Страсть новой Евы

Скругленный горизонт накрыл нас сверху горами; за этим горным хребтом, по словам Полковника, раскинулась Калифорния, где шла Священная война с Черными, Мексиканцами, Краснокожими, Воинствующими Лесбиянками, Отъявленными Геями и далее по списку. Несчастное дитя, выросшее без матери, не вскормленное материнской грудью… Но какое мне дело до его планов, если Тристессы больше нет? Его нет, он умер, и его тело тлеет под неумолимым солнцем.

У подножия гор мы встали на привал. Ребятам требовалось хорошо выспаться перед тем, как штурмовать Южную Калифорнию. Они разожгли костер, чтобы ягуары держались поодаль, и расположились биваком, в списанных армейских палатках, которые воздвигли с усердием и рвением бойскаутов. Полковник спал один. Мне постелили мешок в кузове джипа; другого места для меня не нашлось. Выставили дозорного охранять костер.

Лежа в пушистом спальном мешке, я смотрела, как полная луна распределяет безучастные огни по взъерошенным скалам. Когда я вспомнила, что произошло, то из-за страданий не смогла уснуть. Я никогда не видела столь бездушной луны, такую боль не в силах нанести ни один нож. Ребенок на страже заклевал носом. Рядом послышалось шуршание и какая-то возня. Я решила, что внутрь забрался ягуар – и замерла, как цыганка на картине Анри Руссо; но это оказался не ягуар, а Полковник. Бедное дитя, он так испугался темноты, что пришел ко мне в поисках утешения, залез в спальный мешок и зарылся головой в грудь, где выплакал все свои страхи. Я гладила его колючую остриженную голову и как могла пыталась его успокоить; нарыдавшись, он заснул.

Рядом с затухающим костром на земле растянулся дозорный. Луна давно уже зашла. Идеально кромешная тьма окружила лагерь, тьма, на ощупь похожая на черную наждачку. Я могла сбежать, вернуться к могиле в песках, лечь сверху и зачахнуть от горя. Меня сильно впечатляла символичная красота этой идеи: умереть за любовь! Вот до какой степени я превратилась в человеческое, стремящееся на погибель воплощение Тристессы.

С этой мыслью я выбралась, стараясь не потревожить Полковника, из спального мешка, забрала из его палатки пистолет-пулемет и набила брезентовый мешок консервами из продовольственного склада в машине квартирмейстера. Однако едва я взяла в руку банку с солониной, как над головой раздался грандиозный взрыв.

Ночное небо, расколовшись надвое, излило на нас огонь. Я упала лицом вниз. С криками проснулись солдатики, и я слышала, как меня зовет Полковник: «Ева! Ева!» Мальчишки вылезали из спальных мешков и хватали оружие, однако целиться было не в кого, рана на небе затянулась, словно ничего и не произошло. Бедняжки беспомощно топтались на одном месте в темноте, толкая друг друга и сетуя. Нечаянно выстрелила чья-то винтовка. БА-БАХ! Дети захныкали; многие молились. Во время суматохи я подползла под джип, и пока мои ослепленные глаза не привыкли к темноте и я не стала различать смутные очертания, сидела там. Затем помчалась сквозь кавардак, сгорбившись под мешком с провизией.

– Огонь с небес! – закричал Полковник и снова меня позвал: – Ева! Где ты? Ева!

Я забралась в джип, включила зажигание и рванула вперед; Эва снова была в бегах.

Глава одиннадцатая

Эва снова в бегах, под небом, расщепленным неприродным огнем, вдалеке громыхает бомбежка – ночка жуткая. Я спешила туда, где был мой единственный дом, могила любимого, и признаки военных действий значили для меня гораздо меньше, чем память об одном поцелуе Тристессы; говорю вам, ничто, ничто не могло бы сравниться со следом его ноги, оставленным в пыли. Я изо всех сил выжимала педаль газа; песок вокруг меня пенился. Вперед, только вперед!.. Затем я заметила встречную кавалькаду огоньков, странствующий «клин», еще далеко, но на большой скорости идущий прямо на меня. Алое зарево сигнальной ракеты, как вспышка искусственной молнии, залило эту технологичную кавалерию и на мгновение страшно выбелило сотни священнослужительниц Кибелы, молчаливых, как птичья стая; матриархальные валькирии гнали на оттюнингованных пескокатах, отрезая подступы к любимому. Поеду вперед – однозначно попаду прямиком в руки Матери.

Должно быть, их привлекли звуки взрывов; они ехали, вооружившись гранатами, винтовками и пушками, чтобы присоединиться к гражданской войне в Калифорнии. Я оказалась меж двух огней. Однако страх перед Матерью был намного сильнее, чем желание умереть на могиле Тристессы; я резко, с визгом, развернулась на сто восемьдесят градусов, взметнув в воздух шлейф песка, и взяла курс на самое сердце этого салюта; как черт от ладана я удирала, приняв самостоятельное, как мне казалось, решение, мчалась по собственным горячим следам. Наверное, перестрелка с Детским крестовым походом подошла к концу; в любом случае я вскоре покинула пустыню, территорию солнца, метафизическую арену, то место, где я стала сама собой.

