Освободительный поход

Василевский некоторое время подумал, потом твердо произнес:

– Я думаю, что, даже находясь на своей военно-морской колокольне, товарищи Кузнецов и Ларионов остаются правыми на все сто процентов. Если в ходе операции «Нахимов» мы можем обойтись без участия морской авиации, так как поблизости от Босфора и Дарданелл в большом количестве имеются подходящие сухопутные аэродромы, то в дальнейших наступательных операциях на приморском фланге такая роскошь у нас будет под рукой далеко не всегда… Одним словом, если этот эксперимент не выходит за рамки уже существующего авианосца, то я не имею ничего против. Дальнейшие выводы можно сделать только после завершения операции «Нахимов».

– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – а теперь доложите, какова готовность к началу операции у нашего Кавказского фронта?

– Кавказский фронт, – сухо произнес Василевский, – согласно вашему распоряжению, принял генерал армии Апанасенко. А у этого не забалуешь. В настоящий момент, с учетом того, что основные силы противника расположены на Кавказском направлении, в полосе Кавказского фронта сосредоточены большинство наших горнострелковых и горнокавалерийских дивизий, почти все новосформированные горноштурмовые механизированные бригады, а также в составе 5-й воздушной армии один истребительный авиационный корпус и бомбардировочно-штурмовой авиационный корпус усиленного состава. Готовность к наступлению такая же, как на босфорско-дарданельском направлении четвертого января сорок третьего года.

– Это очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин, – что у вас все готово к операции «Нахимов». Теперь дело за дипломатами. Думаю, что ультиматум турецкому правительству будет выдвинут утром первого января.

* * *

28 декабря 1942 года, Утро. Восточный фронт, штаб группы армий «Центр» в Минске.

Командующий ГА «Центр» генерал от инфантерии Готхард Хейнрици.

Ну вот и все. Русские танковые клещи сомкнувшиеся далеко в тылу наших войск, говорят о том, что дни группы армий Центр сочтены, не оставляя никакого шанса на спасение. Когда третьего декабря русские начинали свое наступление с целью перевязать горловину Смоленского мешка, то никто не мог даже догадываться о том, что на самом деле это разыгрывается только первый акт драмы, а на самом деле общий замысел большевистского командования гораздо более масштабен, амбициозен и коварен. Оказалось, что не только в немецкие головы приходят нетривиальные и талантливые мысли, русские генералы тоже способны рождать планы, которые потом будут занесены во все учебники по тактике. Более того, для исполнения этих гениальных планов у русских теперь имеются все необходимые инструменты, и они железной рукой способны добиваться претворения задуманного в жизнь.

Что касается инструментов необходимых генералам для выполнения их гениальных планов, то с недавних пор, а если точнее с весны, в русской армии появились сверхмощные подвижные как капля ртути соединения, вроде наших панцергупп, в которых самоходными на шасси средних и легких панцеров являются даже зенитки и противотанковые пушки. В русской терминологии такие образования называются механизированными корпусами особого назначения и также как и наши панцергруппы они предназначены для нанесения рассекающих ударов на всю глубину боевых порядков противника, рассечения его стратегических коммуникаций, выхода в глубокий тыл с окружением больших масс вражеских войск и достижения решающей победы в сражении.

Первым из особых механизированных корпусов, который сокрушил под Брянском вторую панцерармию, был корпус Крымского Мясника, который с тех пор получил второе прозвище Вестник Смерти. Потом, полтора месяца спустя два таких корпуса, соединение Вестника и еще одно похожее на него как две капли воды, нанесли глубокие удары с фланга группы армий «Юг» отправили в сортир «гениальный» план «Блау». Это каким же изумительным кретином надо было оказаться, чтобы поверить большевистской дезинформации, о том что механизированный корпус Вестника, который и добился для большевиков решающей победы в Брянской операции, был выведен с такого удобного Брянского выступа и отправлен путешествовать в южные степи? В результате последующих событий стопроцентные доказательства большевистской глупости обернулись стопроцентной липой, «Вестник», как оказалось, никуда не ушел, а только затаился в непролазных русских лесах. И даже более того, оказалось, что у него появился напарник, по повадкам похожий на Вестника будто брат близнец. До недавнего времени во всех русских наступлениях лета и осени эти действовали парой, где один там и другой, каждый раз с завидным постоянством добиваясь оглушительного успеха.

Так вот, до двадцатого декабря, когда русские начали свое второе, то самое массированное наступление на наших дальних флангах, мы думали, что в составе большевистских армий, имеются только два таких особых механизированных корпуса, но тут выяснилось, что их не два и даже не четыре, а целых шесть. Наверное, большевистский вождь научился доставать свои особые корпуса как фокусник кроликов из шляпы или они у него сами размножаются как эти кролики, но в любом случае в самый разгар ожесточенной битвы под Оршей, когда нагнанный отовсюду евросброд даже не пробивал, а продавливал своей массой коридор к окруженным войскам глубокие прорывы большевиков на флангах стали для нас настоящей катастрофой.

Первая русская группировка, ударившая в Прибалтике и совершенно сокрушившая группу армий «Север», имела в своем составе два таких корпуса. Столько же их было в составе русского фронта разгромившего сводную армейскую группу «Люблин» и ударившего нам в тыл через южную Польшу. В том числе с юга ударил и корпус Вестника, а это значит, что все это время под Оршей мы воевали не с ним самим, а с его не самыми способными учениками. Его самые способные ученики взяли нас в клещи со стороны Прибалтики и вот теперь, тот корпус, что взял Вильно, дождавшись подхода своей пехоты, двинулся с севера на Минск. Еще один, большевистский особый корпус тот, что еще неделю назад взял Брест, наступает на нас с запада по тем же дорогам, по которым полтора года назад шел на восток Быстроходный Гейнц. С юга на Минск, медленнее подвижных соединений, но также неудержимо, наступает большевистская кавалерия и пехота, прорвавшаяся через непролазные болота, а прямо тут, на занятой нашими войсками территории подняли голову местные бандиты, понявшие, что охранным войскам и айнзацгруппам стало совсем не до них.

