Страсть новой Евы

Глубокие, идеально размеренные колебания волнуют стены, засасывают меня.

Продираться сквозь теплую плоть земного нутра сейчас мне не так страшно, как раньше, ведь я знаю: Матерь – всего лишь метафора, она уже отошла от дел, спрятавшись в пещере за пределами понимания. Все происходит намного медленнее, чем представляется возможным. Скорость упала до неторопливой поступи эоценовой эпохи. Мой хронометр, бутыль с разжиженным янтарем, подсказывает, что там, наверху, пахнут сосны, которые однажды, когда солнце немного остынет, уйдут в морскую пучину. В тех лесах растут бук, каштан, клен, остролист, омела, можжевельник, олива, сандаловое дерево, лавр, герань и камелия. Муравьи, пауки и скорпионы изменят свой внешний вид незначительно, зато водяные лилии, которые сейчас распускаются на берегах океана, задолго до моего рождения превратятся в камень. В те времена обитала на земле птица «археоптерикс», чьи ископаемые останки обнаружат в сланцевых породах Зольнхофена; птица и одновременно ящерица, существо, состоящее из частей, которые принадлежат полярным стихиям – воде и воздуху.

Из ангельской составляющей свое начало возьмет целая семья пернатых летающих существ, а из змеиной, дьявольской – ископаемые ящеры, ползучие гады, крокодилы и миленькая саламандра. У археоптерикса есть перья, костистый хвост, когти на концах крыльев и великолепный набор зубов. Одно из этих удивительных существ, промежуточной вид, в пахучем девственном лесу задело крылом текущую смоляную слезу и оставило там свое перо.

Удивительное существо, промежуточной вид, чью природу я уловила в этой пустыне.

Птицы, парящие в воздухе, сбросили все свои перья; теперь их маленькие тельца покрывает чешуя.

Я медленно продвигаюсь вперед к началу и концу этого мира.

Все началось с малого. Ароматы вырываются из флаконов, а те тотчас превращаются в песок, пока туалетные столики уходят ножками в почву и пускают листья; обратно к жасмину и туберозе возвращаются эфирные масла, а те твердеют до серой амбры в большом и добром ките, рассекающем моря, в половых органах мускусной крысы и мускусного оленя.

Реки аккуратно поворачиваются вспять, словно кинопленка наматывается на катушку, и втягиваются к своим первоисточникам. Последние капли Миссисипи, Огайо, Гудзона подрагивают на стебельках травы; потом они исчезают под лучами солнца, а трава уходит под землю, прячется в семена.

Жеребенок запрыгивает в утробу матери; беременная кобыла шумно втягивает пахнущий хаосом воздух и, испугавшись, спешно трусит по извилистому маршруту эволюции, лабиринту Ариадны, мимо пещер, где спят летучие мыши, через следующие друг за другом поколения предков; ее копыто сморщивается, теперь она стоит лишь на срединном ногте, а на ноге – пять пальцев. Какие же у нее коренастые ножки! Она мчится в леса третичного периода, ее выпирающий живот подбирается, сама она становится все меньше и меньше, пока в алхимическом сосуде не превращается в смесь аминокислот и пучка волос, растворяясь впоследствии в море околоплодных вод.

Солоноватый морской запах бьет в ноздри, аромат моря внутри меня.

Вскоре я выплачу свою дань эволюции.

В конце концов живые мясистые стены меня исторгли. Я молча провалилась во тьму, как в материю, противоположную свету; кругом тьма, это последняя пещера, и я вышагиваю, вдыхая в темноту жизнь, парадом человекообразных; меня перемотали обратно на катушке времени. У меня мохнатая грудь и огромный квадратный лоб, за которым скрывается зачаток мозга. Я позабыла, как подобрала камень, как раскроила им орех. Звук моря заполняет мое естество; море вымывает все воспоминания и сохраняет их.

Я вернулась домой.

Пункт назначения для всех путешествий – это их начало.

Я не вернулась домой.

В конце концов, я издала слабый, безутешный крик, крик новорожденного. В ответ не донеслось ни звука, слышались только отголоски моря и эхо собственного голоса. Я позвала свою мать, увы, тщетно.

– Мама… мама… мама!