Ближе к рассвету выяснилось, что, лихорадочно сбежав, я еду по щербатой, покрытой воронками, но вполне еще годной второстепенной дороге. Прощай засушливое очарование бесплодия!.. Светало, и в нежном рождении нового весеннего дня я увидела, что меня окружает зеленая холмистая местность, где рощицы цитрусовых вступали в пору ароматного цветения. То и дело встречались оштукатуренные домики с милыми садиками вокруг, бирюзово мелькали бассейны, краснели изящные восклицательные знаки криптомерии. Авиаудары приняла на себя дорога; телефонные столбы и провода валялись на земле, но в остальном все казалось вполне нормальным, только вокруг не было ни души. В этом мире, похоже, я осталась единственным человеческим существом, Евой и Адамом в одном лице, получив задание возродить популяцию разоренного континента.

Датчик расхода топлива сполз на ноль. Я остановилась заправиться на станции самообслуживания, где все вокруг буквально вымерло, даже стрекота цикад не слышалось; когда я заглушила двигатель, опустилась идеальная тишина и накрыла меня стеклянным колпаком. Я с опаской приоткрыла дверь джипа, и тут же пуля, едва меня не задев, пробила лобовое стекло. Я кинулась в заднюю часть джипа и замерла. На третьем этаже дома из розового картона и фанеры туда-сюда ходило створчатое окно; перед ним, подвязанная к кольям, сражалась за жизнь бледно-розовая роза, а белый забор подпирал детский велосипед. В открытом окне появилась мужская фигура; красное широкое лицо, выражение – непроницаемое, в руках – дробовик. Я сидела тихонечко, и мужчина, скорее всего, решил, что прикончил меня. Вдруг, к моему удивлению, он разрыдался, приставил дуло ко рту и нажал на курок. Пару секунд его обезглавленное тело качалось в проеме окна, а потом шлепнулось ничком во дворик прямо передо мной. И снова вернулась тишина.

В гостиной на верхнем этаже, возле того окна, с разобранной диван-кровати, стоявшей перед выключенным телевизором, сползли на пол два ребенка, мертвые – мальчик лет одиннадцати и девочка лет, примерно, тринадцати, оба в пижамах, застреленные в спину. Вдоль одной стены стоял громадный аквариум с тропическими рыбками, но рыбки, одна красивая, розовая, а вторая золотая, теперь плавали на вспененной поверхности затхлой воды брюхом кверху. В этой комнате из живых остались лишь мухи. На первом этаже, в кухне, что располагалась за мастерской, где лежали разбросанные, словно с ними работали, автозапчасти, я нашла труп женщины, которую застрелили в живот, судя по трупному окоченению и по толщине шевелящегося кокона из мух, днем раньше. Под газовым шарфиком волосы были накручены на бигуди; ее пристрелили с помадой в одной руке и зеркалом в другой. Вязкая струйка воды вытекала из вонючего холодильника; по-видимому, отключили электричество. В углу на столике – скудный завтрак из пакета хлопьев и банки сухого молока; съесть его не успели. И среди этих душераздирающих останков – газета, одинокая заляпанная страничка с плохо пропечатанным текстом, даже не газета, а так, информационный листок, где уверяли, что свобода и демократия скоро восторжествуют, Свободный Штат Калифорния пресек очаги сопротивления в Лос-Анджелесе, на Сан-Франциско нацелены ракеты, а Область залива стала столицей предателей, Независимой республики Калифорния. Одна гражданская война внутри другой. Домовладельцам, советовала газетенка, надлежит забаррикадировать свою собственность, расставить круглосуточную вооруженную охрану, запастись провизией и топливом и вступить в контакт с воздушными патрулями Свободного Штата, устраивая костры в форме креста на заднем дворе или на ближайших пустырях. Такой ход событий пришелся мне не по вкусу. И снова здравствуйте! Впереди только хаос. Кому он нужен? Наверное… моему бывшему нью-йоркскому соседу, чеху-алхимику. Как давно я о нем не вспоминала? Добро пожаловать в прошлое, Эва; пришли к началу начал.

В бензоколонке еще оставалось топливо, я залила бак и поехала дальше. Теперь мою голову занимали другие мысли, совсем не о Тристессе. С тех пор как мое «мерцающее» я, как я себя именовала, покинуло Манхэттен шесть месяцев назад – хотя, может, прошло уже семь или даже восемь месяцев, – оно жило в системе координат, которая существовала в зоне бессменной реальности; целый комплекс чудовищных солипсизмов, жизненно необходимая гарантия независимости частных земель. А теперь я на пороге системы координат в той реальности, где влияние оказывают факторы абсолютно внешние по отношению к самой системе, такие факторы, которые вынуждают честного деревенского главу семейства перебить всю семью и оставить умирать домашних животных голодной смертью. Пытаясь узнать последние новости, да хоть какие-то новости в принципе, я включила в машине радио. Но сколько ни крутила ручку во всех направлениях, наткнулась лишь на случайный треск эфира. Радиомолчание всегда сулит недоброе, лучше уж хоть что-то передали бы, пусть даже военную музыку, обычно сопровождающую смену власти. Из эфира исчезла даже религиозная станция Солт-Лейк-Сити. На дороге по-прежнему было безлюдно, хотя следующая заправка по пути следования напоминала место сражения: помещение магазинчика, выжженное, обугленное, словно его обстреляли артиллерийским огнем, перед бензоколонками мертвым тараканом лежал, перевернувшись на крышу, выгоревший «Универсал». Один раз на краю горизонта мелькнул какой-то самолетик, небольшая «Сессна». Я в полном одиночестве ехала среди цветущих цитрусовых деревьев, по-моему, в направлении Лос-Анджелеса. Впрочем, стопроцентной уверенности не было; в географии Калифорнии я не разбиралась, а карты в джипе не нашла.

Однако с дороги не свернула – меня переполняла неконтролируемая жажда увидеть конец этого мира.