На удивление все происходит почти точно также как и тогда, только стороны поменялись местами. Большевики наступают на нас по всем направлениям, а мы способны только беспорядочно отбиваться и звать на помощь. Но помощи не будет, это я знаю точно. У Германии больше нет резервов, из которых можно было бы создать еще одну деблокирующую группировку. Поэтому для того чтобы продлить агонию того, что уже умерло, погибнуть в безнадежном бою, сражаясь в этих заснеженных лесах, должны будем мы все. Теперь я вижу, что Германия умерла, даже еще не потерпев поражение в войне. Гитлер совершенно открыто отдал мою родину Сатане и тот пожирает ее изнутри. Пока мы тут, истекая кровью, сражаемся с большевиками, там дома, жрецы темного культа отправляют на жертвенные алтари наших женщин и детей.

Пусть газеты пишут о том, что эта мера касается только расово неполноценных и разных калек, но я то знаю, что это абсолютный бред. Никакие легионы сатаны к нам на помощь не придут, потому что нечистый никогда не жалел жизней своих адептов. Во все времена и во всех странах всегда имелись дураки, готовые побежать за призраком власти и богатства, как голодный осел бежит за привязанной на веревочке морковкой. Просто в одних странах таких ослов было больше, в других меньше, а Германия, жаждавшая реванша за поражение в прошлой Великой Войне[39], поросла ослиными ушами почти поголовно. Каюсь, сам дурак, потому что был таким же ослом как и все прочие, пел осанну гению великого фюрера, потому что хотел смыть позор поражения кровью французских, британских и русских солдат.

И вот теперь пришел час расплаты. Большая часть подчиненных мне войск сосредоточена в районе бывшей линии фронта, которая не имеет уже совершенно никакого значения. При этом, основные запасы группы армий находятся в Минске, в котором очень мало войск, зато есть враждебное население. О и это не самая большая беда, если учесть, что сюда с севера движутся большевистские панцеры. И нет никакой возможности ни вывезти эти запасы ближе к войскам, ни оттянуть войска к Минску. Они просто не успеют отступить, двигаясь в порядке, потому что в таком случае большевистские панцеры окажутся в Минске быстрее немецких солдат и они не могут двигаться быстрее, бросая свое тяжелое вооружение и все имеющиеся запасы, потому что этот путь превратит дисциплинированные части в неуправляемую банду. В крайнем случае, если часть сохраниться как боевая единица, во время экстренного марша ей придется бросить значительную часть транспорта и тяжелого вооружения и когда она уставшая придет в Минск с тем, что можно было увезти на санях и унести на руках, то не сможет противостоять прекрасно вооруженному и оснащенному противнику.

К тому же вестник Смерти, чей корпус взял Белосток, через который проходят важнейшие линии связи, прислал мне телеграмму с лаконичным ультиматумом: «Сдавайся или умри». Да, мне крайне противно воевать на стороне Сатаны, но в руках у его адептов остались моя жена и дочь. После того как мой сын Хармут погиб этим летом, сражаясь против большевиков, Гертруда и Гизела, это все что у меня осталось в этой жизни. Если я капитулирую, то черные жрецы, скорее всего, сразу же бросят их обеих, как расово неполноценных[40] на жертвенный алтарь их злобного божка. Нет, мы будем сражаться и умирать, и да помогут нам при этом все демоны ада. Пусть я умру, но мои жена и дочь при этом будут жить.

* * *

30 декабря 1942 года, Оккупированная немецкими войсками Белоруссия, г. Минск.

После того как мехкорпуса ОСНАЗ захлопнули мышеловку и советские войска, наступая со всех сторон, принялись теснить немецких захватчиков, территория, занятая войсками группы армий «Центр», стала сжиматься подобно шагреневой коже. Все это случилось настолько стремительно и внезапно, что в Белоруссии вообще и в Минске частности отрезанными от всякой возможности спасения оказались несколько тысяч отборных негодяев, руки которых были по локоть измазаны в крови мирного советского населения. В первую очередь, это были руководители оккупационного репрессивного аппарата, а также исполнители их преступных приказов – для них попадание в руки советских властей означало верную смерть.

Кроме всего прочего, с внедрением Гитлером в оборот истинно арийского божества эти нелюди искренне уверовали в этот человеконенавистнический культ и стали вернейшими адептами повелителя зла. Возглавляли список командир полиции безопасности и СД в Белоруссии, командир айнзатцкоманды-2 оберштурмбаннфюрер СС Эдуард Штраух, а также его подчиненный, начальник всего белорусского гестапо, оберштурмфюрер СС Георг Хойзер, по совместительству отвечавший за функционирования минского лагеря смерти «Малый Тростенец». Именно с этими двумя особо жаждали познакомиться сотрудники управления «С» НКВД СССР, в просторечии называемого «инквизицией», а также члены Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков.

Но смешно было бы говорить, что эти двое нацистских преступников в одиночку могли уничтожить несколько сотен тысяч населения Белоруссии, в том числе почти всех евреев, оставшихся на оккупированной территории. Тут надо сказать, что белорусское население поддерживало в основном партизан, и в подразделения вспомогательной полиции из белорусов записывались только полные отщепенцы. Поэтому нацистам помогали в основном представители маленьких, но гордых прибалтийских народов: 3-й и 12-й литовские 266-й литера «Е» и 24-й латышские полицейские батальоны, латышская добровольческая рота, а также сформированными на Украине (в Галиции) батальоны вспомогательной полиции: 101-й, 102-й, 109-й, 115-й, 118-й, 136-й, 137-й и 201-й. Так, например, в нашем прошлом Хатынь сожгли не немцы, как было принято считать, а как раз бандеровские каратели из 118-го украинского батальона вспомогательной полиции.

И вот теперь эти нелюди, уже почувствовавшие прикосновение пеньковых петель к своим шеям, окончательно взбесились и решили уничтожить Минск со всем его населением. Город планировалось сжечь, а людей принести в жертву злобному арийскому божеству. Правда, по данным радиоразведки, первоначальный приказ на проведение операции «Врата Ниффельхайма» поступил из штаб-квартиры Гитлера в Бергхофе (Адик удрал из Вольфшанце, как только на подступах к Восточной Пруссии замаячили танки мехкорпуса Рыбалко). Но все равно получить преступный приказ и выполнить его (тем более выполнить с радостью и энтузиазмом) – это, как говорится, две большие разницы. Останавливать этих деятелей было некому. Генерал Готхард Хайнрици вместе со своим штабом выехал в район Борисова, поближе к вверенным войскам, которые, стараясь сохранять идеальный порядок, медленно отступали от Орши и Могилева в направлении Минска, так что он никак не мог воспрепятствовать задуманному злодеянию[41].