Безрезультатно, как обычно.

Спелеологический финал Тересия: Матерь, породив дочь, покидает ее навсегда.

Широкая пасть пещеры открылась на каменистый берег, где у кромки воды сидела Лилит с рюкзаком, который она принесла из бронированной машины; этот странный день почти подошел к концу; заходящее солнце вскользь ласкало своими пальцами волны, по которым Лилит пускала камешки. Движение ее руки позволило увидеть, что она потеряла грудь, должно быть, недавно. Лилит улыбнулась мне, вопросительно подняв бровь; не в состоянии ответить, я просто присела рядом, и морские волны обдавали брызгами мои босые ноги. Лилит вытащила плитку шоколада и поделилась со мной. Я сделала лодочку из фольги и запустила ее в Китай.

– А если ты забеременела от Тристессы? – спросила она. – У твоего ребенка будут два отца и две матери.

Волны выбросили крохотное суденышко к моим ногам. Я снова отправила его в путь.

Поглощенная игрой, я уклончиво кивнула. Лейла запустила руку в рюкзак и вытащила длинную металлическую коробку, покрытую белой эмалью, размером со старомодный ящик для перчаток. Она легонько подтолкнула меня локтем, чтобы привлечь внимание, направленное на лодочку, которая благополучно качалась на румяной от солнечного заката тропинке, и щелчком открыла коробку. Внутри крохотного переносного холодильника, на подложке из сухого льда лежали половые органы, когда-то принадлежавшие Эвлину.

– Если они тебе еще нужны, можешь забрать.

Я расхохоталась и покачала головой. Закрыв коробку, Лейла запустила ее по волнам, как прежде запускала камешки; коробка скользила по воде довольно долго, пока ее не поглотил взмывший гребень волны. Потом мы с Лилит смотрели, как океан лижет песок; из Азии надвигался прилив. Она поинтересовалась, не хочу ли я вернуться вместе с ней в лагерь, однако предупредила, что жизнь во время гражданской войны тяжела для беременной женщины. Если я решу до родов остаться здесь, в тишине, она принесет мне походную печку, матрас, еду и оружие для защиты, к тому же я смогу приглядывать за пожилой сумасшедшей дамой. Почему-то мою беременность Лилит восприняла как данность; но за ее заботливыми речами виднелись признаки надвигающейся необходимости. Я знала, выбора нет, надо остаться здесь. Меня ждет изгнание, поскольку я не хотела возвращать свое прошлое; и как только я это поняла, мне стало интересно, есть ли способ сбежать.

Лилит принесла из машины спальный мешок и парочку одеял, упаковку консервов и банку, чтобы собирать воду. Она сказала, что вернется на следующий день и привезет еще вещей, а если не сможет лично, то кого-нибудь пришлет. Здесь, на лоне природы, на берегу моря боевики Свободного Штата меня вряд ли потревожат, но на всякий случай она дала мне пистолет и боеприпасы. Я поняла, что Лилит намерена меня бросить; накатило желание застрелить ее из этого пистолета, но я сдержалась. Понятия не имею, откуда взялся порыв; наверное, из-за жалости я ощущала себя униженной. Однако в глубине души я вдруг почувствовала: Лилит искренне сожалеет, что я обречена на изгнание.

Я все же прошлась с ней к машине, и там она меня вдруг поцеловала и обняла, а потом уехала прочь, исчезнув за мысом. Еще долго я слышала растворяющийся в ночи звук мотора.

И больше я ее не видела.

Гигантский взрыв на севере разбросал вокруг лепестки белого света, а потом все накрыла собой ночь – так плоть стягивает рану. Кутаясь в одеяла, я подумывала что-нибудь съесть, но кусок не лез в горло, да и спать в ужасной гулкой пещере тоже не хотелось. Я решила навестить соседку, хотя стал накрапывать дождик, удручающий, малоприятный, почти полноценный дождь, сдобренный пеплом, от которого залоснились прибрежные скалы, и по пути на берег я часто поскальзывалась и спотыкалась.