Глянцевая листва эвкалиптов, лимонных и апельсиновых деревьев поблескивала в лучах утреннего солнца, будто листья были сделаны из фольги; вдоль трассы, пугающе лишенной дорожного движения, рядами росли пальмы с заскорузлыми стволами, но, несмотря на окружавшую меня тропическую растительность, ощущение пышного природного изобилия отсутствовало. На каменистой почве под неказистыми пальмами выводить свое потомство понравилось бы исключительно змеям, рассохшаяся каменистость плодила лишь самые стойкие виды растений. И вдруг быстро, неожиданно слева от меня замаячил горный хребет с брутальными багряными контурами; все вокруг создавало оптическую иллюзию театра, куда на сцену с декорациями для какой-то страшной катастрофы из всех актеров пришла только я. И никакого движения: не шелохнулись ни эти глянцевые листья, тяжелые, застывшие, высеченные из стекла, ни гладкие, как бессмертник, цветы. Порой о дверь на крыльце одноэтажного домика билась проволочная сетка. Перед заколоченным досками входом в мотель «Вздремни чуток» я заметила собаку; она лежала, положив морду на лапы, вся в своих мыслях и даже ухом не повела, когда я проехала мимо. Маленькие городки, разграбленные аптеки, оборванные провода… затем снова какие-то рощицы и продольные полоски виноградников. Дорога шла прямо как стрела.

Наконец я подъехала к одному из тех сооружений, где три в одном – паркуемся, закупаемся, развлекаемся. Бетонную крепость, которая по ночам должна пылать неоновыми огнями, выбросило на берег в стороне от автомагистралей, посреди полей. Перед торговым комплексом стояла гигантская автостоянка и боулинг в испанском стиле, он же бар, он же ресторан; рядом на обочине высилась кегля исполинских размеров. Но едва я отвлеклась на декоративную желтоватую штукатурку «под камень» и оранжевую черепицу, как раздался мощный взрыв. Передняя стена боулинга-бара-ресторана рухнула, словно съемная деталь кукольного домика, и все вокруг весело заполыхало. Из здания выбежало с полдюжины людей – первые признаки жизни за утро; и все упали, подстреленные снайперами из полыхающих развалин.

Тут же, прямо передо мной, мина разнесла часть дороги.

К бою! Притормозив у обочины и не заглушив мотор, я покинула свой корабль. Мимо меня свистели пули, а я устремилась к торговому центру, рассудив, что там больше шансов укрыться. Однако и там раздавалась стрельба; я нырнула в разбитую витрину супермаркета и почувствовала ветерок от пули на своей щеке, услышала, как она впечаталась в стену, обдав лицо битым стеклом, подползла к вагончику, заполненному галантерейными товарами: бумажные салфетки, одноразовые стаканчики, сервировочные салфетки… и притаилась позади, дрожа. Супермаркет явно грабили, и не раз. Пол покрывал слой муки и лужи разлитых сиропов, под ногами хрустел сахар, стояла специфическая вонь от протухших молочных продуктов, в разбитых холодильниках роились тучи мух. На исковерканной площади то появлялись, то исчезали участники рукопашного боя, которые прыгали, кричали, падали среди облаков пыли от крошащегося бетона. Свистели пули. А я не могла взять в толк, что происходит.

Какой-то мужчина в зеленой крапчатой военной форме быстро заскочил в витрину супермаркета и присел, чтобы перезарядить пистолет, однако выстрелить он не успел – его настигло очередью из пулемета. Между тем инцидент приблизился к концу. Горстка окровавленных выживших дали деру от торгового центра, отстреливаясь на бегу; последний швырнул назад ручную гранату. Падающие обломки пролились дождем, я захлебнулась в осыпающейся штукатурке, и все исчезло.

Очнувшись, я поняла, что мне грубо тычут под ребра холодным металлическим стволом, и, открыв глаза, увидела юношу с черными кудрями и серьгой в левом ухе, сидящего передо мной на коленях. Я лежала спиной на груде щебня, голова гудела, дюжина мелких царапин кровила, зато кости были целы, обошлось без серьезных повреждений. Мальчишка, который растолкал меня винтовкой, заговорил на непонятном мне языке, похоже, испанском. Через секунду, сообразив, что я ни слова не понимаю, он положил винтовку, обхватил меня и помог встать на ноги. Так кружилась голова, что я не могла идти самостоятельно; он почти потащил меня на себе через тектонические сдвиги на полу торгового центра. Мы доковыляли до развалин магазина спорттоваров, которые образовывали пещеру; посреди вороха раздробленных досок для серфинга какие-то военные в гражданском планировали на крыше пулеметную точку, обкладываясь мешками с песком, другие выстраивали пленных с угрюмыми лицами в колонну, а третьи обрабатывали раны себе и всем вокруг. Там было человек тридцать – тридцать пять, кто-то черный, кто-то коричневый, кто-то желтый, кто-то белый, по большей части молодежь, некоторые совсем юнцы, без отличительных знаков, разношерстная толпа хорошо вооруженных бродяг.