Но даже если бы генерал Ханрици был в Минске и попробовал вмешаться, вряд ли у него что-нибудь получилось. Дело в том, что в самом городе подчиненных ему частей имелось немного: комендатура да зенитчики на железнодорожной станции; зато разного рода карательных, охранных и полицейских частей присутствовало в несколько раз больше. С одной стороны, все эти полицаи и каратели могли воевать исключительно против безоружного мирного населения, с другой стороны, зенитчики и немецкие комендачи тоже далеко не асы уличных боев. К тому же, вряд ли солдаты вермахта изъявили бы желание защищать население Минска от карателей, выполняющих приказ самого фюрера. Вот так сложились условия, которые сделали возможным злодеяние, в сравнении с которым померкла печально известная в нашем мире Хатынь, так же как меркнет солнце при вспышке ядерного взрыва.

Все началось рано утром, когда по всему городу людей начали выгонять из домов и, как скот, сгонять в сторону площадей, скверов или перекрестков крупных улиц, где уже высились походные алтари и черные жрецы с помощниками ждали своих жертв. Сразу, как только очередной дом бывал очищен от жителей, его поджигали специальные факельные команды с огнеметами. И вот, когда возле алтарей появились первые жертвы, которых ударами прикладов в спину подгоняли бандеровские каратели, невинная кровь во славу арийского бога рекой потекла по минским мостовым. Черная пелена инферно настолько сгустилась над обреченным городом, что стала ощущаться почти на физическом уровне.

В отдельных местах города карателям дали отпор вооруженные подпольщики, понявшие, что пришел последний час; там вспыхивали спорадические ожесточенные перестрелки. Те члены подпольных организаций, у которых было оружие, старались подороже продать свою жизнь. И в то же время радиоэфир тревожил прерывистый писк морзянки… Радисты подпольных групп взывали к советскому командованию о помощи. Уже через полчаса после расшифровки Центром первого донесения бумага с его содержанием легла на стол к Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко, совмещавшему должности первого секретаря ЦК КП Белоруссии и начальника центрального штаба партизанского движения, который, не медля ни минуты, доложил обстановку разбуженному в неурочно ранний час Верховному Главнокомандующему. Ругнувшись по-грузински (что являлось признаком крайнего волнения), Верховный приказал Пономаренко поднимать окрестные партизанские отряды и двигать их на Минск, после чего принялся звонить по ВЧ в Генштаб Василевскому, на Первый Украинский фронт Жукову, на Первый Белорусский фронт Горбатову и на Второй Прибалтийский фронт Толбухину с приказом сделать все возможное и невозможное, чтобы сохранить жизни минчан и предотвратить разрушение города.

Передовые части особого мехкорпуса Лелюшенко (Второй Прибалтийский фронт) на тот момент находились в шестидесяти километрах от минских окраин, у деревни Догулевщина. Еще дальше от Минска были соединения Первого Украинского фронта. Лыжные батальоны стрелковых дивизий 21-й армии, наступавшие на Минск с юга, только подходили к Слуцку, а это более ста километров. Передовые подразделения мехкорпуса Катукова в ночь с двадцать девятого на тридцатое с налету захватили Барановичи и находились от Минска на расстоянии в сто сорок километров. А правофланговая 40-я армия вела бои на подступах к Бобруйску, и ее от столицы советской Белоруссии отделяло сто пятьдесят километров. Причем продвигаться им требовалось не в оперативной пустоте, а преодолевая ожесточенное сопротивление медленно отступающих частей заново сформированной после летнего разгрома 2-й армии вермахта. Но дальше всего от Минска находились части Первого Белорусского фронта, в непрерывных боях теснящие на запад от Орши и Могилева основную группировку гитлеровцев, так называемую армейскую группу «фон Фитингхоф»[42].

Таким образом, ни одна советская сухопутная группировка не успевала к Минску в приемлемые сроки. Даже танкистам Лелюшенко требовалось не меньше суток, чтобы войти в столицу Белоруссии с севера. Оставалась только авиация – для нее уж Минск с окрестностями находился в шаговой доступности. Помимо воздушных армий, штатно входящих в состав фронтов, в полосе операции «Багратион-2» действовали три авиакорпуса Особого Назначения предназначенных для поддержки операций мехкорпусов ОСНАЗ. Авиакорпус Савицкого сопровождал действия соединений Бережного и Катукова, авиакорпус Руденко – Лизюкова и Ротмистрова и недавно сформированный особый авиакорпус Худякова – мехкорпуса Рыбалко и Лелюшенко.

Но авиация – это не танки и тем более не пехота. Не в ее власти спасти обреченных на смерть, она способна только наказать их убийц, а также дезорганизовать процесс жертвоприношения, чтобы дать возможность спастись как можно большему количеству минчан. Ну а то, что какое-то число гражданских обязательно погибнет от выпущенных советскими самолетами пуль и снарядов, считалось неизбежным злом, потому что иначе погибнуть должны будут все жители Минска. Конечно, еще оставалась возможность выбросить на город десант из заново сформированных 1-й и 2-й воздушно-десантных бригад ОСНАЗ, но такое решение сочли нецелесообразным. Пока десантников перебросят на аэродромы с полигонов под Горьким (на которых они заканчивали обучение), пока для операции выделят транспортный авиапарк, пока долетят и заправятся на аэродроме подскока… одним словом, танкистам Лелюшенко суждено было успеть раньше, особенно если их продвижению будет способствовать максимальная воздушная поддержка.

Первые плотные группы советских самолетов появились над Минском за час до полудня. В ударе по городу участвовали истребители Як-3 и Ла-5ФН, а также штурмовики «Бостон-ганшип» и Ил-2. Немецкой авиации, способной подняться им навстречу, уже не существовало в природе; поэтому, развернувшись как на параде, советские самолеты преступили к штурмовке наземных целей. Бронированные Ил-2 пушками и реактивными снарядами давили германскую зенитную артиллерию, а ленд-лизовские «Бостон-ганшипы» группами атаковали алтари, возле которых совершались мерзкие ритуалы жертвоприношения. На долю истребителей Як-3 и Ла-5ФН на этом кровавом карнавале оставалась свободная охота за автомашинами и группами солдат в немецкой военной форме. В это же время бомбардировщики, которых в Минск не пустили (ибо нечего им там делать), наносили бомбовые удары по немецким заслонам, преграждающим путь к Минску танкистам генерала Лелюшенко.

