам пришлось бы выходить из окружения без имущества, тяжелого вооружения, без госпиталей и без запасов, за исключением тех, которые солдаты могут унести на себе или увезти на полковых повозках и автомашинах.

С тех пор как фюрер сменил нам старого доброго христианского бога на новое арийское божество, которое все чаще и чаще зовут херром Тоффелем, положение нашей армии становится все хуже. Обещанной всепобеждающей силы так и не появилось, а вот ненависть местного населения к нашим солдатам уже переходит все границы. Солдаты тоже не остаются в долгу, а потом начинают бояться, что в случае поражения русские солдаты не будут брать их в плен.

Зато, судя по тому, с какой стремительностью русские войска взломали фронт, всепобеждающая сила оказалась на стороне большевиков. Правда, насколько я понимаю, они больше верят в количество крупнокалиберных артиллерийских стволов и плотность панцеров и пехоты на километр фронта прорыва, чем в каких-то там арийских или неарийских божеств. Что ж, это вполне понятная и рациональная вера, не то, что у некоторых… арийцев.

* * *

3 декабря 1942 года, Полдень. 3-й Белорусский фронт, 40 километров севернее Гомеля, поселок Коромка.

Командир танка ИС-1 экспериментальной тяжелой танковой роты мехкорпуса ОСНАЗ генерала Лизюкова старший лейтенант Николай Лебедев (28 лет)

Нашу экспериментальную роту сформировали из лучших экипажей корпуса, и все мы дали подписки о том, что не разгласим особенности конструкции нового секретного тяжелого танка. А разглашать, если бы среди нас и нашелся такой вражина, было что. Если Т-42 все-таки был похож на нормальную «тридцатьчетверку», просто значительно рациональнее скомпонован, то о сходстве ИС-1 и КВ мог говорить только завзятый оптимист. Ничего общего, кроме слов «тяжелый танк», между ними нет. К ИСу с его предельно компактной компоновкой, при которой члены экипажа, кроме заряжающих, почти лежат на своих боевых местах. С заряжающими так вообще ужас – их набирают по конкурсу среди полутораметровых коренастых крепышей. Никто другой не поместится на их месте и не сможет ворочать тяжеленный стомиллиметровый унитар[33]. Зато ИС-1 – самый низкий танк в мире, а значит, самый незаметный. При относительно небольшом весе у него самая толстая лобовая и бортовая броня и минимум уязвимых мест. К тому же широкие гусеницы и мощный двигатель делают его королем проходимости по слабым грунтам среди тяжелых танков. Мощная же стомиллиметровая пушка гарантирует поражение любых бронированных целей, пожалуй, кроме линкора.

Перед началом операции нас предупреждали, что где-то в полосе нашего наступления, во втором эшелоне германских войск, находятся немецкие коллеги на тяжелых танках «Тигр» и Т-IV со специально толстым лобовым бронированием и удлиненной пушкой, рассчитанной под усиленный боеприпас. Оказывается, несколько таких танков попали в руки наших войск во время боев на Украине, и теперь мы могли во всех подробностях изучить сильные и слабые стороны вражеской машины.

Был бы я сейчас на Т-34-76 – дело было бы швах. Пробить броню «Тигра» пушка «тридцатьчетверки» может только в корму или в борт и стреляя почти в упор с трехсот метров. А немцы из своих «ахт-ахтов» прошивают «тридцатьчетверку» уже с полутора километров.

На Т-42 уже немного полегче. «Ахт-ахт» возьмет ее лобовую броню где-то с семисот метров. А с этой дистанции пушка С-53 сама сумеет продырявить тигриную шкуру.

ИС-1 «Тигр» сумеет подбить только метров с трехсот, то есть в упор, а сам может быть подбит с полутора километров при попадании снаряда под прямым углом и с тысячи двухсот метров при попадании снаряда под углом шестьдесят градусов.

