Помоги проекту - поделись книгой:
И, наконец, еще одна примечательная особенность научной фантастики последних полутора десятилетий: почти полное обновление имен, выдвижение большой группы писателей, обогащенных опытом практической и теоретической работы в специальных областях науки и техники. По-видимому, не случаен, а вполне закономерен тот факт, что по мере усложнения задач научной фантастики, требующей от писателей, кроме литературной одаренности, еще и научной эрудиции, появляется все больше писателей-фантастов, имеющих научно-техническое образование.
Очень досадно, когда фантастическая книга преждевременно устаревает вследствие того, что писатель не в состоянии уследить за развитием научной мысли и поэтизирует ее вчерашний день. Быть на уровне современных научных идей и опережать в воображении реальные возможности науки и техники — вот что требуется от писателя-фантаста.
Несмотря на тематическое многообразие советской научно-фантастической литературы, многие важнейшие проблемы науки и техники еще не привлекли внимания писателей. Перспективы развития химии, биологии, медицины, радиоэлектроники и полупроводниковой техники, сельского хозяйства, ядерной энергетики, почти неизведанных отраслей знания, рождающихся «на стыках» различных наук, не говоря уже о новых представлениях о свойствах материи, времени, пространства, тяготения — вот далеко не полный перечень тем, которые не получили еще воплощения или едва только затронуты в советской научно-фантастической литературе.
Но дело, разумеется, не только в пропущенных или слабо разработанных темах. Наша научная фантастика все еще отстает от растущих потребностей в увлекательных художественных произведениях, прививающих молодежи любовь к науке, веру в ее безграничные возможности.
Как часто еще у нас пишутся книги, в которых техника будущего представлена в отрыве от человека будущего!
Взять хотя бы роман Ю. и С. Сафроновых «Внуки наших внуков» (1958). Авторы с большой выдумкой и очень красочно изобразили науку и технику грядущих лет, а люди, сотворившие все эти «чудеса», обрисованы условно, схематично и невыразительно.
Создание образа положительного героя, слияние типичного с индивидуальным в единый художественный сплав, за редкими исключениями, — еще не решенная задача научно-фантастической литературы.
И давно уже пора повести решительную борьбу с засильем литературных штампов, трафаретных, кочующих из книги в книгу, образов, варьированием одних и тех же шаблонных сюжетов!
На Всероссийском совещании, посвященном научно-фантастической и приключенческой литературе, Л. Соболев, В. Сытин, Л. Успенский и другие писатели решительно протестовали против всяких попыток оправдывать художественную неполноценность многих фантастических и приключенческих книг пресловутой «спецификой жанра». Плохой язык, ходульные образы, надуманные конфликты портят в одинаковой степени и фантастический и социально-психологический роман, и приключенческую и бытовую повесть. Это ясно, как дважды два!
Но было бы неправильно, исходя из этих соображений, отрицать исторически сложившиеся художественные особенности приключенческой и научно-фантастической литературы. Ведь само понятие научная фантастика предполагает наличие каких-то определенных типологических признаков.
Мы не можем не присоединиться к мнению К. Бадигина, высказанному в статье «О приключенческой литературе»:
«На совещании раздавались голоса о том, что признание приключенческой литературы самостоятельным жанром приводит к известным скидкам на специфику жанра и снижает художественные достоинства произведения. Это, конечно, не так. Я защищаю приключенческую литературу как жанр не для скидок „на специфику“, а, наоборот, в целях большей требовательности к этому нужному и интересному виду беллетристики»
К. Бадигин не отделяет научную фантастику от приключенческой литературы в целом. Между тем научная фантастика за последние десятилетия приобрела такое значение в мировом литературном процессе, что ее смело можно считать особой отраслью художественной литературы, хотя и родственной приключенческой беллетристике.
Нельзя не обратить внимания на плачевное состояние разработки теории и истории научно-фантастической литературы. Без изучения истории не могут быть решены теоретические вопросы, без сложившейся марксистско-ленинской теории научно-фантастической литературы не может быть серьезной, квалифицированной, деловой критики. А ведь не секрет, что в качестве критиков научно-фантастических книг часто выступают досужие любители. То они глушат писателей развязными газетными фельетонами, то курят им фимиам.
В идеале каждая новая книга должна рецензироваться, обсуждаться, порождать в печати отклики, а на деле даже хорошие произведения далеко не всегда привлекают внимание критиков и рецензентов и, что еще хуже, — никуда не годные, наспех состряпанные книги часто проходят незамеченными и не вызывают общественного осуждения. Отчасти это объясняется тем, что до сих пор у нас не преодолено предвзятое отношение к научной фантастике как к литературе, по природе своей «неполноценной», стоящей якобы в стороне от большой литературы социалистического реализма.