Именно «Бостон-ганшипы» разорвали черную пелену сгустившегося инферно багровыми вспышками благородной ярости. Выцелив с высоты перекрестки улиц или площади, посреди которых возвышались черные алтари с громоздящимися вокруг грудами мертвых тел и толпами согнанного на бойню народа, они переходили в пологое пикирование. Пилот ловил в перекрестье прицела алтарь и окруживших его нелюдей в черных балахонах, после чего, откинув с гашетки предохранительную скобу, в течение четырех-пяти секунд выплескивал на это средоточие ужаса ярость огня из четырех авиационных пушек ВЯ и четырех скорострельных пулеметов ШКАС. В огненной сарабанде разрывов исчезал и алтарь, и жрецы и ближайшие, уже приготовленные к убийству, жертвы. Или «Яшка», скользящий на бреющем полете над крышами домов, полоснет короткой очередью по цепочке одетых в немецкую форму полицаев, конвоирующих очередную порцию будущих жертв. Конечно, раненые и убитые от этой очереди будут с обеих сторон, но зато выжившие минчане получат шанс напасть на своих охранников или хотя бы разбежаться, и, пусть и ненадолго, добыть себе свободу.[43]

И так продолжалось час, и два и три. Дым горящих домов, подожженных факельными командами, смешивался с тяжелым чадом от пылающих автомобилей и бронетранспортеров (ибо транспорт – это крупная, легко поражаема и неповоротливая цель, не то что танки). Не успевали улететь самолеты одного авиакорпуса, как им на смену заступали их товарищи. Уже через час такой атаки всякие организованные жертвоприношения прекратились, алтари превратились в груды обломков, а жрецы и их помощники по большей части оказались уничтожены. Еще через два часа в заваленном трупами и прокопченном городе, казалось, не было уже никакой власти, потому что люди в немецкой военной форме боялись высунуть нос на улицу. А еще через такое же время, за полчаса до заката, на окраины Минска со стороны Заславля ворвались БМП передовых частей механизированного корпуса генерала Лелюшенко, которые принялись вытеснять деморализованного противника в общем направлении на юго-восток. Дальнейшие боевые действия происходили ночью, из-за чего они были несколько беспорядочными и сумбурными, что позволило некоторому числу полицаев и их немецких кураторов ускользнуть из черты города в надежде лесами пробраться на запад – так же, как полтора года назад лесами группами и поодиночке выходили из окружения советские бойцы и командиры.

* * *

31 декабря 1942 года. 13:45. Москва. Кунцево, Ближняя дача Сталина, кабинет Верховного Главнокомандующего.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин;

Генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Майор госбезопасности Георгий Григорьевич Карпов;

Местоблюститель патриаршего престола митрополит московский Сергий (Страгородский);

Митрополит ленинградский Алексий (Симанский);

Митрополит Киевский и Галицкий, экзарх Украины Николай (Ярушевич);

Специальные консультанты Верховного главнокомандующего:

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Нина Викторовна Антонова;

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович.

Ох уж эти последние часы перед наступающим Новым Годом… В мирные довоенные и особенно послевоенные годы в эти самые последние часы старого года советские люди лихорадочно метались по магазинам, кулинариям, гастрономам и универсамам, скупая все необходимое для праздничного стола. Обычно это были последние приготовления к тому моменту, когда все советские граждане, от мала до велика, под бой кремлевских курантов поднимут бокалы с шампанским за очередной новый год. Они верили в то, что с каждым таким новым годом жить становилось лучше, жить становилось веселее.

Так было и так еще будет; пока же воюющая страна с оптимизмом встречала грядущий сорок третий год, надеясь, что он станет годом окончательной победы на немецко-фашистскими захватчиками, тем более что сегодня в полдень, будто специально к празднику, по советскому радио прозвучала сводка Совинформбюро, в которой сообщалось о выходе частей «н-ского» механизированного корпуса особого назначения на северную окраину города Минска, а также об освобождении от захватчиков советских городов: Барановичи, Слоним, Лида, Слуцк и Бобруйск. Правда, кое о чем сводка умолчала, ибо то, что оккупанты творили в Минске в самый канун его освобождения, не укладывались ни в одну нормальную голову.

Совместная следственная группа НКВД и ЧГК[44] только приступила к работе, но уже было ясно, что за полтора года оккупации от двухсот пятидесяти тысяч минчан в живых осталось не более ста тысяч, считая и тех, кто успел эвакуироваться или ушел в партизаны. Из ста тысяч евреев, согнанных в минское гетто из Минска и его окрестностей, а также завезенных из Европы, уцелели не более пяти тысяч. Горы трупов, в основном женщин и детей, на улицах белорусской столицы взывали к отмщению, поэтому бронедесантники мехкорпуса Лелюшенко, несмотря на крепкие нервы и привычку к реалиям войны, пленных в эту ночь старались не брать, не делая различия между карателями и «честными» солдатами вермахта и люфтваффе. Утром, когда взошло солнце, город был уже в советских руках, и только тогда стал понятен истинный масштаб величайшего злодеяния со времен резни армян и малоазийских греков в Османской империи и демократической Турецкой республике при Ататюрке[45].

С сегодняшними посетителями Верховный Главнокомандующий собирался обсудить, помимо прочего, и произошедшее в Минске, но эта встреча планировалась уже давно, а еще двое суток назад никто и не догадывался, что гитлеровцы решатся на злодейство такого масштаба. Первоначально основной темой встречи советского Вождя с церковными иерархами были последние рабочие консультации перед созывом первого после Революции Архиерейского собора Русской православной церкви, перед которым стояла задача избрать Патриарха и образовать Священный Синод. В связи с минскими событиями состав участников расширился, ибо при обсуждении рабочих вопросов церковного строительства в СССР Сталин не нуждался в присутствии Берии, Антоновой и Османова, а вот обсуждение минской трагедии требовало гораздо более широкого круга участников.