Вот такая вот штука. Еще год назад Т-34-76 казалась ужасом немецких танковых войск. А сейчас это устаревший танк, который не способен противостоять новейшим немецким образцам. Кстати, в боевых качествах ИС-1 и его превосходстве над «Тиграми» нам пришлось убедиться уже после нескольких часов наступления. Первыми тревогу забили летуны, расчищавшие нам движение вдоль дороги Гомель-Могилев бомбоштурмовыми ударами. Немецкие танкисты отлично замаскировали свою позицию (при наблюдении с земли она была почти незаметна) но вот рвы, которые проделывает в метровом снегу корпус тяжелого танка, от наблюдения с воздуха скрыть было невозможно. Обнаружив такое подозрительное место, штурмовики сыпанули туда несколько кассет двух с половиной килограммовых кумулятивных и напалмовых бомб и, что самое главное, в кого-то там попали, потому что в небо тут же взвились три чадных столба бензинового дыма, слишком мощных для слабеньких противотанковых зажигательных бомб. К тому же предупреждение о засаде продублировали по радио, а я и мои товарищи не из тех людей, которые игнорируют подобные сообщения.

Остановившись примерно в километре от вражеской засады, мы на выбор обстреляли несколько подозрительных сугробов, которые могли бы быть замаскированными вражескими танками. Попали мы уже с третьего выстрела, да только не в «Тигр», а в «усиленную» четверку, семьдесят миллиметров лобовой брони которой для нашего снаряда не преграда. «Четверка» тут же вспыхнула чадным костром, а остальные немецкие танкисты поняли, что внезапного нападения и расстрела в упор уже не получится. После этого немецкие танки начали потихоньку отползать назад, но тем самым они выдали место засады. Дальше все было соответственно словам «на войне как на войне», и ни одна тварь в том бою от нас живой не ушла.

* * *

5 декабря 1942 года, Полдень. Орша, железнодорожная станция, высота 5000 метров.

Командир 1-го бомбардировочного авикорпуса ОСНАЗ генерал-майор Иван Полбин.

Третий день наша авиация, завоевав безоговорочное господство в воздухе, от рассвета и до заката висит в небе Белоруссии, нанося бомбовые и штурмовые удары по переднему краю и ближним тылам противника, выметая с неба остатки немецкой авиации. Еще вчера мехкорпус Ротмистрова с севера обошел Витебск, а мехкорпус Лизюкова, наступающий с юга, обогнул Могилев. И теперь операция на окружение немецкой группы армий «Центр» вышла на финишную прямую. Расстояние между авангардами корпусов – не более девяноста километров. Немцы пытаются отчаянно противодействовать, но по большей части их усилия пропадают втуне – помимо прочего, еще и потому, что действующая над передним краем наша авиация не дает противнику подготовить позиции, выдавая нашим наступающим войскам места возможных засад.

То, с чем не справляются тяжелая артиллерия и минометы, выполняют пикирующие бомбардировщики, с невиданной точностью сбрасывая на вражеские объекты, в том числе на большие многоамбразурные доты шверпунктов, тяжелые бетонобойные бомбы калибром до двух тонн. На что похож дот с крышей из двухметрового железобетона после попадания в него БтБ-2000? Душераздирающее зрелище – воронка с потрохами наизнанку. Поэтому, как только пехота и танки притормаживают у какого-нибудь вражеского опорного пункта, тут же прилетаем мы и расчищаем дорогу – то бетонобойками, то баком с напалмом, а то и бомбой объемного взрыва. Эту хрень изобрели совсем недавно, и ее можно назвать бетонобойкой наоборот. Дот останется стоять как стоял, в вот все живое внутри ударная волна превращает в мелкий фарш.

Сегодня мой 1-й бомбардировочный авиакорпус ОСНАЗ действует по железнодорожному узлу Орша. Немцы пытаются перебросить резервы для отражения наступления и вывезти на запад материальные ценности. А мы рубим в капусту их транспортные коммуникации, срывая попытки парировать наше наступление. Но и они тоже не так просты, поэтому зениток на крупных станциях натыкано как у ежа иголок. Тут и «ахт-ахты», и скорострельные двухсантиметровые автоматы, предназначенные для отражения налетов пикировщиков.