Какой-то мальчишка лет семнадцати с окровавленной головой и искаженным болью лицом лежал, раскинувшись, на том, что осталось от прилавка; правая нога оторвана ниже колена, и чернокожая девушка в шортах и трикотажной рубашке, засаленных и испачканных грязью, делала ему укол; эту манипуляцию она проводила очень заботливо и умело, даже с любовью. Кусочки пластыря застряли в ее спутанных кудрявых как пружинки волосах; они напомнили мне, как Лейла, моя последняя «половинка», засовывала бусинки, птичек, украшенных стразами, и искусственные цветочки в свои заросли прически в стиле «афро». Пара девчонок с постаревшими лицами сооружали для раненого носилки, какой-то старик собирал в кучу перевязочный материал. Как только мальчишка, пролепетав что-то несвязное, провалился в забытье, девушка повернулась ко мне. Разрез ее глаз, хотя их и покрыла пелена усталости, напомнил исчезнувшие глаза Лейлы; как давно мысль о ней не приходила мне в голову? Но эта девушка носила на предплечье алую повязку с женским символом, где внутри круга изображена усеченная колонна. О боже! Бешено заколотилось сердце. Ее взгляд, почти знакомый, остановился на мне на долгую, вопросительную секунду: затем она приветливо, хотя осторожно и с долей иронии, улыбнулась.

– Эва? – уточнила девушка, чуть помедлив, словно не хотела по ошибке меня оскорбить. – Эвлин?

И все еще робко, но прекрасно – как такое возможно? без ненависти? спокойно? благородно? – протянула ко мне руки, испещренные следами войны.

Лейла, почему ты никогда не рассказывала, кто твоя мать?

Как, интересно, я должна была рассказать? Я и не говорила, что она поломойка, ни разу, ты сам принял это как данность; очень самонадеянно. Я сказала лишь, что она живет на западном берегу.

Знакомый смех, этакий изящный взрыв свежести. Она беззлобно рассмеялась и поведала, что здесь, в торговых центрах «Бенито Серено» и «Релаксарама», был уничтожен хоть и небольшой, но опасный очаг сопротивления, обнаружены оружейные запасы, что всегда к месту, тяжелораненых сейчас переправят в полевой госпиталь в штаб-квартиру, и я могу поехать с ними, а могу остаться; нужно укреплять торговый центр и укомплектовывать блокпосты, скоро хлынет поток беженцев, и справиться будет непросто. Нет, Свободный Штат не захватил Лос-Анджелес, это все лживая пропаганда; за останки Южной Калифорнии воюют, по меньшей мере, дюжина группировок, и хотя правые силы, называющие себя Свободный Штат, разгромили черную хунту, которая первая вывела Калифорнию из Штатов, трех человек из их руководства убили, заманив в вооруженную засаду; прошлой ночью друзья на севере совершили воздушный налет, хотя, если честно, в Северной Калифорнии такой же беспредел, как и в Южной, а еще… Заметив мое замешательство, она замолчала, потом пожала плечами со словами: «К этому давно все шло, вот и пришло».

Масштабность развязки, как и столь вежливое безукоризненное хладнокровие перед ее лицом, выбила меня из колеи. Присутствие здесь Лейлы, совершенно неожиданное и полностью уместное присутствие в конце и в начале этого мира – и полнейшее равнодушие к моему изменившемуся статусу! Ее однозначное и окончательное приятие моего женского обличия! Она вела себя весьма вежливо, ходила в такой же, как все, одежде, ничто не указывало, что она была здесь главной; догадку подтверждало лишь добровольное, пусть и неорганизованное, почтение перед ней, которое выказывал рядовой состав.

Когда я сообщила, что останусь, мне нашли пару заношенных кроссовок, чтобы я не ходила босая, и определили мыть раненых. Потом раненых развезли, используя подвернувшийся под руку транспорт: микроавтобусы, автофургоны и грузовички с мороженым, а я присоединилась к тем, кто готовил еду из позаимствованных в супермаркете запасов. В центре торговой площади мы соорудили костер и подвесили над ним железный котелок, который нашли в кладовке какого-то магазинчика – должно быть, его выставляли в витрине на Хэллоуин. Кто-то раскопал в разграбленной лавке со стройтоварами банку с красной краской и на уцелевшей стене сделал надпись «ГОД ПЕРВЫЙ». Лейла по радиопередатчику общалась с кем-то азбукой Морзе. Я заметила, что, нажимая на клавиши аппарата, она рассеянно наблюдает за мной; в ее глазах не было ни удивления, ни радости расплаты, только отстраненная мягкая доброта. Вроде бы Лейла, но уже не та; что произошло с манхэттенской красоткой? Неужели она все это время вела партизанскую войну во благо своей матери? Неужели этот ослепительный кусок плоти и покорности все время был инсценировкой, имитацией, миражом? По-прежнему путались кудряшки ее волос, по-прежнему свежей выглядела бархатная кожа, но роковое безволие танцовщицы смылось вместе с ярким макияжем. Правда ли она страдала, когда я сделал ей ребенка, была ли настоящей кровь на полу такси, когда она вернулась ко мне, растрепанная, изувеченная, после гаитянской знахарки? И стало ли мое тело ее местью?.. Тупая, почти усыпляющая боль запульсировала в висках; а Лейла улыбалась мне стандартной вежливой улыбкой.

Ближе к полудню, после того как пленных расстреляли и я помогла их хоронить, она подошла ко мне и села рядышком.

– Мифам не угнаться за историей, мифы отживают. Матерь попыталась взять историю в свои руки, однако удержать не смогла – слишком скользкая.

Лейла осторожно, но как-то печально дотронулась до моей груди. Потом поинтересовалась, что со мной стало, когда я сбежала из Беулы, расстроив планы ее матери; и я поведала ей о своем рабском существовании у Зиро, о надругательстве над домом Тристессы. Когда я произнесла его имя, на меня накатила тоска, а глаза наполнились слезами.