Приглашенные расселись вдоль рабочего стола: архиереи с одной стороны, товарищи Берия и Карпов, а также консультанты из будущего, с другой. Последним на свое место сел мрачный на вид Сталин; он внимательно оглядел присутствующих и, снова поднявшись на ноги, произнес:

– Итак, товарищи, в первую очередь считаю необходимым встать и минутой молчания почтить память невинных жертв ужасной минской резни, устроенной вчера германскими нацистами. По имеющимся у нас сведениям, к моменту освобождения улицы города были буквально завалены мертвыми телами мирных советских граждан.

Услышав эти слова, присутствующие в кабинете тут же встали. По лицам их было видно, что, кроме Вождя, о произошедшем в Минске известно только Лаврентию Берия и консультантам из будущего (им это полагалось по должности и месту службы). Зато Карпов, которого прочили в кураторы Русской Православной церкви, а также все три митрополита были ошарашены словами Сталина – так же, как после официального объявления, сделанного голосом Левитана, будет ошарашена вся советская страна. Следующая минута прошла в молчании, только священнослужители, перебирая четки и беззвучно шевеля губами, молились за души погибших в результате злодеяния.

Когда минута истекла и все сели на места, Верховный огладил свои усы и хмуро произнес:

– Когда все это началось, наши войска находились от Минска на расстоянии одного суточного перехода. В результате экстраординарных мер нам удалось дезорганизовать действия врага, ускорить наступление и, досрочно освободив город, спасти значительную часть жителей Минска от истребления. Пусть те, кто это устроил, не надеются, что мы что-то забудем или что-то им простим. Надо будет – и под землей найдем, и на другом конце планеты достанем.

– Товарищ Сталин, – озабоченно произнесла Нина Викторовна Антонова, – в последнее время наш наркомат приложил значительные силы по формированию из пленных немцев будущего костяка движения «Свободная Германия», представители которого должны были помочь нам освободить свой народ от нацистской чумы. Теперь эти труды могут пойти прахом, потому что после такого злодейства наш народ возненавидит не только нацистов, но и немцев вообще.

– Думаю, – возразил Берия, сверкнув стеклышками, – что вы, дорогая Нина Викторовна, напрасно беспокоитесь по этому вопросу. В вашем прошлом немецко-фашистские оккупанты тоже совершили множество ужасных преступлений против мирного населения – и никто немецкий народ не возненавидел. Наоборот, когда Красная Армия вошла в Германию, советские солдаты кормили немецких женщин и детей из своих полевых кухонь.

– Тут, Лаврентий Павлович, вопрос в другом, – покачала головой Антонова, – народ наш незлопамятен и жалостлив ко всем, кому пришлось еще хуже, чем ему. В нашем прошлом немцы были второй нацией в Европе по количеству погибших во второй мировой войне после советского народа, а по количеству потерь в процентах по отношению к довоенному населению Германия даже выходила на первое место. При этом постоянные бомбардировки британской и американской авиации превратили большинство немецких городов в груды битого кирпича. Вступив в ТАКУЮ Германию, наши солдаты совершенно естественным образом начинали жалеть местное население, невольно забывая о том, какие бесчеловечные преступления совершали на советской территории мужья, отцы и братья этих несчастных женщин и детей.

Товарищ Антонова вздохнула, обвела взглядом присутствующих и продолжила:

– Но в данном случае картина иная. Во-первых – в нашем прошлом не было таких ярких и масштабных разовых преступлений, как то, что произошло в Минске. Во-вторых – о вступлении в Германию речи пока не идет. Наши солдаты на фронте имеют дело с вполне живыми и здоровыми солдатами и офицерами вермахта и ваффен СС, которые не вызывают у них никакой жалости (скорее, лютую ненависть), а вчерашние события только усилят это чувство. Боюсь, что в крайнем случае наши войска, исходя из логики «хороший ариец – мертвый ариец», просто перестанут брать пленных. В двойном котле под Смоленском и Минском сидят как минимум триста тысяч немцев и прочих европейцев. Еще до миллиона немецких солдат и офицеров находятся у нас в плену, и к ним можно добавить несколько миллионов советских немцев, которые в настоящий момент из-за своего происхождения поражены в гражданских правах. Исходя из древних понятий о кровной мести, коллективной ответственности и принципе талиона, мы вполне можем отдать приказ уничтожить этих людей, которые находятся в нашей власти – всех, до последнего человека – чтобы другим было неповадно убивать наших граждан. Но, несмотря на то, что это насытило бы жажду мести нашего народа, подобные деяния – совсем не наш метод. Один раз начав карать без разбора и правых и виноватых, потом будет трудно остановиться, чтобы проявить милосердие хотя бы к тем, кто не причастен ни к каким серьезным преступлениям.

Отпив глоток воды из стакана, что стоял перед ней, Антонова продолжила говорить:

– В отличие от осатаневшей от страха возмездия верхушки Третьего Рейха, которой уже все равно (в любом случае подыхать), у нашей страны есть будущее, и мы должны особо тщательно выбирать методы действия, а потому мы считаем, что необходимо предпринять меры, которые ослабили бы ярость наших людей по отношению к немцам вообще, сохранив безусловно враждебное отношение масс только для нацистской верхушки и тех представителей немецкого народа, которые по доброй воле встали на сторону зла.

Митрополит Сергий внимательно посмотрел на сидевшую прямо напротив него Антонову, особенно задержавшись взглядом на трех эмалевых ромбах рубинового цвета в петлицах ее френча.

– Весьма человеколюбивое и вполне христианское суждение, – осторожно вымолвил он после некоторой паузы, – особенно для человека в высоком звании, служащего по столь ужасному ведомству как ваше. Только я совсем не понял, о какой вашей отдельной истории тут шла речь, в ходе которой русские солдаты один раз уже вступали на территорию Германии?

После этого вопроса Берия и Сталин переглянулись, и Вождь утвердительно кивнул, будто говоря: «Давай, Лаврентий, ты эту кашу заварил, тебе и объясняться…»

– Значит так, граждане епископы, – сверкнул Берия стеклышками своих пенсне, – ответ на заданный вами вопрос, если он вольно или невольно будет разглашен среди непосвященных в эту тайну государственной важности, тянет как минимум на высшую меру социальной защиты, а как максимум – на проклятие души и вечные муки. Только вам теперь решать, хотите вы услышать правдивый ответ или предпочтете остаться в блаженном неведении…

Теперь очередь вопросительно переглядываться была уже за митрополитами. Сегодня у них явно был один из тех дней, которые запоминаются до конца жизни, неважно, коротким будет ее остаток или длинным.