Но тут имеется одна хитрость. Когда мы на «тушках» большой группой подходим к станции на высоте пять-семь тысяч метров, все внимание германских зенитчиков сосредотачивается на нас. Звукометристы настраивают свои шарманки на гул наших моторов, дальномерщики начинают крутить ручки своих аппаратов, поминутно докладывая угол и дистанцию. По этим данным командиры батарей «ахт-ахтов» на своих ПУАЗО[34] строят схемы заградительного огня, а батареи спаренных и счетверенных двухсантиметровых зениток готовятся встречать нас на выходе из пикирования.

Но мне-то с высоты видно все. Кроме трех полков дивизии пикирующих бомбардировщиков, готовых обрушить смерть на станцию Орша, и прикрывающих нас истребителей, в воздухе находится еще полк моего корпуса, называемый по-разному: истребительным, легкобомбардировочным и бомбоштурмовым. Вооружен он полученными по ленд-лизу бомбардировщиками А-20 «Бостон» в штурмовом варианте несущими 4×23мм пушки «ВЯ-23», плюс 4×7,62 пулемета «шкас», плюс дополнительно 4×250 кг. разовых бомбовых кассет, которые при применении с небольшой высоты создают сплошную полосу поражения шириной двадцать-двадцать пять метров и длиной до двухсот метров. При этом автомат сброса бомб устроен так, что после однократного нажатия кнопки сброса бомбовые кассеты отделяются от держателей последовательно, из-за чего зоны сплошного поражения всех кассет объединяются в одну длинную линию. Самое оно при атаке автотранспортных колонн и железнодорожных станций.

Кроме того, не стоит забывать и о пушечно-пулеметной батарее «Бостона», установленной у него под фюзеляжем. Плотность огня по курсу этой машины так велика, что все, оказывающееся в конусе рассеивания перед этими пушками во время стрельбы, превращается в мелкую труху, за что немцы называют эти самолеты «Большими мясорубками» и боятся их не меньше Ил-2, которые со своими двумя «шкасами» и двумя такими же пушками «ВЯ-23» числятся у них просто как «Мясорубки».

Сегодня «Большие мясорубки» работают с нами в паре. Пока мы, пикирующие бомбардировщики, отвлекаем на себя внимание немецких зенитчиков, эти маленькие толстенькие самолеты выходят в атаку на высоте бреющего полета. В морской авиации такую атаку называют «топмачтовой», то есть на высоте корабельных мачт. Глаза немецких зенитчиков задраны вверх и прикованы к ровным девяткам наших «тушек», наползающих на них с восточного направления. Поэтому атакующие «Бостоны они замечают лишь тогда, когда из-под их крыльев, распуская тормозные парашюты, начинают отделяться первые разовые бомбовые кассеты.

С пяти тысяч метров хорошо видны потянувшиеся за «Бостонами» сплошные полосы разрывов мелких осколочных бомбочек АО-1. Часть кассет снаряжена ампулами с напалмом. Горит эта дрянь долго, жарко, издает удушливый дым и насмерть прилипает ко всему, на что попадет. На станции – только что прибывшие и не успевшие разгрузиться эшелоны с войсками, и несколько «Бостонов» идут вдоль путей, молотя по вагонам из своих пушек. Видно, как во все стороны разбегаются солдаты в странной форме табачного цвета и падают под пушечно-пулеметным огнем.

Теперь немецким зенитчикам – даже тем из них, кто остались в живых – совершенно не до нас. А это значит, что пора сказать свое слово, тем более что моя девятка уже на рубеже входа в пикирование. Врубив сирену, я первый перевалил свой бомбардировщик в пикирование, и под крыльями моей «тушки» запело «мир вашему дому». Три бомбы «пятисотки» на пантографах в бомбоотсеке, три атаки с пикирования, пока крутится наша патентованная «вертушка», и три точечные цели, которые может поразить каждый пикирующий бомбардировщик. Ну, фрицы, мы вас сюда не звали!

* * *

Тогда же и там же, Восточный фронт, станция Орша.

Брайан Андерсен, рядовой Йоркширского королевского стрелкового полка.