– В свистящих звуках этого имени слышится вся горечь безысходности, – негромко, словно самой себе, промолвила Лейла. – Одинокая душа, затерянная среди обширных земель, как звезда в космосе; раздробленное, фрагментированное существование; он спрятал член у себя в заду и превратился в уробороса. Идеальное кольцо, заколдованный круг, тупиковая ситуация.

– Я думала, это большой-большой секрет.

– Много лет назад, задолго до моего рождения, он пришел к матери, когда та работала в Лос-Анджелесе пластическим хирургом; все конфиденциально, прямо государственная тайна. Можешь догадаться, чего он хотел. По ее словам, он предложил миллион долларов. Миллион долларов, чтобы внешность соответствовала содержанию; бедняжка, он был жутко растерян.

– Почему она ему не помогла?

– Мама объяснила, что он уже тогда был готовой женщиной, даже чересчур; да и первичные тесты вскрыли, на ее взгляд, практически неискоренимую составляющую его мужского «я».

Языки лагерного костра стали гаснуть. Американец мексиканского происхождения, который нашел меня среди руин, достал гитару и что-то тихонечко напевал на родном языке низким приятным баритоном.

– В мире историчности миф становится ненужным, – сказала Лейла. – Жрицы Кибелы на некоторое время перестали заниматься чудотворным рождением и превратились в бойцов штурмовых отрядов. Ты знаешь, раньше я напомаживала себе соски и отплясывала танец под названием Конец Света, чтобы вводить излишне доверчивых в искушение…

Раздался звонок полевого телефона. Я не слышала, что именно она говорила, хотя подозревала, что речь шла обо мне, потому что Лейла посматривала на меня время от времени, а один раз, словно желая ободрить, даже улыбнулась. Повесив трубку, она рывком подняла меня на ноги с того места, где я, свернувшись калачиком, ютилась у костра.

– Нужно кое-куда съездить, Эва.

«На побережье, неотложное дело, – так объяснила Лейла своему отряду, – по личным причинам, хочу повидаться с мамой».

Когда она назвала конечную цель, волосы на моем затылке обреченно встали дыбом, хотя сейчас я была под защитой биологической дочери черной богини. Однако стальной блеск в глазах Лейлы меня приструнил, и я покорно влезла в бронемашину на заднее сидение.

– Не бойся, Матерь добровольно оставила свой божественный пост. Когда она поняла, что не в состоянии остановить ход времени, у нее случился… нервный срыв. Она успокоилась и ушла в себя. И на период боевых действий удалилась в пещеру на морском берегу.

А со всеми символами, Лейла, нам так же следует поступить? Отложить их в сторонку, пока не придет время для новой иконографии?

Мы так и поступим, Лейла?

– Меня зовут Лилит, – призналась она. – Это в городе я звала себя Лейла, чтобы скрыть суть символического значения имени. Ведь раскрывая свою природу, искусительница рискует спугнуть того, кого искушает. Если помнишь, Лилит была первой женой Адама, от которой он породил целую расу джиннов. Все мои раны магическим образом исцеляются. Насилие лишь освежает мое целомудрие. Я бессмертна, я переживу эти горы.

В ее смехе послышалась изрядная доля самокритики.

Мы ехали по горной дороге; там, за горами, раскинулся океан.

– А знаешь, в чем смысл моей сущности? – с вызовом спросила Лилит мрачным голосом. – «Толковать и передавать послания богам от людей и людям от богов, молитвы и жертвоприношения с одной стороны, заповеди и блага с другой». Так сформулировал, в частности, Платон.

В ее гласных я уловила знакомую жесткость; а еще подметила проскальзывающие порой идеальные нотки выпускницы университета с Восточного побережья, что навело меня на мысль о Софии, светловолосой, суровой, одногрудой Софии, моей подземной учительнице, словно я встретила девушку, которая существовала в двух ипостасях: Лилит – исключительно плоть, а София – исключительно разум.

– Конечно, и божественные девы, и святые блудницы, и богоматери сослужили хорошую службу, когда все скопом договорились по поводу природы символичного проявления духа; но боги мертвы, и в мире духов наблюдается переизбыток рабочих сил.

– Зато ты нашла себе новое применение, Лейла!

– Боюсь, что тебе, Эва, подыскать достойное занятие будет сложнее.

Небо на севере почему-то не потемнело, а светилось дымчато-розовым, и когда я обратила на это внимание Лилит, она сухо констатировала:

– Огни Лос-Анджелеса.

Лейла, Лилит… Теперь я вижу, что ты дочь своей матери – безмятежность, бескрайний и разумный покой… Что сталось с гарлемской потаскушкой, той полной желчи девчонкой из эбенового дерева! Вряд ли она действительно существовала; скорее, существовала лишь проекция похоти, ненасытности и ненависти к самому себе одного молодого человека по имени Эвлин, которого тоже нет. Лилит, разумная незнакомка, также известная как Лейла, также, подозреваю, иногда притворяющаяся Софией или Девой Небесной, очевидно, предлагает мне бескорыстную дружбу, хотя в прошлом я, возможно, причинил ей боль; ничего не остается, как только принять ее предложение. В Калифорнии у меня никого. В этом мире я чужая. Я из Британии и не разбираюсь в политической ситуации. А здесь идет война. И мое сердце разбито, мое сердце разбито.