– Да, гражданин генеральный комиссар госбезопасности, – ответил за всех митрополит Ленинградский Алексий, – мы готовы выслушать тайну и хранить ее до самой могилы.

– Тогда слушайте, граждане митрополиты, – кивнул Берия, – год назад, вечером четвертого января сего года, на траверзе Евпатории появилось сводная корабельная эскадра из две тысячи двенадцатого года с десантными подразделениями на борту, и с этого момента НАША история все сильнее и сильнее стала отличаться от той истории. Это выглядело так, будто на уже готовой железной дороге кто-то установил стрелку, от которой в неизвестность уходит совершенно новый путь. Товарищи Антонова и Османов как раз с той эскадры, и со своим иновременным опытом в случае необходимости помогают нам разобраться с особо сложными вопросами. Еще из пяти тысяч человек потомков большинство воюет на фронтах в элитном механизированном ОСНАЗе, другие учат наших людей различным премудростям, а также работают в научных лабораториях и конструкторских бюро. Одним словом, все они выполняют наказ того, кто переместил их сюда, а наказал он им только одно – поступать по совести.

– Да, – сказала Антонова, – мы все совершенно отчетливо слышали этот голос, который назвал место и время, в которое он нас переместил и призвал нас поступать только по совести и никак иначе. А когда твоя страна ведет смертельный бой за свое выживание, поступить по совести – это значит встать в общий строй всех, кто сражается за Родину.

Неожиданно для присутствующих майор Османов вдруг сказал:

– И так же, как для пророка Исы не было ни эллина, ни иудея, так для Всевышнего не существует православных, католиков, мусульман и индуистов. Есть те, кто поступает по его заповедям и те, кто отвергает их, называя себя богоизбранным народом, расой господ или исключительной нацией.

– Да, это так, – подтвердил Верховный Главнокомандующий, – вы можете верить в это, можете не верить, но перед вами сидят два человека, которые являются материальным подтверждением того, что тот, кому вы молитесь каждый день, вполне материален и в случае необходимости, бывает, даже вмешивается в нашу человеческую историю, желая сделать ее лучше…

После этих слов Вождя в кабинете наступила напряженная тишина. Майор Османов только что назвал того, кто устроил перенос эскадры Всевышним, а Сталин не только не поправил этого человека из будущего, но еще и упомянул о Боге как о материальной силе, которая вмешивается в людскую историю. Впрочем, прямо сейчас этот разговор продолжения не имел, оно, это продолжение, было отложено на будущее. Сейчас предстояло решить насущные вопросы взаимодействия православной церкви со светским советским государством в мире, где добро и зло обрели вполне конкретные очертания, материализовавшись в двух полярных политических системах, вступивших между собой в смертельное противоборство.

– Товарищ Антонова, – сказал Вождь, когда тишина в кабинете сгустилась и стала почти материальной, – мы думаем, что вы были правы, говоря, что безудержную ярость нашего народа надо ограничить теми, кто организовывал и совершал преступления против советских граждан, а также теми, кто до последнего будет упорствовать, отказываясь бросать оружие. Что касается немецких женщин и детей, то могу сказать, что мы никогда не будем воевать с безоружными людьми и уподобляться одичавшим и потерявшим человеческий облик убийцам и людоедам из германского СС, обратившихся за помощью к врагу рода человеческого. Лаврентий, будь добр, организуй от немецких пленных несколько выступлений по советскому радио с осуждением преступлений гитлеровского нацизма-сатанизма. Постарайся подобрать тех, что по-русски лопочет более-менее понятно, и пусть выступят. И в конце обязательно необходимо добавить, что Красная армия идет в Германию не уничтожать немецкий народ, а лечить его от стыдной болезни гитлеризма, в которую вылилась немецкая жажда реванша любой ценой.

Антонова кивнула в ответ на эти слова и добавила:

– Еще надо будет сказать, что любая теория расового и национального превосходства по определению является первым шагом к сатанизму. В то время как Христос и революционные классики обращались к людям без различия их национальности, их оппоненты, которые служат отцу Лжи, обязательно будут считать, что только их народ достоин господствовать над родом человечеством, а все остальные должны быть прахом под их ногами. Еще надо сказать о том, что раз за разом поклонники подобных идей пытаются завоевать мир, и что каждый раз их попытки обращаются в прах. Мы же ничего не завоевываем, мы просто боремся за то, чтобы все люди на земле могли обрести достойные условия для жизни.

– И это тоже верно, Лаврентий, – согласился Вождь, – и вообще, формирование этой самой «Свободной Германии» по возможности необходимо ускорить. В этом деле тебе в помощь недавняя энциклика Папы Римского, который призывает всех честных католиков, выступающих против Сатаны, сотрудничать с русскими коммунистами. Не все же немцы предались Нечистому, должны же среди них остаться искренне верующие, для которых спасение души важнее гитлеровских идей расового превосходства и даже идей национального реванша за поражение в предыдущей Войне. И во главе этой организации надо ставить не нашего коммуниста из Коминтерна, а кого-то, кто авторитетен для большинства немцев и при этом не является поклонником гитлеровских человеконенавистнических идей.

– Товарищ Антонова, – ответил Берия, протирая стеклышки пенсне, – уже почти полностью разагитировала генерала Роммеля, так что тот готов перейти на нашу сторону.

– Да, товарищ Сталин, – подтвердила Антонова, – Эрвин Роммель – немецкий патриот, лихой командир и талантливый генерал, но он отнюдь не нацист и тем более не сатанист.

– Ну хорошо, товарищи, Роммель так Роммель, – кивнул Вождь и перевел взгляд на митрополита Сергия, – а теперь давайте поговорим с гражданами епископами о том, каково будет место Русской православной церкви в Советском Союзе в структуре советского общества… Конечно, мы ценим то, что с первых же часов вражеского вторжения на территорию СССР Русская Православная Церковь оказала Советскому государству моральную поддержку, призвав верующих дать отпор напавшему на нас жестокому врагу. Разумеется, это не повод для того, чтобы опять, как это было до Революции, превращать церковь в одно из многочисленных министерств, но и оставлять ее сирой и гонимой тоже не гоже.