Господи, прости нас, грешных, брошенных в этот ад королем Эдуардом VIII! Когда он вернулся на престол, многие из нас радовались, что теперь война закончена, и нам не придется умирать, сражаясь с гуннами на полях Европы. Мир, мир, мир и только мир. Но оказалось, что нас кинуло из огня да в полымя. Дела у гуннов на Восточном фронте шли все хуже и хуже, и в огонь войны сначала попали колониальные части – разные там австралийцы, канадцы и южноафриканцы, оказавшиеся на территории Англии в момент переворота. Потом в дело пошли линейные номерные полки пехоты, и вот теперь дошла очередь и до армейской элиты. Выше только гвардия.

Восточный фронт пожирал наши британские полки один за другим, будто кровожадный идол чистокровных арийцев – свои невинные жертвы. Говорят, во имя этого нового божества эсэсовцы уже резали на алтаре юных британских девушек и молодых женщин… Ведь некому было их защитить, потому что мы, британские мужчины – шотландцы, йоркширцы, мерсийцы, валлийцы – сражались в это время с русскими, которым, говорят, помогает сам дьявол…

Через Германию нас везли как скот, в наглухо закрытых товарных вагонах. Ведь мы считались нечистокровными арийцами, которым запрещено общение с представителями настоящей высшей расы, кроме как по делам службы. Чем дальше на восток шел наш эшелон, тем больше разрушений мы видели на своем пути. Русская дальняя авиация регулярно наносила удары по крупным железнодорожным узлам Германии, но нас Бог миловал, и мы не попали ни под один из этих ужасных налетов.

Чем дальше мы ехали на восток, тем холоднее становилась погода. Уже в Польше вся земля оказалась закрыта снегом, как в какой-нибудь Арктике. Кстати, именно в Варшаве немцы впервые открыли двери наших вагонов, сказав, что земли, заселенные чистокровными арийцами, остались далеко позади, а местное население по своим наследственным качествам – худшее даже среди славян.

Именно там, в Варшаве, мы узнали, что, как и год назад, русские снова начали свое «Великое зимнее наступление», и нас отправляют на фронт, кидая в самое пекло сражения. Что слово «пекло» употребляется не в переносном смысле, мы узнали уже здесь, на станции Орша, где сразу после прибытия на наш эшелон налетели русские самолеты, и с небес нам на головы посыпался град мелких осколочных бомб и дождь из липкого адского зелья, горящего чадным пламенем. Я видел, как заживо сгорали мои товарищи, на которых попала эта мерзкая дрянь, как из вагонов, которые лихо прошивали пушечные очереди русских двухмоторных самолетов, ручьями вытекала человеческая кровь. Я видел, как под адский вой сирен валились с небес в пикировании большие двухмоторные самолеты, и их бомбы вдребезги разносили сооружения станции вместе с пытавшимися там укрыться людьми. От всего этого сознание мое помутилось, и я побежал куда глаза глядят. Немцы поймали меня и за попытку дезертирства приговорили к штрафной роте, где меня цепями приковали к пулемету, чтобы я не убежал. А от нашего полка осталось в живых не более ста человек…

Завтра, когда русские пойдут в атаку, я умру. Но у меня еще есть время проклясть короля Эдуарда и всех тех, кто привел его к власти, бросив наш народ в объятия адептов злобного божества, которые уже почти проиграли эту войну. Будьте вы прокляты и горите в аду, как сгорю в нем я, рядовой Йоркширского полка Брайан Андерсен!

* * *

7 декабря 1942 года, Полдень. Орша, Могилевская улица, мост через Днепр.

Командир танка ИС-1 старший лейтенант Николай Лебедев (28 лет)

Последний короткий и ожесточенный бой – и мы, сминая неорганизованное сопротивление, врываемся в восточную, заречную часть Орши, и там, на мосту через Днепр утыкаемся – нет, не на засаду – а на такую же передовую роту мехкорпуса Ротмистрова, почти одновременно с нами вышедшего к Орше с севера. Правда, это не тяжелая рота, как наша, а на обыкновенных Т-42, но нам все равно: всеобщему восторгу нет предела. Стальные челюсти механизированных корпусов лязгнули, группа армий «Центр», полтора года угрожавшая Москве (это не менее полумиллиона штыков, а реально даже больше), оказалась в окружении. И этот факт вызвал среди нас неистовое ликование. Объятия, стрельба в воздух и прочие атрибуты победы. Лишь один человек на броне моего ИСа непонимающе крутит по сторонам головой, ибо не бельмеса не понимает по-русски. Единственное, что мы поняли из его блекотания, что он не немец, а англичанин Брайан Андерсен (или Андерсон, черт его разберет).