Сейчас уже не приходится доказывать, что писатель-фантаст имеет право мечтать о будущем, соизмеряя свою мечту с масштабами не только ближайших лет, но и столетий. Пожалуй, сейчас не понадобятся больше статьи, озаглавленные «В защиту любимого жанра», «Больше внимания жанру научной фантастики», «О забытом жанре» и т. д. А ведь такие статьи появлялись еще сравнительно недавно. За последние годы научная фантастика в нашей литературе окончательно отстояла свое право на существование, и сейчас мы должны заботиться о том, чтобы появлялось как можно больше хороших и разных научно-фантастических книг.
С. Полтавский
О нерешенных вопросах научной фантастики
1
О природе научной фантастики, ее законах и целях, границах и соотношении науки и вымысла сейчас спорят: не очень горячо пока и не очень глубоко, — исследовательская страсть еще не зажгла по-настоящему ни литературоведов и критиков, ни писателей. Но поистине фантастическому благодушию в этом вопросе, кажется, не удастся долго удержаться на достигнутом уровне.
Стремительное развитие мировых событий в области общественных отношений и научно-технического прогресса ставит под сокрушительный удар привычные представления о сущности научной фантастики. Точнее — о маскировавшей эту сущность шелухе старых стандартов, которой предстоит отпасть, чтобы раскрыть во всей полноте подлинное содержание (на данном историческом этапе) научной фантастики.
С появлением на карте мира сосуществующей с капитализмом мировой социалистической системы с возрастающим успехом коммунистического строительства возникли новые закономерности общественного развития.
Наука на наших глазах «догоняет», а кое в чем уже обогнала или обгонит в течение жизни нашего поколения темы прежней фантастики. Превращая дерзновенную мечту в сбывшуюся реальность, жизнь, чем дальше, тем быстрее, обессиливает смелый вымысел, чаровавший воображение многих поколений читателей всех стран земного шара. То, что до сих пор сжимало волнением жаждущее необычного, невозможного читательское сердце, в более или менее близком будущем, перейдя на страницы текущей хроники, перестанет не только восхищать, но подчас, пожалуй, и замечаться.
Речь идет не о простом количественном накоплении открытий и изобретений, хотя бы грандиозных по масштабам, а о гигантском качественном скачке, оказывающем влияние на все области жизни и творческой деятельности человека.
С открытием сложности и необозримых возможностей практического использования «неделимого» атома, с поразительными достижениями в области кибернетики, биохимии и других отраслей знания современная наука перестраивается в самой глубокой своей основе. Таким образом создается и множится ряд экономических, политических, научных, технических и иных фактов, которым все реже можно найти аналогии в прошлом.
В этих условиях нерешенные вопросы научной фантастики также далеко не всегда могут быть решены, исходя из сложившихся в прошлом традиций, какими бы передовыми и прогрессивными для своего времени они ни были. Выросшая из прошлого, питающаяся его корнями современность покрывается свежей листвой новых исторических явлений, фактов, идей, событий. На крутом историческом переломе неизбежны и крутые повороты в поисках тем, изобразительных средств, самого содержания научной фантастики второй половины XX столетия.
В самом деле, еще не так давно фантазия писателя имела возможность свободно чувствовать себя в просторах пространства и времени. Смело опережая действительность, она заглядывала далеко вперед и часто не ошибалась в своих предвидениях. Г. Уэллс мог изобретать несуществующий и «неосуществимый» кэворит, посылающий с немыслимой скоростью в звездное пространство космические корабли («Первые люди на Луне»). А. Беляев мог создавать среди льдов Арктики курорт с тропическим климатом («Под небом Арктики»). Ряд авторов осмеливался широким жестом растапливать полярные льды с целью изменения климата северного полушария, создавать на равнинах Сибири огромные моря — аккумуляторы солнечного тепла, превращать в цветущий сад пески среднеазиатских пустынь. Это была научно обоснованная мечта, невозможная для того отрезка времени, когда писались книги. Это была научная фантастика.
Теперь положение круто изменилось. Кэворит из выдумки писателя превратился в реальную «антигравитационную» научную гипотезу. Проблема молниеносного полета межпланетных кораблей оказывается близкой к осуществлению с появлением научно и технически обоснованного проекта фотонной ракеты, летящей со скоростью, близкой к скорости света. Называются даже вероятные сроки осуществления этого проекта. Доктор технических наук Г. И. Бабат считает, что «еще до конца XX века будет подготовлен экспериментальный запуск фотонной ракеты с автоматическими приборами для получения данных, необходимых для разработки технического проекта космического корабля».[11]
Раскрепощение ядерной энергии и близкое уже овладение управляемой термоядерной реакцией превращает научные фантазии А. Беляева, Адамова и других в технические идеи, осуществление которых — вопрос не слишком отдаленного времени. Инженер С. Григорьев считает делом ближайших тридцати — сорока лет создание искусственного солнца над Арктикой и возможность коренной переделки климата земного шара. Сибирское море запланировано в районе строительства Братской гидроэлектростанции, начаты работы по его осуществлению. Превращение песчаных пустынь в пригодные для земледелия и садоводства районы также вступило в стадию практического осуществления. Казавшаяся очень далекой от реализации идея искусственной живой протоплазмы и «направленного развития» небывалых живых существ, наделенных заранее заданными качествами (о чем «дерзко» мечтал в начале нашего века в романе «РУР» Карел Чапек), также переходит сейчас со страниц фантастического произведения в лабораторию ученого. Кандидат физико-математических наук Б. Рубашев предвидит реальное начало ее воплощения в течение ближайших сорока лет.