Верховный сделал паузу, чтобы сидящие перед ним осознали сказанное, после чего продолжил:

– Истина находится где-то посреди этих двух крайностей, и теперь, после многих лет, когда церковь и советское государство находились как бы в состоянии войны, становится важным найти для них наилучшую форму сосуществования в структуре советского общества. Причем речь идет не только о русской православной церкви и даже не только о ее других христианских церквях-сестрах. Принцип взаимодействия с государством должен быть одинаков для всех конфессий, традиционных для народов СССР. Необходимо сделать так, чтобы любая разрешенная религиозная организация не была чужеродным элементом в советском обществе и не вносила в него социального диссонанса. Тема, как говорил Владимир Ильич, архиважная и архинужная, особенно в тот момент, когда наш враг открыто устраивает черные мессы и творит массовые человеческие жертвоприношения.

– Гитлер не только ваш враг, – произнес в ответ митрополит Сергий, – он враг всего рода человеческого, человекоубивец и слуга Сатаны. На всех, кто хоть чем-нибудь помогает этому исчадию ада, наложена вечная анафема.

– Анафема это хорошо, – согласился Сталин, – особенно если она коснется тех священников и архиереев, которые полтора года назад встречали немецкие войска хлебом-солью, а теперь, убоявшись возмездия, убегают вместе с ними на запад. Учтите, что нашей разведке известно, что немецкие власти вынуждают таких деятелей открыто поклоняться своему арийскому богу и служить черные мессы, а тех, кто отказывается, отправляют на смерть в лагеря уничтожения.

– Анафема, – глухо ответил митрополит Московский и Коломенский, – касается и мирян, и бывших священнослужителей, презревших свой сан и пошедших на службу к Князю Тьмы. Гореть им в геенне огненной.

– Учтите, товарищи, – сказала Антонова, – что кроме опасности прямого и неприкрытого сатанизма, существуют еще и секты, то есть религиозные и псевдорелигиозные организации, которые преднамеренно стремятся внести в общество разброд и шатания. Некоторые из них действуют в интересах иностранных государств, и кроме духовной, несут опасность сепаратизма и террора по религиозным мотивам; другие самопроизвольно образуются вокруг юродивых, возомнивших себя пророками. Поэтому, несмотря на декларированную свободу совести, некоторым идеям и, скажем так, деструктивным вариантам известных и уважаемых вероучений, сразу лучше говорить твердое «нет». Но опасность появления деструктивных сект бывает особенно велика в те моменты, когда официальная церковь начинает погрязать в материальном, в роскошных роллс-ройсах, драгоценных облачениях, золотых часах и прочих признаках благополучия, разительных на фоне сермяжной бедности народных масс. При этом священнослужители зачастую забывают о своих духовных обязанностях окормлять народные массы, и на фоне их сытых лоснящихся рож проповеди о благе умеренности и смирения звучат как-то неубедительно. И тогда настает время ловцов душ человеческих, да и вообще разных проходимцев и шарлатанов, которые будут сулить страждущим небесное спасение исключительно членам своей секты, провозгласят войну за истинную веру или всеобщее счастье к завтрашнему дню.

– Да уж, более ста лет прошло, а ничего не поменялось… – тихо произнес Вождь и уже громче добавил: – Но об этом мы поговорим в следующий раз, а сейчас я попрошу вас, ваше высокопреосвященство Сергий, донести до Архиерейского Собора информацию о том, что произошло в Минске, о высказанной здесь позиции советской власти по отношению к Русской Православной Церкви и о том, какого отношения мы ждем от священства к тем, кто ведет враждебную деятельность против советского государства. Это же касается и так называемой русской православной церкви за рубежом. До тех пор, пока эта церковь будет выражать враждебность по отношению к Советскому Союзу, мы также будем поступать с ее представителями как с врагами народа. На войне, как говорится, как на войне. Если же у вас возникнут какие-либо вопросы, которые можно разрешить в рабочем порядке, то вот сидит майор госбезопасности товарищ Карпов, который с этого дня будет вашим ангелом-хранителем в органах советской власти. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь. На этом все свободны, кроме товарищей Берия, Антоновой и Османова, которых я попрошу остаться.

* * *

31 декабря 1942 года. Поздний вечер. СССР. Ивановская Область пос. Чернцы, спецлагерь НКВД № 48 для пленных немецких генералов.

Генерал-полковник Эрвин Роммель.

Лагерь НКВД для наших пленных генералов, куда я попал после своего злосчастного пленения под Сумами, очень хорошо охраняется. Два кирпичных строения (двухэтажное, в котором мы живем и одноэтажное, где располагаются хозяйственные службы и столовая) со всех сторон окружены колючей проволокой, за которой растет густой лес. И это несмотря на то, что на самом деле наш лагерь расположен на окраине крупного села, о существовании которого напоминает торчащий над верхушками деревьев луковицеобразный купол русской колокольни. Как нам сказали, до войны эти здания являли собой санаторий для русской рабочей аристократии. Охрана, помимо предотвращения возможных побегов, не допускает наших контактов с местным населением. Ну да не очень-то и хочется этих контактов, потому что оно, это местное население, настроено к нам очень недружелюбно. За все сотворенное солдатами фюрера на русской земле при случае могут и кулаками по лицу настучать, несмотря на то, что в этом селе остались только дети, старика да бабы. Русские бабы, как оказалось, даже опаснее русских мужиков, потому что мужик, убедившись в своей победе, отойдет в сторону, а толпа баб будет исступленно рвать когтями уже мертвое тело, разбрасывая в стороны кровавые лохмотья.

Но несмотря на все это, режим нашего содержания довольно мягкий. Особенно если сравнивать с нашими лагерями для пленных русских командиров. Пленных тут никто не избивает и не пытает. У каждого из нас имеется денщик из числа пленных немецких солдат. Обычно это тот, кого позволено выбрать из доступного контингента. Готовят тут тоже неплохо. Старожил этого заведения, Гейнц Гудериан (один из первых, кого удалось зацапать Крымскому Мяснику) рассказывал, что сначала поварами тут были русские. Но после того как летом в русских степях подверглась разгрому целая итальянская армия, русских поваров убрали, заменив выходцами с Аппенинского полуострова, которых прислали вместе с целой толпой итальянских генералов.