Она по-прежнему сидела в плетеном кресле и храбро фальшивила. Сложно сказать, когда она успела поспать. Может, вообще не спала. Чтобы защитить ее от непогоды, Лилит воткнула в гальку большой розовый бумажный зонтик; он как две капли воды походил на тот, который раскрыла в пустыне София, когда взяла меня в плен.

Еще один взрыв, уже ближе, совсем под боком, и такой сильный!.. Град из тлеющих угольков забарабанил по пляжному зонтику, однако дама не прервала свою песнь. Я увидела подтянутую к дереву лодку, и в голове созрел план. Впрочем, когда я подняла лодку на руках – я легко могла ее унести, – старуха мгновенно умолкла, повернула голову, и ее затуманенный взор стал блуждать по пляжу. Злобный накал неба позволял видеть все довольно отчетливо.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я, Эва. – Я постаралась, чтобы голос прозвучал как можно мягче, словно я зашла по-дружески в гости, и мы знакомы с самого детства. – Больше никого нет.

Она величаво кивнула, будто сразу меня признала.

– Куда ты несешь мою лодку, Эва? Когда я доем последнюю банку консервов, я хотела в последний раз испражниться под деревом, сказать «прощай» этому миру, как обычно и поступают люди, а потом залезть в свою лодочку и уплыть вдаль. Это не лодка, Эва, это мой гроб.

– Да, – сказала я, но лодку не опустила. – Понимаю. Простите, мне придется украсть ваш гроб.

Ее зрачки постоянно находились в движении, однако взгляд ни разу на мне не остановился, и я поняла, что она слепа.

– Ты поплывешь на ней в море?

– Да.

– Подойди-ка сюда, Эва, подойди ко мне.

Вцепившись в лодку, я подошла к старухе, ступая по хрустящей гальке, и опустилась рядом на колени. Замызганными, покрытыми струпьями пальцами она ощупала мне лицо. Ее ногти, мертвая материя, царапали мне кожу; она трогала глаза, нос, рот, словно читала по лицу. Источавшая крепкий аромат гнили, ее плоть существовала как саван. Сорвав одеяло, которым я укрывалась, старуха ощупала мою грудь и живот. Шершавые, огрубевшие руки, но прикосновение было хирургически точным. Она ухватилась за мой кулончик и, нежно его поглаживая, потянула за цепочку.

– Дай его мне, обменяй свой кулон на лодку.

Я отстегнула слиток алхимического золота и отдала. Старуха его понюхала, лизнула, пожевала, взвесила на руке и вроде бы осталась довольна. Она сунула его в верхнюю часть купальника, между обвисшими грудями, где рассыпанные капли водки, поймав отсветы авианалета, мерцали молочными жемчужинками. Потом откинулась на скрипучем плетеном кресле и вздохнула; старуха с волосами, похожими на гнездо окаменевших змей, достаточно старая, чтобы стерлась разница между мужским и женским. Из сумрачного помпезного моря полились строгие звуки органа.

– Куда нам деваться, бедняжкам, плавающим в море обломкам времени? Мы на берегу иного мира, Ева; доверься морю, доверь ему себя и своего маленького пассажира.

Склонившись, старуха слепо поцеловала меня в лоб, оставив алую отметину от помады. Я забрала мешок с консервами, а спиртное оставила; когда я развернулась к мрачному морю, она как раз открывала новую бутылку водки – я услышала булькающий звук глотков. Когда я села в лодку, старуха вновь затянула песню высоким звенящим голосом победителя, и я поняла, что скоро она умрет.

Глава двенадцатая

Мы начинаем, подводя собственные итоги.

Мой путь на этот континент лежал по воздуху, а покидаю я его морем; позади остаются земля и огонь. И весь мой странный опыт, каким я его помню, сплетается в многоголосье тем. Во снах я возвращаюсь в дом Тристессы, в тот гулкий особняк, в зеркальный зал, где прошла вся моя жизнь, стеклянный мавзолей, который был цельным миром, а теперь разбит. Тристесса и сам частенько приходит ко мне по ночам, такой безмятежный, в удивительном оперении седых волос и со смертельной кровоточащей раной в груди; мы обнимаемся, долго-долго, но когда я открываю глаза, он исчезает.

Секс наказывает любовью.

Океан, океан, праматерь всех тайн, унеси меня к месту рождения.