В небо поднялась луна, та луна, что обнимала нас с Тристессой в пустыне поляризованным светом. Немного погодя я заклевала носом и, упершись головой в стальную дверь, погрузилась в сон, глубокий сон без сновидений, словно присутствие Лилит защищало меня от ночных страхов. Проснувшись при первых буроватых лучах выцветшей зари, я сразу увидела безграничную гладь Тихого океана, который раскинулся передо мной внизу, рифленый и серый, как шиферная кровля, необозримый, дремлющий. Я очень долго жила вдали от побережья и забыла, сколь неразборчива морская пучина, сколь она непостижима; забыла, как море покусывает землю своими устами, как ему нет до нас никакого дела.

Мы тряслись по запущенной дороге, идущей вдоль берега. Приливом прибило кучи мусора: бревна, перевернутые вверх брюхом машины, лонжероны и столики, телевизоры, холодильники, громкоговорители, проигрыватели, корпуса разбитых о скалы прогулочных шлюпок, литые панцири домов на колесах… Все эти позорные осколки, свидетельства образа жизни половины штата, упали в воду там, где бомбили прибрежные территории, и теперь налезали друг на друга и стучали о волноломы. Особенно врезалась в память гигантская голова таксы из коричневого гипса, в галстуке-бабочке и поварском колпаке; она крутилась на шесте – я заметила ее во время короткой остановки – чуть поодаль от вереницы палаток с хот-догами под вывеской «Догги Динерс», выброшенных в огромный мусорный бак, в океан.

– Да, – подтвердила Лилит, – разруха кошмарная. – И улыбнулась с подспудным удовольствием. – Города Калифорнии полыхают, как Содом и Гоморра.

Когда-то она лично отплясывала танец под названием «Конец Света», чтобы на Гоморру пало возмездие; теперь она изменилась, стала частью очищения.

Никаких признаков жизни мы не встречали, лишь морские птицы бросались на отвесные скалы, пока дорога не привела нас к довольно просторной бухте с широким галечным пляжем, а затем скукожилась в тропинку. На пляже в плетеном садовом кресле, когда-то выкрашенном ярко-розовой краской, сидела одинокая сумасшедшая старуха. Рядом на земле валялся мешок с консервами. Слева от нее стоял складной садовый столик, на нем – тарелка, нож и вилка, консервный нож и бутылка водки. Мы ее услышали, как только Лилит заглушила двигатель; надорванным, но еще пронзительным приятным голоском она напевала популярные песенки тридцатых годов. Головы она к нам не повернула – возможно, не услышала.

Голова выглядела знатно. Локоны, окрашенные в смелый канареечный цвет, были уложены в многоярусную конструкцию, создавая общее впечатление дорогущего пломбира с наполнителями. Бантики из полупрозрачной бледно-розовой шелковой ленты прекрасно смотрелись бы под стеклянным колпаком на бабулиной каминной полке. Старуха надела раздельный красно-белый купальник в горошек, вокруг плеч намотала палантин из блестящего светлого меха; но морщинистое тело уже настрадалось, с костей обвисала кожа. Грязное лицо было густо накрашено: свежий слой белой пудры, алой помады и бордовых румян, видимо, ей нанесли этим утром. Казалось, ее совсем не волновало наше присутствие. Сидя в кресле, она пела об огнях Бродвея, туманных деньках в Лондоне и о том, как усвоила урок, но жалеет, что не влюблена. Полные слез глаза с бирюзовой подводкой глубоко ввалились, длинные ногти под ярко-алым лаком обломались. Узловатые старческие ноги старуха сунула в серебристые сандалии на высоченном каблуке и сидела лицом к океану, словно страж этого берега. Лейла смотрела на нее с легкой улыбкой, в которой проглядывала то ли жалость, то ли ирония.

Закончив песню про спелые персики, старая дама встала, на негнущихся ногах подошла к сухому кустику с подветренной стороны утеса, целомудренно развернулась спиной к чайкам, стянула нижнюю часть купальника, опорожнила кишечник, зачерпнула пригоршню земли и засыпала сверху свою кучку. Затем исполнила парочку физических упражнений, отчего затряслась ее дряблая плоть, вернулась к складному столику и принялась деловито ковыряться в мешке. Вытащив банку с фасолью, она открыла ее, выскребла содержимое на тарелку и чинно все съела, помогая себе ножом и вилкой, потом отложила со звоном нож и вилку, потянулась за водкой и вылила четверть бутылки себе в горло. Выпирающий, как у старика, кадык бурным спазмом фиксировал каждый глоток. Поставив на место бутылку, она громко и удовлетворенно рыгнула и вновь начала петь.

За кустом, под которым старуха справила естественные надобности, была припрятана лодочка, вытянутая на берег, чтобы не достал прилив; изящная гребная шлюпка с веслами, сделанная из веселенького розовато-лилового пластика. Как она здесь оказалась? Неужели эта женщина сама пригребла сюда из сгоревшего до основания приюта для пенсионеров в Малибу со всем своим багажом, столом и стулом, едой и питьем, румянами и пудрами? Или она достала ее с заднего двора, намереваясь отправиться на прогулку к морю, ведь такую шлюпку вполне можно прикрепить к крыше автомобиля и съездить воскресным днем на пляж на пару прекрасных часов?

Старуха продолжила петь. На неподвижном лице, одеревеневшем под маской из косметики и грязи, шевелились лишь губы. Она владела неиссякаемым репертуаром и как только заканчивала одну песню, тут же, словно механический инструмент, затягивала другую. Лилит выжала сцепление, и мы медленно поехали дальше, не удостоенные и взглядом.

Лилит поинтересовалась моим мнением: должна ли она забрать эту пожилую женщину в лагерь для беженцев или ей лучше остаться здесь, по крайней мере, пока не закончится водка, а Лилит за ней присмотрит и, если что, принесет еще? Кошмар, как в этом постапокалиптическом мире выжить старикам? Не лучше ли постоянно пребывать в алкогольном забытье?