Фантастическая картина жюльверновской «Южной звезды», казавшаяся невероятной, меркнет перед реальной перспективой получения искусственного кристалла чистого алмаза весом в 60 тонн, о чем рассказал профессор Н. Помозов. Близится к осуществлению в нашем столетии, как явствует из слов академика Д. И. Щербакова, даже мечта 120-летней давности, высказанная писателем пушкинской эпохи В. Ф. Одоевским в романе «4338-й год» (1840): мечта об использовании для промышленных и бытовых нужд человека жара действующих вулканов; исполнение ее мыслилось автором лишь в сорок четвертом веке. Это значит, что почти вся тематика, которою жила, питалась научно-фантастическая литература далекого и недавнего прошлого и, по-видимому, по инерции будет продолжать питаться еще некоторое время литература наших дней, в сущности постепенно переходит из категории фантастических предвидений в область популяризации текущих достижений науки и техники.
Около десятка лет еще, может быть, можно будет фантазировать, исходя из туманных научных гипотез, о жизни на Луне, Марсе и других планетах солнечной системы. Но скорее всего и эта возможность исчезнет гораздо раньше. После запуска первых ракет-разведчиков (перспектива ближайших лет), которые спустятся на поверхность планет, соответствующая аппаратура расскажет об их действительном состоянии раньше, чем человек, предприняв хорошо оснащенную межпланетную экспедицию, увидит все своими глазами.
Воображению все труднее становится угнаться за головокружительным ростом научных открытий, теорий, гипотез, технических изобретений, новых перспектив. Писатель-фантаст, который до последнего времени, опираясь на науку, в то же время шел как бы впереди науки, с достоинством выполняя свою миссию стимулятора исследовательской мысли, сейчас явно отстает от бурных темпов развития науки. Ему приходится догонять ее, и не всегда это удается.
Неизбежность такого положения предвидел еще Жюль Верн. «Что бы я ни сочинял, что бы я ни выдумывал, — писал он, — все это будет уступать истине, ибо настанет время, когда достижения науки превзойдут силу воображения».
В связи с этим кое-кому начинает казаться, что фантастика постепенно теряет свой привычный «воздух», и писателям предстоит приспособляться к новым «атмосферным давлениям», как если бы они попали на Луну.
На дискуссии по проблемам научной фантастики в Ленинградском Доме детской книги один из выступавших выдвинул тезис, что сейчас научная фантастика вообще аннулирована жизнью.
— Легко было, — жаловался он, — фантазировать Жюлю Верну: в то время, когда он жил, техника находилась на низком уровне. Тысячи проблем, в решении которых нуждалось человечество, не были еще решены. По существу, огромный простор был для смелой мечты. А попробуйте-ка помечтать на нынешнем уровне техники!..
Вывод был такой:
— Я считаю, что, может быть, лучше заняться простой популяризацией достижений техники в общедоступной форме, с увлекательной фабулой. Будет полезнее.
Высказывания такого рода не единичны.
Это поспешное отступление мечты перед действительностью основано на явном недоразумении. А это последнее, в свою очередь, покоится на совершенном непонимании природы и задач научной фантастики.
Автор «ликвидаторского» выступления, по-видимому, склонен все возможности научной фантастики свести к техническим предвидениям, зачеркнув остальное ее многообразное содержание. Действительно, на первом этапе возникновения и роста научной фантастики вопросы технического прогресса играли решающую роль в развитии производительных сил общества, поэтому заслуживали самого пристального внимания. Техника должна была, с одной стороны, облегчить и ускорить процесс покорения природы, с другой — освободить человека от тяжелых, мало производительных форм труда. Нетерпеливое творческое воображение, забегая вперед, подсказывало скованной узко утилитарными запросами буржуазного общества, поневоле приземленной мысли изобретателей и конструкторов желательные варианты смелого, вдохновенного, высокопроизводительного решения технических задач.
2
В условиях социалистического общества техническое творчество, выполняя свою социальную функцию, стремительно вырвалось вперед. Новейшие достижения различных наук вооружили его возможностями, позволяющими если не сегодня, то в ближайшие десятилетия осуществить то, что фантастам «предыстории» казалось делом далеких тысячелетий.