Сегодня утром во время боев за деревню Антоновка, на последнем оборонительном рубеже, наши стрелки из бронедесанта обратили внимание, что один немецкий пулеметчик берет настолько высоко, что никогда не сможет ни в кого попасть. В то же время он вел такую активную стрельбу, что немецкое командование могло пребывать в уверенности, что этот пулеметчик сражается с нами яростно, до последней капли крови и последнего патрона. Сначала никто не понимал, что нашло на того фрица, а потом командир нашего батальона, майор Филатов, решил, что таким образом тот старается показать, что собирается сдаваться в плен. А это было странно, потому что с тех пор, как немцы по приказу Гитлера стали поклоняться Сатане, в плен они сдаваться перестали. Совсем. Наш замполит рассказывал, что их запугивают тем, что теперь их, как слуг Нечистого, наши будут сжигать живьем. Наглая геббельсовская ложь, потому что никого мы живьем не жжем, а уж пленных тем более.

На прорыв – как раз по центру, где располагалось пулеметное гнездо со странным пулеметчиком – направился наш взвод в составе трех ИСов. Конечно, по нам стреляло несколько «колотушек», но броне ИСа их снаряды как слону дробина. У меня в броне башни и лобовом листе уже примерно тридцать или сорок отметин после попаданий бронебойных снарядов различных калибров. Так вот, нагло игнорируя обстрел «колотушек» и время от времени делая «короткие»[35] остановки, наши ИСы доехали до того пулеметного гнезда. После этого позиция оказалась прорванной. Еще два пулемета уничтожило попаданиями осколочных снарядов, выпущенных из танковых пушек, а позиции «колотушек» захватил следовавший за нами бронедесант, ибо без пехотного прикрытия в ближнем бою самая легкая пушка – это ничто.

Тогда-то ребята и извлекли на свет Божий этого самого Брайана Андерсена, умудрившегося заработать колотушек во время чужой драки (сделав это, впрочем, вполне беззлобно). При этом тот все время бормотал нечто вроде «френд, френд», тогда мы думали, что это его имя, и еще «Ингланд». Ну мы не поскупились и нацедили этому Френду Ингланду сто грамм спирта и взяли с собой, ибо был приказ о том, что англичан, буде они добровольно сдадутся в плен, вместо того чтобы отправлять по этапу с конвойной командой, следует передавать в штаб, как потенциальных союзников. Вот так этот самый «френд» в полном изумлении от выжранного спирта и доехал с нами до Орши. И только потом выяснилось, что зовут его не Френд Ингланд, а Брайан Андерсон, а то, что мы первоначально приняли за имя, означало нечто вроде «английский друг».

Но все это было только началом. Войска – как оказавшиеся внутри кольца окружения, так и находящиеся снаружи – будут стремиться к тому, чтобы любой ценой переломить ситуацию и прорвать кольцо. На первых порах это будет делаться с целью разгромить наши ударные группировки и восстановить статус-кво. А потом наступит такое время, когда вражеское командование будет раз за разом приказывать штурмовать кольцо окружения, лишь бы из западни вырвалась хоть какая-то часть их войск. Поэтому после освобождения Орши наш корпус поворачивал фронтом на восток, тесня противника к Смоленску, а танки Ротмистрова разворачивались фронтом в сторону Борисова. Там кровавая драчка была еще впереди, и нам предстояло пережить еще немало веселых минут.

* * *

Тогда же и там же.

Брайан Андерсен, бывший рядовой Йоркширского королевского стрелкового полка.