В рацион нашего питания, помимо обычных для армии продуктов, входят мясо, сливочное масло, сыр, белый хлеб, а по праздникам, как сегодня, даже выдают пиво. Нам разрешается ходить в своей форме со знаками различия, и через шведский Красный Крест получать в посылках шоколад, кофе, чай, мармелад, сигареты, одеколон. Правда, в последнее время, после того как русские завоевали Швецию, эта лавочка закрылась; и, скорее всего, до той поры, когда русские приступят к завоеванию самой Германии. Хотя останется ли к тому моменту там кто-нибудь из наших родственников, кто смог бы выслать страждущим в русском плену немецким генералам немного мармеладу и эрзацсигарет вместо табака, набитых сушеными капустными листьями, пропитанными синтетическим никотином?

В последнее время озверевший русский Иван набрал такую силу, что стал наносить удары просто сокрушительной силы, иногда не соразмеряя эту силу с тем, кто стал жертвой его нападений. Не понимаю – ну чем им помешала бедная Швеция, у которой и армии-то хватило всего на несколько дней боев? Правда, мы тоже в сороковом примерно с той же целью (не оставить в своем тылу возможного плацдарма для высадки вражеских войск) атаковали Бельгию и Голландию, поначалу стремившихся остаться нейтральными на этой войне. Вот и русские, захватив Швецию и разгромив наши войска в Норвегии, уменьшили экономический и оборонный потенциал Рейха и увеличили собственную мощь, заставив шведские заводы работать на свою армию.

Но предыдущие рекорды побило последнее русское наступление на центральном участке фронта и в Прибалтике: мы следим за событиями по сводкам их информбюро. Вроде бы тоже «двойные клещи», как в немецкой тактике, но не простые, а хитрые. Русские стратеги учли, что наше верховное командование бросит на деблокирование Смоленской группировки все доступные резервы: как вытащенные из тыла, так и соскобленные со «спокойных» участков фронта, и подготовили этим резервам достойную ловушку. Их панцеркорпуса особого назначения сомкнули свои клещи в таком глубоком тылу, где не было никаких немецких войск, кроме тыловых служб и стационарных гарнизонов, призванных поддерживать порядок. Вместо одного котла получилось два, причем оба располагались в таком глубоком тылу у русских, что ни извне, ни тем более изнутри эта проблема не решалась. Русские уже были не те, что полтора года назад; впрочем, и немцы тоже.

Я с усмешкой вспомнил, как покойный ныне фон Бок перед началом летнего наступления с невероятным апломбом рассказывал, что у Вестника Смерти (он же Крымский мясник) имеется лишь небольшое количество устаревших легких панцеров. Сразу после моего попадания в плен я имел честь хоть краем глаза оценить качество и количество панцеров, имевшихся в распоряжении Мясника. От панцергруппы подобного состава не отказался бы ни один командующий подвижными соединениями. В те июльские дни русские только отрабатывали тактику действий крупными подвижными механизированными соединениями – именно она позже позволит им поставить на колени Германию, Европу, а возможно, и весь мир.

Она, эта тактика, хоть и похожа на немецкую, но все же лучше, потому что русские панцеркорпуса особого назначения превосходят наши аналогичные соединения в подвижности, проходимости в плохих погодных условиях, а также в соотношении панцеров, боевых машин перевозящих панцергренадер, гаубичной, противотанковой и зенитной артиллерии, которая у русских в их подвижных соединениях исключительно самоходная. Кроме того, надо учесть, что новые русские панцеры защищены гораздо лучше немецких, имеют более мощную пушку и прекрасно обученные храбрые экипажи. До недавнего времени мы переигрывали их по качеству оптики прицелов и радиостанциям, то теперь, по данным нашего недавнего пополнения, на большинство русских танков и то и другое идет ленд-лизовского американского производства. После того как Британия перешла на сторону Рейха, весь поток направляемой ей помощи отправился прямиком к Советам.

Думаю, что в таких условиях, даже при самом благоприятном течении событий, Германии просто не дожить до следующего Рождества; да и какое Рождество может быть в стране, где уже открыто служат черные мессы, а вера в истинно арийское большинство (сиречь в Сатану) официально провозглашена государственной религией Третьего Рейха? Я никогда не обращал особого внимания на веру людей, дравшихся со мной бок о бок; все они – католики, протестанты различных вероисповеданий или даже иудеи – были моими боевыми товарищами. Но теперь, когда, по сообщениям недавно попавших к нам генералов, в Германии свирепствует черная инквизиция, которая за не восторженные мысли может отправить на жертвенный алтарь любого, даже несмотря на его чисто арийское происхождение. Русские непременно разрушат этот режим, не могут не разрушить – для этого и предназначены их панцеркорпуса, которые еще не вышли на пик боевой мощи. Но это русские. Мне (так же, как и каждому немцу из тех, что избежали тотального оболванивания через массовую пропаганду) теперь предстоит понять и принять решение, на какую сторону встать в схватке добра со злом.

Конечно, существует не только немецкая, но и русская пропаганда; но я сам видел многое из того, о чем она говорит, и скорее поверю русским, чем истеричным последышам Геббельса. Особенно тщательно русские обрабатывают троих: меня, быстроходного Гейнца и бывшего командующего 6-й армией Паулюса, которого они взяли, ликвидировав Харьковский котел. С нами регулярно лично беседует некая фрау Антонова, которая носит звание генерала их тайной полиции и, как мне кажется, является представителем тех сил, что год назад обеспечили внезапный перелом хода войны в пользу большевистской России. По крайней мере, рядом с другими русскими фрау Антонова выглядит как бриллиант в куче битого бутылочного стекла. Мне все время чудится, что я у нее на каком-то особом счету, что беседам со мной она уделяет времени больше, чем любому другому генералу, и что она хочет сообщить мне какую-то великую тайну, только пока не знает, как ей это сделать. То ли я не готов принять знания такого уровня, то ли для этого еще не пришло время.

* * *

31 декабря 1942 года. 23:45. г. Белосток, бывший дворец графов Браницких, штаб 1-го МК ОСНАЗ.