Техника, разумеется, всегда будет содержанием научной фантастики на любом этапе человеческого прогресса, поскольку она является естественным связующим звеном между всеми сторонами человеческой жизни. Но, оставаясь необходимым ее звеном, она с каждым десятилетием все меньше будет главным содержанием научной фантастики.
Можно ожидать, что станет усиливаться интерес писателей к тому, что академик А. Н. Несмеянов назвал «наукой фундамента»; так он охарактеризовал комплексы наук физико-математических, химических и биологических. Эта фундаментальная основа современного научного знания до сих пор освещалась в научной фантастике мало, сравнительно с техническими проблемами; особенно это относится к биологии. «Между тем эти комплексы наук, — подчеркивает Несмеянов, — должны освещать дорогу в неизведанное будущее новой техники и производства в целом». Это значит, что они являются основным рычагом материальной культуры будущего, одной из важнейших точек приложения творческой энергии человека.
Будет, вероятно, также замечено и должным образом отражено писателями другое немаловажное обстоятельство, о котором говорил академик Зелинский, на которое обратил внимание И. Ефремов в повести «Звездные корабли». Суть его состоит в том, что наиболее значительные и яркие научные открытия появляются часто на стыке наук, иногда, казалось бы, совершенно несходных, не имеющих точек соприкосновения. Факт этот способен стать источником неожиданных и смелых находок творческой фантазии, если будет раскрыта лежащая в его основе закономерность.
Но еще большее значение должен получить и, несомненно, получит в научной фантастике сам овладевший вершинами научного знания и техники человек.
Перспектива эта (к которой ниже придется еще вернуться) — дело будущего, надо полагать — не столь отдаленного. Пока же следует отметить, что с тематикой в научной фантастике и в наши дни далеко не все еще решено полностью. Вопрос о теме — не праздный и не третьестепенный. Это вопрос о кругозоре писателя и об общественной значимости его произведений, — следовательно, об удельном весе этих произведений в литературе.
Знаменательно, что исходной точкой для путешествия в будущее становятся близкие к нашим дням социальные темы. И. Ефремов в рассказе «Афанеор, дочь Ахархеллена» (сборн. «Юрта ворона», 1960) сделал сюжетной основой тему борьбы африканских народов против колониализма. В романе А. Казанцева «Планета бурь» («Комсомольская правда», 1959 г. 10/Х — 27/Х) в дружественных отношениях между американскими и советскими учеными-звездоплавателями видны отсветы характерного для наших дней потепления международной атмосферы.
В книгах последнего периода мы почти не видим не только как темы, но и как эпизодического материала или «фона» борьбы колониальных народов за свое освобождение, чему так много внимания уделил в свое время Жюль Верн (романы «80 000 лье под водой», «Паровой дом» и др.); не видим нового исторического явления — жизни народов, сбросивших иго колониализма и уверенно вступающих на путь самостоятельного устройства своей жизни. Поэтому отсутствует на страницах научно-фантастических книг такая гигантская арена нераскрытых еще возможностей будущего, как народный Китай и страны народной демократии. Почти не отражено охватившее земной шар движение сторонников мира,[12] не использована способная стать и социальным предвидением и пропагандой силы мирных идей тема «Мир победит войну!»
Между тем мы живем в исторический период исключительного значения. Не отразить его в наиболее ярких моментах не может литература, посвященная будущему. Оторванная от важнейших событий этого периода тематика, связанная чаще всего с техническими проблемами, при всей своевременности, увлекательности и важности этих проблем иногда все же кажется имеющей привкус узкого техницизма. Во всяком случае, приходится признать, что мечта наших писателей пока не отразила в должной мере того основного, что отличает нашу историческую эпоху от предшествующих, ни в плане социальном, ни даже в плане научном.
Тем отраднее видеть, что недавнее отставание литературы, призванной заглядывать «дальше факта», сейчас преодолевается. Особенно радует, что в поле зрения советской научной фантастики входит, наконец, пока еще робко — первые шаги крутого подъема всегда трудны — самая большая социальная тема, освещения которой давно и с нетерпением ждет читатель: тема осуществленного коммунизма.
Из книг последнего периода пока в двух, уже упоминавшихся (И. Ефремов — «Туманность Андромеды» и Г. Мартынов — «Каллисто», книга 2-я), читатель найдет попытки проникнуть воображением, с позиций социальной и научно-технической действительности наших дней,[13] в мир событий, характеров, страстей грядущего обновленного человеческого общества.
Книга И. Ефремова примечательна сюжетной смелостью, своеобразием технических прогнозов, глубиной научных и философских обобщений. Широкий круг затронутых вопросов, яркая эмоциональная окраска внутреннего мира героев, стремление дать читателю почувствовать неразрывную связь прошлого, настоящего и будущего, уловить характер новых противоречий, идущих на смену тем, какие составляют движущую силу общественного развития в наше время, — все это дает основания считать, что «Туманность Андромеды» станет надежной исходной точкой для дальнейших поисков мысли в этом направлении.