Я не ответила; мое внимание захватила сложная аэродинамика огромных белых птиц, что скользили по вихревым потокам верхних слоев атмосферы над непостоянными водами океана. Лилит приняла молчание за знак согласия.

– Значит, оставлю ее здесь, – решила она. – Может, построю какое-то укрытие на случай дождя.

Обогнув мыс, мы заехали в небольшой, скрытый от взглядов грот, чуть потряслись по пересеченной местности, и Лилит припарковалась. Завтрак: кофе и бутерброды. Я почувствовала раздражение от того, как нарочито она проявляла показную доброту. Я-то знала ее секрет. И знала: так легко ей от своей мифологической сущности не отречься; она должна станцевать свой танец, даже если этот танец новый, даже если исполнять его приходится без подготовки.

Когда со скудным завтраком было покончено, мы вышли из машины и пошли вдоль берега. Сквозь изношенные подметки в кроссовки попадала галька, сбивая ноги. Море оставалось спокойным, на поверхности почти ни одного гребешка; день выдался пасмурный. Лилит подвела меня к расщелине в скале, такой узкой, что взрослый человек мог проскользнуть в нее лишь боком. Из этой расщелины бил пресноводный родник, увлажняя галечный берег и исчезая в почве. Лейла протянула мне фонарь. Похоже, мне предстоит в гордом одиночестве лезть в эту естественную скалу на встречу со своим создателем.

Лилит поцеловала меня в щеку и, шлепнув по мягкому месту, велела прекратить тянуть время и пошевеливаться, а она пока вернется и подумает, можно ли чем-то помочь той сумасшедшей старухе.

Я поняла, что делать нечего, нужно втискиваться в пустоты горной породы; через секунду насквозь промокли в ледяном ручейке кроссовки, кожа поцарапалась и содралась в безжалостных каменных тисках, я наставила синяков и ссадин на коленях и локтях. Мои волосы цеплялись за выступы; фонарик высвечивал лишь невыразительную горную породу. Распластавшись как камбала, я упорно пробиралась вперед. Каждое движение давалось с чрезвычайным трудом; и вскоре я обливалась потом. Проход оказался тесным, душным, влажным; сернистый ручеек подванивал тухлыми яйцами. Понемногу исчезли из вида и светящаяся позади расселина, и лазурный блеск моря; меня сжимало как сырную голову, но я по капле просачивалась вперед.

Матерь поместила себя в самое герметичное из противорадиационных убежищ. Она явно настроилась пережить холокост.

Над моей головой штат Калифорния проходит целый ряд преобразований. А Эва преодолевает бетонную инволюцию пещеры. Возвращается к своей матери.

Сколь усердно я ни наваливаюсь на скалы, я не становлюсь ближе к Матери; хотя ручеек, по которому я ступаю, теперь мне по колено, вода чуть прогревается, приятное и хорошее тепло. Я энергично ощупываю пространство впереди себя фонариком, он неожиданно натыкается на каменный зубец; вздрогнув, я роняю его падающей ракетой в ручеек, и мой единственный источник света – бульк – тут же гаснет.

Темно и тихо.

Скалы, между которыми я зажата, как между страницами гигантской книги, сделаны из тишины; я зажата между страницами книги забвения. И книга эта, разумеется, закрыта.

Я – обременительный рудимент из Содома и Гоморры. Я превращусь здесь в камень, как жена Лота!

Мне знакома эта паника, когда попадаешь в чрево земли.

Распластав руки по поверхности скалы, я сделала последний выпад вперед. Правая рука наткнулась на пустоту, и, потеряв равновесие, я свалилась в широкий, но мелкий бассейн с приятной теплой водой. Я сидела в воде, вдыхая полной грудью свежий чистый воздух, который непонятно откуда дул мне в лицо, когда раздался механический щелчок и зажегся свет; с высокого потолка огромной пещеры свисала одинокая лампочка.

Сама пещера была почти пуста, только со спинки стула, стоящего перед бассейном на полу с сухим утрамбованным песком, свисало чистое полотенце. Стул с прямой спинкой и сиденьем из плетеного камыша, работа праведных и аскетичных шейкеров[3]. Неужели она притащила с собой мебель?

Я отмокла в бассейне и воспользовалась шансом прополоскать забившиеся песком и пылью волосы, потом вылезла, вытерлась насухо, отшвырнула ногой отсыревшие кроссовки и развесила одежду сохнуть на стуле. У шероховатой стены пещеры стояло зеркало, красивое, в золоченой раме с завитками; стекло было разбито, через всю поверхность шли трещины, и оно уже ничего не отражало; в хаосе фрагментов я не могла разглядеть себя ни целиком, ни даже частями. Вода в бассейн выливалась из более крупной расселины в скале, чем та, из которой я только что вышла, и я рассудила, что нужно ползти туда, при этом голой. Я подумала, что это часть моего испытания.

Новый проход оказался шире, зато ниже. По ласковому ручейку приходится ползти на четвереньках; есть опасность утонуть, если я не буду поднимать высоко голову. Но если я задеру ее слишком высоко, то стукнусь о незаметный выступ, отчего потеряю сознание и свалюсь в воду. Шикарная полоса препятствий! Либо тебя раздавит, либо утонешь. Впрочем, благодаря практически осязаемому ощущению тайны, которое Матерь распространяет естественным образом, как самка в период течки, я понимаю: в конце системы пещер меня ждет она, объемная божественная сущность теологической системы, доступной лишь посвященным; в настоящий момент она просто ушла в подполье, как ведьмы раннего Средневековья.