Когда меня оставили одного, прикованным к пулемету, я решил, что не буду убивать русских. Хватит бессмысленных смертей. Достаточно того, что мои товарищи по полку полегли в бессмысленной бойне за интересы кровавого диктатора гуннов Адольфа, и наших политиканов, которые вдруг решили, что выиграют от смены власти. Поэтому, когда начался бой, я стрелял поверх голов русских солдат – и, как ни странно, время шло, а я тоже оказывался цел и невредим. Потом русские солдаты, тяжело дыша и бряцая снаряжением, спрыгнули в мой окоп; я сел на корточки, прикрыв голову руками, и молился только о том, чтобы меня убили как можно скорее, не доставляя особых мучений. Но меня не стали убивать. Вместо того меня вытащили из окопа и, убедившись, что я англичанин, а не какой-нибудь француз или датчанин, дали хлебнуть настоящего «жидкого огня», от которого в голове у меня зашумело, а ноги стали ватными.

Русские парни, здоровые и крепкие, были одеты в меховые шапки, и белые полушубки, поверх которых были надеты белые же жилеты с карманами, набитыми всякой всячиной – от магазинов к оружию и гранат до личных вещей и запаса консервов. Теперь они уже не казались мне такими исчадиями ада, как об этом нам рассказывали немцы и некоторые наши офицеры. Но где они теперь, те офицеры? Майор Дуэйн Спаркс так и остался в вагоне, который прошила очередями своих пушек русская двухмоторная летающая каракатица («Бостон-ганшип»). Подполковник Теодор Чемберс сгорел заживо, когда рядом с ним разорвалась бомба, наполненная новейшим русским зажигательным гелем. И даже наш лейтенант Роджер Хортон погиб в тот ужасный день, будучи убитым обломком камня, попавшим ему в голову. По крайней мере, после того налета я больше не видел живыми никого из тех офицеров, которые объясняли нам, солдатам-йоркширцам, что мы едем защищать европейскую цивилизацию от диких русских варваров, которые, в отличие от нас, честных англичан, произошли от злых лесных медведей.

Но в тот момент мне было наплевать на медведей; и вообще, Канал мне был по колено. Меня взгромоздили на огромный русский танк – туда, где от его урчащего мотора шло восхитительное тепло – и мы поехали дальше, навстречу моей новой жизни и моей службе королю Георгу. И лишь потом я узнал, что мне (за то, что я стрелял выше голов) дали хлебнуть чистого спирта, даже не разбавив его водой – это был знак большого уважения. Ну нельзя же так – ведь не все люди привычны к таким варварским забавам – пить спирт на морозе; некоторые от этого могут и умереть… Однако я не умер, а даже наоборот, а значит, у меня есть неплохой шанс дожить до конца войны.

* * *

7 декабря 1942 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Госсекретарь Карделл Халл;

Военный министр полковник запаса Генри Стимсон;

Военно-морской министр майор запаса Франклин Нокс;

Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи.

– Джентльмены, – начал президент Рузвельт очередное заседание военного кабинета, – сначала я хотел бы напомнить вам, что сегодня ровно год с того момента, как Японская империя вероломно атаковала Перл-Харбор и наши войска на Филиппинах. Помолимся же за души погибших тогда героев. Не их вина, что они не сумели сделать по врагу ни единого выстрела[36].

В Овальном кабинете наступила мертвая тишина. Рузвельт и его министры молились, едва слышно шепча губами слова заупокойной молитвы. У президента был особый повод попросить прощения у погибших в тот день, потому что именно его политика привела Америку к этой войне, которая была призвана открыть ей путь к рычагам власти над всем миром. Напав на Перл-Харбор и потопив несколько американских кораблей, Японская империя одержала оглушительную тактическую победу, на полгода парализовав американский флот. Но в то же время вместе с американскими линкорами на якорных стоянках японские торпеды поразили политику американского изоляционизма, которая утонула год назад и всплыть которой было больше не суждено. А вот это была стратегическая победа президента Рузвельта. Правда, воспользовались ею уже совсем другие люди.

Закончив молиться, президент окинул взглядом присутствующих и тихим голосом спросил у своего начальника президентского штаба:

– Мистер Лехи, я хотел бы знать – каковы наши успехи в Панаме? Докладывайте.

Тот встал со своего места.