Необходимо отметить, что на пути к решению этой важной задачи стоит ряд нерешенных творческих вопросов, неясность которых часто способна заставить писателя идти ощупью и экспериментировать вместо того, чтобы уверенно двигаться вперед, имея перед глазами ясно видимую цель.
3
Изображение общества предполагает в первую очередь изображение конкретного человека.
В научной фантастике «проблема героя» представляет значительную сложность, потому что здесь речь идет об очень деликатной детали: о показе реального человека в «нереальной», фантастической обстановке. Найти точные изобразительные средства в этом случае нелегко. Наиболее трудной, но в то же время чрезвычайно благодарной и перспективной является задача показать будущее глазами человека будущего, как это делает И. Ефремов в романе «Туманность Андромеды». Большинство писателей предпочитает более простой путь: показать осуществленную мечту глазами человека наших дней. Для этого они либо переносят элементы фантастического будущего в современность, как это делал Жюль Верн и делают многие после него, либо, наоборот, направляют человека нашего времени в грядущее, как предпочел сделать в ряде романов Уэллс.
Обращаясь к истории научной фантастики, мы найдем два разных подхода к решению этой задачи.
Жюль Верн наделял своих героев одной преобладающей, остро выраженной чертой, которая создает основную характеристику образа. Эту манеру некоторые строгие критики решительно отрицают, объявляя ее «плакатной», «схематичной», — словом, не реалистичной.
Действительно, характеры жюльверновских персонажей почти всегда прямолинейны. Это или стопроцентно положительные герои или стопроцентные злодеи. Иногда злодеи (как Айртон в романе «Дети капитана Гранта») превращаются (тот же Айртон в «Таинственном острове») без всяких нюансов и полутеней в положительных героев. «Одна, но пламенная страсть», определяющая моральный, бытовой, научный или общественный облик героев Жюля Верна, подчас сатирически гиперболизированная, с точки зрения общепринятых литературных канонов, — обедняет образ, лишает его «объемности» и прочих важных качеств, диктуемых потребностями углубленной психологической характеристики. Но в научно-фантастическом произведении, как ни покажется это парадоксальным, именно такая плакатная манера не только не обедняет порой, а по-своему даже обогащает в читательском восприятии образ героя, делает его острым, запоминающимся.
Это не случайно. Научная фантастика, идущая в своем историческом развитии гораздо больше от сказки, чем от социальной утопии, следует в этом случае сказочной традиции и в характеристике своих персонажей. Сказка не знает многогранных характеров. Ярко выраженной необычности фабулы соответствует в ней ярко выраженная черта героя: ум, глупость, жадность, чванство и т. п.
Научная фантастика, которую Горький назвал «научной сказкой наших дней», у Жюля Верна строится по принципу необычных характеров в необычных обстоятельствах. В этой тесной взаимосвязи необычностей, может быть, и заключается разгадка того покоряющего впечатления, которое создало книгам Жюля Верна мировую славу.
Научная фантастика, конечно, отличается от лаконичной и в большинстве случаев символичной сказки. Она дает развернутый показ конкретной обстановки, в которой происходят необычные события. Содержание ее связано с научными и техническими идеями своего времени. В противоположность сказке, она не делает акцента на фантастическом, а стремится представить самое необыкновенное в житейски правдоподобном виде. Но и персонажи Жюля Верна, если приглядеться к ним поближе, далеки от силуэтной плакатности сказочных героев. У капитана Немо, Сайреса Смита, Филеаса Фогга, даже у упрямца Керабана можно найти в характерах, привычках, интересах, в отношении к возникающим по ходу действия чрезвычайным обстоятельствам множество деталей, штрихов, психологических нюансов, позволяющих увидеть в персонажах подлинно живых людей, несмотря на утрированное выделение какой-либо одной черты.
Отрицать художественную полноценность жюльверновского приема потому лишь, что он не соответствует классическому опыту, показавшему свою целесообразность в других жанрах, по меньшей мере неубедительно. Сила искусства определяется силой его воздействия на действительность. А воздействие жюльверновского искусства неоспоримо доказано и жадным вниманием миллионов читателей, и признаниями ряда выдающихся ученых, изобретателей, путешественников.
Противники метода психологических преувеличений противопоставляют Жюлю Верну Герберта Уэллса. Этот писатель вводит в мир фантастических необычайностей героев, с большим мастерством «вылепленных» в хорошей реалистической манере. Бытовая и психологическая достоверность нужна писателю для того, чтобы вернее заставить читателя поверить в обычность необычного. Жюль Верн не боится подчеркнуть ощущение исключительности в своем фантастическом замысле, во всяком случае не стремится скрыть его. Он усиливает это ощущение показом исключительных душевных свойств героя. Уэллс, наоборот, предпочитает (не без хитрого умысла) придать своей головокружительной фантастике обыденный вид, оттеняя это обыденным характером действующих лиц и их бытового окружения.