Я попала в пещеру поменьше, пещеру, почти полностью затопленную водой температуры тела; вода чуть парила и довольно сильно воняла серой. А еще пещеру наполнял уже знакомый приглушенный красный свет, источник которого я вычислить не смогла. На уровне груди меня внезапно окружил нависающий над водой скальный уступ; я схватилась за его край, расцарапав все пальцы; приложив огромные усилия и вытерпев болезненные удары недружелюбного гранита, я сумела вытащить себя на сушу. На этот раз полотенца не было, зато лежала расстеленная, как для пикника, белая скатерть, а на ней – фотография, стеклянная бутыль и загадочный предмет, завернутый в клочок бумаги.

Фотография, естественно, оказалась глянцевым рекламным снимком Тристессы в период расцвета ее красоты; волосы на голове уложены витыми кольцами в несколько рядов, в ушах крохотные сердечки, вечернее платье из черного атласа, по вырезу украшенное гардениями, которые подчеркивают ее ослепительную шею: как же восхитительно быть женщиной! В правом углу странным острым почерком она сама подписала: «С любовью навечно, Тристесса де Ст. А.». Задохнувшись от рыданий, я пришла в бешенство: схватила фотографию, разорвала на четыре части и швырнула клочки в бурлящий бассейн, где они плавали на поверхности, как маленькие кораблики или белые перышки, пока бурный поток не утащил их, не втянул через расселину в следующую пещеру. Я с удивлением заметила красное пятно: там, где стояла фотография, на скатерти проступила кровь.

Рядом с кровавым пятном стояла стеклянная бутыль странной формы – как шея лебедя. Такую бутыль я видела в лаборатории Барослава, чеха-алхимика. В ней лежал огромный кусок янтаря, весом примерно в полкилограмма, похожий на дольку дымчатых медовых сот. В янтарную ловушку попало перо птицы. Я догадалась, что должна что-то предпринять, поэтому взяла бутыль и погрела ее в руках. Янтарь стал плавиться, – нет, не совсем плавиться; я растирала бутыль как растирают суженный кверху бокал, и янтарь стал медленно размягчаться, как будто становился вязким.

Я наблюдала за процессом, и мне пришло в голову, что сочетание «отрезок времени» в принципе лишено содержания.

Я продолжала наблюдать за процессом, и мне пришло в голову, что слово «развитие» также не имеет смысла, как и «отрезок времени».

Затем внутри что-то оборвалось – такое бывает, когда екает сердце. И я поняла, что совершенно не чувствую ход времени.

По пещере разнесся душистый запах сосны. И сначала я подумала, что его принес ветер, минуя запутанную систему внутренних проходов. Но нет. Запах поднимался из стеклянной бутыли в моих руках, благовонием шел от янтаря, который превращался в крупную каплю смолы, образованную янтарным лесом в далеком прошлом; и это прошлое – пока я вертела в теплых ладонях бутыль – становилось, запредельно медленно, здесь, в красной пещере, становилось настоящим.

Янтарь проходил обратный процесс, в который были вовлечены и я, и все камни вокруг; скала оживилась. Воды забурлили и восторженно забулькали, а затем еще более восторженно утихли. Оглядевшись, я заметила нацарапанные на стене выцветшей краской грубые очертания бизона и оленя с огромными рогами; я смотрела на них, и краска становилась ярче, а очертания более четкими.

Время повернуло вспять.

Янтарь в бутыли по консистенции стал похож на смолу, а стекло так нагрелось, что его трудно стало держать в руках. Я положила бутыль обратно на скатерть и развернула лежащий рядом сверток. На первый взгляд, спрятанный там предмет показался мне незнакомым: кулончик, небольшой слиток золота на цепочке. Затем я поняла, что это слиток алхимического золота, подарок, сделанный Лейле во мраке и суматохе города; таким окольным путем мать Лейлы возвращает его мне, прикрепив к цепочке, чтобы я могла носить украшение на шее. Что ж, на неизбежной переправе придется чем-то платить паромщику; поэтому я надела цепочку через голову, и сантиметровый слиток удобно устроился на шее во впадинке.

В следующую пещеру вел проход достаточно большой и широкий, там можно было идти как человек, не ползти как паук и не барахтаться как земноводное. Направившись туда, я наступила на белую скатерть и опрокинула импровизированный алудель; жидкая смола растеклась, очень медленно, словно на белой ткани разлили сироп. Запах смолы стоял чрезвычайно насыщенный, он преследовал меня и в последнем туннеле; более того, чем дальше я шла, тем сильнее он становился.

Поначалу казалось, что в новом проходе довольно сухо, хотя, по мере продвижения, становилось теплее и теплее; стены сочились влагой, более вязкой, более липкой, чем вода; сумрачный красный свет второй пещеры шел позади меня на убыль. Моя вытянутая вперед рука насквозь промокла от кровавой росы.

То ли размякла скальная порода, то ли вещество вокруг поменяло свое состояние, – поверхность под моими пытливыми пальцами стала податливой. Время застыло. Теперь роса ощущалась как слизь; и эта слизь меня обволакивала. Стены подрагивали и вздыхали, на первых порах столь неуловимо, что я ошибочно приняла легкий тремор за собственное дыхание. Но их пульсация оказывала на меня все более сильное влияние, буквально затягивая меня внутрь.

Мягкие, бархатистые стены, склизкие, словно из мяса.

Внутренний мир.