Безоговорочные поклонники художественного мастерства Уэллса забывают обратить внимание на два существенных обстоятельства: первое — что блестящая фантастика Уэллса, в основном социальная, мало содержит в себе (если не считать отдельных технических предвидений в военной области) перспективных, подлинно научных идей, — следовательно, мало отвечает задачам научной фантастики, и второе — что его фантастика часто никуда не ведет, не направляет исследовательскую мысль к решению конкретных задач. Это последнее обстоятельство, пожалуй, не случайно. Самая яркая фантастика, лишенная романтической сердцевины, останется всегда мечтой без реального адреса. А такой сердцевиной может быть только романтический герой, человек, способный осуществить свою мечту вопреки любым препятствиям и трудностям.
Жюльверновский «Альбатрос» («Робур-завоеватель») и «Грозный» («Властелин мира») были своего рода программой-максимум в борьбе сторонников авиации против защитников принципов воздухоплавания. Они открыли путь, на который не без успеха устремилась техническая мысль последующих поколений. Марсианская техника в «Борьбе миров» Уэллса, его человек, «который творил чудеса» и «Человек-невидимка» не проложили сколько-нибудь заметных тропинок в будущее. Жюльверновский инженер Робур даже перед лицом неудачи, постигшей его «преждевременное» изобретение, полон социального оптимизма, свойственного сильной, уверенной в себе личности. Унося с собой секрет изобретения, он заявляет во всеуслышание, что тайна эта не погибнет для человечества, а будет принадлежать ему «в тот день, когда люди станут достаточно образованными, чтобы извлечь пользу из этого открытия, и достаточно благоразумными, чтобы не употребить его во вред». У Уэллса исключительные свойства его героев обычно кончаются крахом. У них нет будущего. Их «чудеса» бесперспективны. Это и понятно. Осуществить большие цели может лишь большая энергия, воплощением которой является волевая, не отступающая перед «невозможным» личность. Персонажи Уэллса, независимо от их социального положения, обыденные люди. Больше того, — это люди обывательского склада: рядовые мелкие служащие, торговцы, интеллигенты; рядовые, наделенные всеми предрассудками своего класса аристократы. Уэллс взял их из среды, чуждой мук творчества, поисков, дерзаний, борьбы. Они не добиваются обладания чудесными возможностями через самоотверженный труд, через упорство и преодоление, а получают их случайно и неожиданно. Естественно, что они оказываются не властелинами своей фантастической судьбы, а ее жертвами, и неспособны увлечь «вперед и выше» творческое воображение читателя. Естественно также и то, что Робур, внешне являющийся (как подчеркивает и сам автор) скорее аллегорией, чем воплощением человеческого характера, но в действительности воплощающий в себе нечто большее — характер эпохи, запомнился читателю лучше, чем ученый Гриффите из «Человека-невидимки». Робур волнует молодое воображение, подсказывает смелые замыслы. Гриффите приводит к разочарованию в заманчивой и смелой фантастической идее. Получается почти парадоксально: романтическая фантастика открывает путь реальным достижениям, реалистически оснащенная фантастика без романтической целеустремленности часто не обладает этим качеством. Путей к конкретной работе исследовательской мысли она не намечает.
Однако не реалистический или «условный» прием изображения героя является центральной осью проблем, хотя в ряде случаев выбор приема может оказаться не безразличным. Соответствие творческого принципа природе научной фантастики лежит глубже. Особенно наглядно показал это известный спор между писателями — сторонниками «малой мечты» и поборниками фантастики «дальнего прицела». Он оказался не только спором о теме, о расстоянии между настоящим и будущим, но также, может быть, даже главным образом, спором о средствах художественного воплощения темы.
Читатель был бы, вероятно, удивлен, раскрыв бытовой, психологический роман, написанный приемами приключенческого произведения. Писатели «малой мечты» предлагают примерно то же, только в обратном порядке: сюжет, который они считают фантастическим и который по сути замысла должен быть необычным, структурно близким к приключенческому, они разрабатывают приемами бытового романа. Значительная часть «противоречия», правда, снимается тем фактом, что сюжет в большинстве случаев оказывается не фантастикой, а популяризацией научных проблем сегодняшнего дня, близких к осуществлению. Однако несоответствие скорее усиливается, чем смягчается, этим исключением из произведения основного элемента научной фантастики — «научной сказки».
Суть вопросов, разумеется, не в дилемме: «или» романтизм «или» реализм. Суть в способности творчески сочетать то и другое. Еще в конце прошлого столетия Короленко высказал уверенность, что наступит время, когда «из синтеза романтизма с реализмом возникнет новое направление в художественной литературе».[14] Его предвидение сбылось. Новое направление возникло. Теперь «противоречие между реалистическим и романтическим методами полностью снято социалистическим реализмом». Эта мысль, высказанная А. Фадеевым,[15] убедительно подтверждается творческой практикой советской художественной литературы. Такие книги, как «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого, «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей» Н. Островского и многие другие произведения высокого романтико-реалистического тона, безраздельно овладевшие читательским вниманием, — наглядное тому свидетельство.
4
В научной фантастике таким примером является «Аэлита» Алексея Толстого.
Описанные в романе необыкновенные события — полет инженера Лося и демобилизованного красноармейца Гусева на Марс, любовь Лося и Гусева к марсианкам Аэлите и Ихе, революционное вторжение обитателей Земли в социальную жизнь Марса — изображены талантливым пером писателя-реалиста в наилучшей классической манере. Немногими точными деталями Толстой дает почти скульптурный портрет своих героев.
«Из-за лесов появился среднего роста крепко сложенный человек. Густые, шапкой, волосы его были белые. Лицо молодое, бритое, с красивым ртом, с пристальными, светлыми, казалось летящими впереди лица, немигающими глазами. Он был в холщовой грязной, раскрытой на груди рубахе, в заплатанных штанах, перепоясанных веревкой. В руке он держал запачканный чертеж. Подходя, он попытался застегнуть на груди рубашку на несуществующую пуговицу».
Читая это описание внешности Лося, меньше всего можно представить себе, что за этим последует невероятнейшая фантастика. Но она следует, изображенная с такой же обстоятельной «бытовой» выразительностью, убедительной выпуклостью деталей. Эта реалистическая манера письма не может все же скрыть главного — лежащей в основе сюжета сказочной интонации.
Фантастическое в этом произведении заключается не только в самой фабуле, но и в той смелости, с какой воображение писателя нарисовало осуществление межпланетного полета в стране, едва окончившей смертный бой за свое существование, не вышедшей еще из восстановительного периода, в стране с расстроенной экономикой и почти отсутствующей техникой.
А. Беляев, как известно, не рискнул сделать советскую Россию этого периода центром опирающихся на науку и технику фантастических событий. Все невероятное происходило у него, на первых порах, за рубежом.
Тайну расщепления атомного ядра открыл в далекой маленькой Аргентине ученый-революционер Бласко Хургес со страстным желанием передать чертежи изобретенного им аппарата советской стране, которая использовала бы его для блага человечества. Так мало еще было в революционной России тридцатых годов, когда задумывался и писался Беляевым роман «Чудесное око», опорных точек, чтобы фантазировать об овладении атомной энергией советскими учеными на советской территории.
Алексей Толстой не остановился перед этим препятствием и даже не стал искать способов «обойти» его. Он просто счел это препятствие несуществующим. Автор совсем не стремился сделать «бытовой» и убедительной общую обстановку, в которой развернулись начальные события повествования. Максимум внимания, уделенного им этому вопросу, свелся к короткой реплике.
«— На какие средства построен аппарат? — спросил
Скайльс.[16]
Лось с некоторым изумлением взглянул на него.
— На средства республики…»
Все. Исторические, технические, финансовые мотивировки этим исчерпаны. Больше к этой теме автор не возвращается.
Увлеченный мастерской лепкой характеров и событий, читатель, пожалуй, не сразу заметит, что в данной обстановке фигуры Лося и Гусева, такие реальные, зрительно и осязательно близкие, оказываются на деле все же фигурами русских богатырей, перенесенными из былин в наше время и соответственно внешне преображенными. В эпических сценах организации Гусевым восстания марсиан против деспотической власти владыки Тускуба легендарный характер этого единоборства выступает особенно отчетливо. Реальные черты характера героя, именующего свою возлюбленную Иху «Ихошкой» и в затруднительных случаях почесывающего за ухом, не нарушают невольно напрашивающихся ассоциаций. Масштабы событий говорят воображению больше, чем эти детали. Эпические, былинные черты героя явственно проступают и в буйной, приводящей на память Ваську Буслаева, стихийности, которую отмечал в свое время Д. Фурманов (Фурманов считал Гусева «олицетворением протеста против насилия, но протеста анархического, неорганизованного»), и в том общем в этой «монументальной, огромной, заслоняющей весь горизонт» фигуре, что делает Гусева, по глубоко верному замечанию К. Чуковского, «образом широчайших обобщений, доведенных до размеров национального типа».[17]
Таким образом, реалистическая манера художественного письма не отрицает, а усиливает здесь романтическое звучание темы. И суть замысла — большие человеческие характеры, устремленные к большим, выходящим за рамки сегодняшней реальности целям, — остается полностью отвечающей закономерностям научной фантастики.
«Аэлита» оказалась двойным триумфом творческого воображения писателя: и как предвидение того, что именно нищая, разоренная Россия 20-х годов нашего столетия станет со временем, преображенная созидающей силой социализма, пионером овладения пространствами вселенной, и как предвидение нового пути, каким предстоит пойти в будущем научной фантастике: пути к показу ведущей роли человека, при подчиненной роли техники.
В этой связи понятной становится принципиальная ошибка некоторых писателей, ограничивающих рамки фантазии темами, обеспечивающими будто бы «максимальную достоверность» научных предвидений. Ошибка заключается не столько в том, что они заглядывают слишком близко (можно взять сегодняшний день и создать яркую фантастику) или предпочитают реалистическую характеристику героев романтической, сколько в том, что широкий и богатый возможностями принцип социалистического реализма они трактуют узко, превращая из руководства к действию в догму.
Мы стоим перед фактом, что в нашей научной фантастике все еще нет такого образа положительного героя новой эпохи, социалистического героя XX века, который запомнился бы читателю как живой человеческий образ и в то же время, воплотив лучшие черты эпохи, стал бы призывом и знаменем, вызвал желание — не подражать, нет, — учиться великому искусству творческой жизни.
Вместе с тем мы найдем в научно-фантастических книгах, особенно за последнее десятилетие, немало выразительно очерченных типических характеров, в типических обстоятельствах, свойственных советскому времени и советскому человеку. Мы найдем их в ранних романах Адамова, Кандыбы и многих других. В цикле рассказов Ефремова можно уловить собирательный образ положительного героя, советского человека социалистической эпохи.
Но создание яркого индивидуального образа такого героя, подлинного человека будущего, еще впереди.
5
Человек будущего…
Каким увидит, как изобразит его научная фантастика? Совершенно закономерно, что писатель ищет слагаемых будущего характера в современной действительности и находит многие черты его в характере советского человека.
«Будущее создается сегодня»… Это относится не только к материальной, но и к духовной культуре. Жадная устремленность к труду, преображаемому творчеством, типичная для нашего времени и нашего советского общества, дает достаточно материала. Но человек, поразительно быстро растущий в условиях широкой возможности приложить свой ум и труд к делу усовершенствования жизни, все же остается в произведениях писателей-фантастов человеком наших дней, человеком настоящего, а не будущего. Область приложения его богатых духовных сил непрестанно расширяется, но отправные точки этого приложения остаются прикрепленными к сегодняшней исторической почве.
Новый мир родился, но пропитанное кровью прошлое еще не ушло в область преданий. Оно напоминает нам о себе происками агрессивно настроенных империалистов, безрезультатными провокационными попытками подорвать укрепляющиеся дружественные связи между народами.
И внутри нашей страны мы еще в пути, хотя каждый день приближает эру полного раскрепощения безграничных творческих сил.
Величественные задачи построения коммунизма, поставленные XXI съездом КПСС перед советским народом, находят свое воплощение в его напряженном созидательном труде. Человек социализма все более полноценно получает сейчас по труду, однако получение по потребности, которым будет располагать человек коммунистического общества, предстоит еще завоевать вдохновенным трудом ряда лет.
В первой фазе коммунизма, сделавшие в условиях социалистического строя невиданный рывок вперед, наука и техника верно служат человеку, облегчению его труда. Но автоматика лишь недавно начала свое победное шествие. Человек с каждым днем приобретает все большую власть над природой, но он еще не извлек из техники все возможности, которыми она располагает.
Все это — черты переходного периода. Так как настоящее неизбежно кладет отпечаток на представления человека о будущем, то и образ будущего человека оказывается в изображении писателя-фантаста чаще всего образом человека наших дней, помещенного авторским воображением в фантастическую обстановку.
Фантастам прошлого, наблюдавшим быстрый рост городов, казалось, что человек будущего обречен быть жителем гигантских сверхгородов. В. Одоевский в романе «4338-й год» (1840) изобразил Москву и Петербург слившимися в один город. Страной, превратившейся в сплошной город, показана коммунистическая Россия будущего в романе Я. Окунева «Грядущий мир» (1923). Этой урбанистической обстановкой определялся, {вероятно потеряна часть текста}но мысли писателей, образ жизни, строй интересов и характеров людей будущего.
Подобным же образом и теперь, исходя из возрастающей роли техники в переустройстве жизни на социалистических началах и в подготовке перехода к коммунизму, писатели видят в грядущем коммунистическом обществе человека прежде всего техническим властелином земного шара. Вооруженный всей мощью научнотехнического прогресса, он вырывается из ставших тесными рамок своей планеты и, движимый жаждой познания и преобразования других миров, устремляется в космос.
Фантастическая мощь техники определяет собой, на страницах сегодняшней научной фантастики, и характер деятельности человека, и его индивидуальный характер, подобно тому, как у предшествующего поколения фантастов определял их урбанистический строй жизни. Раскрытый писателем в этом плане интеллектуальный и эмоциональный облик человека будущего, так же как и характер его деятельности, представляя собою ярко выраженные количественные отличия по сравнению с тем, что существует в настоящем, не заключают, однако, в себе ясных признаков качественного отличия.
Поделиться книгой: