Страсть новой Евы

Пес с лаем тут же кинулся вдогонку, и когда на звук стрельбы гарем ввалился в галерею, Зиро уже гнался по пятам за своей жертвой. Я ринулась за ним, не отставая ни на шаг, вверх по винтовой лестнице, дом все вращался, путешествуя на одном месте, а зацикленные струнные, ревущие на всю из невидимых динамиков, страдали и жалостливо всех оплакивали. Лестница штопором пробивала бесчисленные галереи, которые поблескивали в свете фонариков. Я мчалась как угорелая, пока не закружилась голова. Стеклянные ступеньки звенели под каблуками Зиро. Все вокруг кружилось, и казалось, что вопреки тяготению мы взбираемся на вершину мира.

Взмыв вверх и вылетев из дома, лестница уткнулась в круглый, похожий на гнездо балкон. Прохладный, свежий ветер окатил нас волной.

Тристесса метнула канделябр через металлические перила; пламя свечей сразу потухло, а потом раздался дребезжащий звон – где-то внизу стекло упало на стекло. Она залезла на парапет, намереваясь броситься вниз; ветер, гоняющий вокруг башни, развевал кружевные крылышки актрисы. И вдруг ее пронзил луч фонарика Зиро.

Казалось, она не могла выносить свет, словно так долго его не видела, что при мимолетной встрече могла раскрошиться, – так забальзамированные тела древних египтян рассыпались в пыль от соприкосновения с воздухом. Рухнув на пол, Тристесса сжалась у парапета, прикрывая глаза слишком белыми, слишком изящными ладонями. На какое-то время шлейф шифонового одеяния завис в воздухе последним падающим листом, а потом нежно осел, будто сугробом окутав Тристессу со всех сторон.

Здесь, в вышине, воздух свистел, дом ходил ходуном и дул лютый ветер, Зиро, не обратив никакого внимания на трогательность момента, в два шага очутился рядом с актрисой. Схватив Тристессу за плечо, он выдернул ее из взъерошенного оперения. Она со стоном попыталась спрятать лицо за преградой из украшенных кольцами пальцев, длинных и бледных как веточки консервированной спаржи; но Зиро, оторвав от лица руки, навел яркий свет фонаря прямо в огромные блуждающие глаза, совершенно черные, будто состоящие исключительно из бездонного зрачка. Как ни старалась, я не могла представить, каким Тристесса видела этот мир, какие связи проводила между понятиями «смотреть» и «видеть».

Она закричала. Хотя ужас не сделал ее лицо менее прекрасным, по лишенным румянца щекам потекли гигантские слезы. Когда Зиро увидел, что она плачет, то громко рассмеялся, и в этот момент я точно могла бы его убить – за то, что неосмотрительно опрокинул волшебный, полный тоски сосуд и позволил горестям пролиться через край.

Бледная истощенная женщина-загадка, твое лицо – мечта некрофила, лицо ангела над гробовой плитой; лицо, на котором властвуют полузакрытые глаза, чьи слезы – квинтэссенция мировых скорбей, глаза, что услаждали и страшили меня с тех пор, как я увидела в их ошеломляющей глубине всю мерзость запустения Америки. Даже больше – эти глаза отражали суть нашего отчуждения, нашей неприкаянности, нашей заброшенности. Королева Печали с лицом бледнее, чем саван, предложила выплатить беспощадному похитителю дань из концентрата тех слез, которые на пяти континентах в дешевых кинотеатрах с красными плюшевыми занавесами изливали при виде ее страданий; страдания она изображала столь убедительно, что они были более достоверны, чем те, которые она могла бы испытывать на самом деле. Полмира страдало в реальной жизни, что уж тут рыдать. Вскоре она, сама того не подозревая, стала воплощением людской боли, вместилищем той боли, которую при виде ее героинь люди выпускали из души, оплакивая, по сути, самих себя, хотя думали, что оплакивают Тристессу, через слезы стараясь переложить все тяготы своих сердец на хрупкие плечи трагической актрисы.

Само ее имя распускало слухи о невыразимой печали; протяжные свистящие шуршали, как злосчастные нижние юбочки молодой девушки, которая вот-вот умрет.

Теперь она предстала передо мной во плоти, худощавой, изнуренной плоти; она еще больше походила на призрака, чем в те времена, когда эскимо таяло у меня в руке в одном из детских кинотеатров, из воспоминаний о которых сохранились только мокрые макинтоши и запах джейсовского моющего средства поверх застарелой мочи. Тогда на экране она, бывало, ухаживала за больными проказой, потом сама подхватывала смертельную болезнь, и миссионер, любовь всей жизни (который отверг ее ранее из-за греховного прошлого), просил ее руки, когда становилось уже слишком поздно. Во время церемонии плотная фата скрывала деструктивное действие болезни, и по понятным причинам коснуться друг друга они не могли. Потом она умирала, а он скорбел, и я тоже – и, чтобы получить хоть капельку утешения, слизывал подтаявший шоколад с серебряной обертки. Поэтому в глазах Тристессы, скорее всего, блестели и мои слезы, ведь давным-давно, еще в детстве, за тридевять земель, ожидая чуда, я оставил ей в приданое целый ливень.

Она не напрасно заставляла меня в детстве страдать, поскольку с лихвой вернула мои слезы.

Но Зиро сложно было пронять слезами, и он выплюнул полный рот страстных, смачных проклятий в адрес этой противоречивой женщины, от которой осталась одна тень, истертая до нынешнего состояния ощутимой бесплотности. Пожалуй, камера стесала с нее слишком много слоев, состоящих из разных обличий; камера будто украла у нее если не душу, то тело точно, оставив после себя бестелесную оболочку, которая могла теперь жить только в своем собственном тихом, призрачном, высокочувствительном мире. Даже страх Тристессы имел необычайно стилизованную природу; изображала она его убедительно, однако не возьмусь судить, испытывала ли она его на самом деле.

В чертах ее лица невозможно было углядеть хоть что-то человеческое. Мертвенно-бледная, загробная Тристесса, такие тонкие губы, но такой прекрасный их изгиб! При каждом твоем движении в воздухе повисало огромное облако волос! Твои глаза, отголоски забвения, облеплены блестками, а губы накрашены помадой оттенка пыльной розы. Ты надушилась ароматом «Герлен» «L’Heure Bleu». В момент нашей встречи я влюбилась в реинкарнацию вселенской печали, хотя была женщиной, да и ты была женщиной и к тому же, по самым скромным подсчетам, годилась мне в матери.

Тем временем гарем в полном составе добрался до верхней площадки, но места для всех не хватило, и они столпились в проеме, хихикая и играя лучами фонариков, так что зарябило в глазах. Зиро грубо швырнул Тристессу на колени и непременно сорвал бы с нее пеньюар, выставляя напоказ обнаженное тело, если бы внезапно с поразительным чувством собственного достоинства, словно выступая перед миллионной аудиторией, она не приказала ему себя отпустить; в этом жесте чувствовалась такая мощь, что Зиро, хотя и посмеиваясь, отступил.

Она без чьей-либо помощи поднялась на ноги, довольно величаво подобрав разлетающиеся шифоновые полы. И оказалась выше, чем я представляла, выше метра восьмидесяти. Порыв ветра подхватил ее волосы и растрепал на всю изумительную длину; белесые как кость, они доставали практически до пола. Тристесса выпрямилась, поддерживаемая ветром, будто силы природы сговорились ей помогать; однако девушки продолжали смеяться, и Зиро остался на расстоянии вытянутой руки на случай, если она выберется из своих грез и, перекинувшись через стеклянный край, решит от него спастись.

Трогательно, теперь она пытается привести себя в порядок; она решила, что принимает гостей – ведь чем еще можно объяснить происходящее? Или, возможно, подозревает, что нас послал отдел подбора актеров, и ей нужно предоставить портфолио для невидимого продюсера. Слегка коснувшись влажных век краешком пеньюара, она поднимает руки к запутанным бурунам на голове, затем поворачивает к посетителям свое лицо, лицо изящного трупа, и, когда спустя секунду возвращается зрение, позволяет улыбке промелькнуть в уголках губ. И произносит:

– Добро пожаловать в усыпальницу Джульетты. Очень мило, что вы зашли, еще и в такую темную ночь! Простите, если я показалась негостеприимной. Я почему-то думала, что вечеринок мы больше не проводим! Виной всему мое затворничество, дурацкое нежелание видеть чужаков…

Голос звучит мягко и бестелесно, словно годами был заперт в горле, в удушении ароматических саше. Хихиканье гарема становится тише, судорожнее, общий настрой ломается, ломается от страха.

Тристесса направилась к стоящей в проеме стайке и стала по очереди пожимать девушкам руки, снисходительно, по-королевски величественно, что в сложившейся ситуации выглядело нелепо – гордая царица приносит себя в жертву на узком подиуме высоко в небесах, на вершине вращающегося здания. Ее уверенность в собственной власти была столь убедительна, что Эмелина даже присела, коряво изобразив реверанс, Крошка промямлила – одному богу известно, где она такого понабралась, – «Мадам…»; а Эпл Пай так испугалась, что просто склонила голову и залилась румянцем. Стоя рядом с Зиро на парапете, я услышала, как он язвительно фыркает при виде этой забавной сцены; но Тристесса пожала все нерешительно протянутые ладошки и развернулась к нам. Холодная белая рука сомкнулась вокруг моей ладони зубастыми устами обескровленного зверя, и я умудрилась выдавить капельку своей любви.

– Обожаю вас, Тристесса, еще с детства. В «Грозовом перевале» думала, у меня сердце разорвется… Тристесса, Тристесса.

– Дитя, вы просто очаровательны. – Ее темный взгляд на миг проясняется, и она смотрит мне прямо в глаза.

Бледность, учащенное дыхание, зуд от выступившего холодного пота, ноги подкашиваются, но я не должна упасть в бездну ее глаз, где двоится мое отражение, где видны мои золотистые волосы, взбитые ветром практически в пену, и мягкая легкоранимая плоть невинного личика, радость мародера, спелый персик, что ждет, когда в него вопьются чьи-то зубы. На какое-то мимолетное мгновение эта призрачная и чарующая женщина провоцирует меня самым откровенным и недвусмысленным образом. Бездна, в которую открываются ее глаза… боже, эта бездна внутри меня. Мы вне времени, вне истории, существа без прошлого, наша фальшивая жизнь загадочным образом образовала из нас пару.

Своим взглядом, лучом темного света, она приказала перечеркнуть себя, принять ее. Более деспотичного требования покориться я и представить себе не могла. Возникло странное чувство, словно шейка моей новой утробы зашевелилась, и, чтобы не упасть, пришлось схватиться за стеклянный парапет.

Зиро всколыхнулся от ярости и плюнул ей в лицо.

– Ах ты, лесбийская тварь!

Тристесса тут же опустила глаза; ветер набросил фалду шифона ей на лицо. Зиро, ткнув дулом пистолета в спину, заставил ее спуститься по винтовой лестнице; труппа из жен двинулась следом. Я же попятилась и на секунду осталась одна в этой стремительной, темной ночи. Подо мной растекающимися концентрическими кругами, как те, что оставляют рыбы, всплывая в стоячей воде, кружили нижние ярусы; над головой выгибалось куполом черное небо в дырках от газовых струй, идущих от звезд. Я ощутила, что этот дом – стеклянный военный корабль, в котором мы отправились в безнадежную экспедицию к средоточию тьмы, в место без названия, дабы отыскать ключ к невообразимой тайне.

Тристессу решили судить за то, что она сеяла бесплодие, и нашли подходящее помещение – галерею, где она хранила свои скульптуры. На этаже – много ниже смотровой площадки, ниже Чертогов Бессмертных – громоздились апокалиптические полубестии, которых Тристесса создала из жидкого стекла, выливая его в бассейн; самые крупные и самые цветисто растекающиеся из ее плодовидных объектов искусства. Она стояла среди них как пастушка, не выказывая страха, без дурного предчувствия.

Девушки обнаружили в подвале склад со свечами и повтыкали их, используя свечное сало, в поверхности стеклянного зоопарка, так что крохотные огоньки отражались повсеместно в глянцевых плоскостях, коих в комнате было с избытком, создавая трогательную экспозицию яркого блеска в противовес той ночи, что облизывала здание снаружи. Сладкий, похотливый запах смешивался с едким амбре, исходившим от немытых женщин и усилившимся от жара свечей.

Когда комната наполнилась светом, жены Зиро, скрывая предвкушение, взобрались на стеклянных уродцев либо расселись на полу, я же подобралась как можно ближе к главной героине сегодняшней ночи, которая лежала на полу с завязанными шелковым шарфом за спиной руками. Лицо Тристессы осталось абсолютно невозмутимым: хотя время от времени, словно чувства ненадолго возвращались к ней, она всхлипывала, приветствуя боль или подчиняясь ей. Меня душили любовь и жалость.

Зиро щелкнул в воздухе хлыстом, и по телу Тристессы гигантской волной прошла нервная дрожь; услышав удар хлыста, она медленно развернулась, взглянула на Зиро и его орудие и лишь потом театрально содрогнулась. Она мастерски контролировала свои переживания и реагировала чрезвычайно эстетично. Девушки заливисто расхохотались, однако Зиро их приструнил, показав, что может направить хлыст и на них. Единственный глаз безумца сверкал от удовольствия. Подобно слону в посудной лавке, он пришел, чтобы все сломать. Поставив ногу в ботинке на шею Тристессе, этот любитель свиней ржал и яростно размахивал над головой хлыстом, а она лежала, недвижно, трагически, ведь актрисой она была великой.

– Я – карающий фаллический огонь, – сообщил ей Зиро. – Я пришел, чтобы излечить тебя от стерильности, ты, лесба до мозга костей, ты, банка с бесплодием.

С этими словами он сорвал шифоновый халат, обнажив прозрачный как вода стан, впалую, до ямок, грудь и просвечивающие костяшки, как у деревянных счет, ребер. Девушки веселились, а Тристесса мучилась и стенала. Под одеждой у нее ничего не было, кроме стрингов, облепленных, как и глаза, пайетками. Зиро принялся колотить актрису рукояткой хлыста; она откатилась, пытаясь увернуться от ударов, но руки и бока все равно покрывались узорами из ужасных красных отметин. Поколотив ее достаточно и снова вызвав слезы, он вытащил из голенища нож, пригвоздил Тристессу к месту, упершись ногой в живот, и одним взмахом кинжала разрезал стринги.

А потом, в изумлении отпрянув, столкнул с хромированного постамента большое изделие из стекла; оно упало на пол и вдребезги расколотилось. Девушки дружно и громко выдохнули – огоньки свечей задрожали, – и приподнялись, чтобы получше уловить происходящее. Я невольно подалась вперед, но тут же попятилась, прикрыв глаза, так как не могла поверить в то, что увидела. В то, что обнажили пайеточные лоскутки.

Как бы сейчас рассмеялась Матерь!

Из-под остатков наряда выпрыгнул крепкий, красно-фиолетовый отличительный признак маскулинности, таинственная суть печали Тристессы, источник ее загадочности и стыда.

Вопль Тристессы эхом разнесло по стеклянной галерее, тело выгнулось, словно пытаясь спрятать член между бедер; Матерь посчитала бы, что он сумел стать женщиной, потому что возненавидел свою самую женскую часть – вот это, инструмент посредничества между ним самим и второй его сущностью.

Зиро изумленно застыл.

– Дееерьмооооо! – протянул он, а потом заржал.

Девушки словно по сигналу рассмеялись и, соскользнув со стеклянных изваяний, столпились вокруг связанного несчастного, то ли женщины, то ли мужчины. Эмелина вытянула руку и потрогала органы, что были строжайшим секретом в мире, а Крошка в насмешку приложилась губами ко рту Тристессы, зиявшему открытой раной. Некоторые девушки предпочли излюбленные формы надругательства, приспустили штаны и от души помочились на пол, а другие, сорвав с себя всю одежду, стали похабно отплясывать, с презрением демонстрируя лохматую промежность и издевательски повиливая кормой. Шум, гам и жесты вполне соответствовали публичному дому.

В этом бедламе на меня никто не обращал внимания, и, прокравшись к пленнику, я поцеловала несчастные босые ноги с изящными лодыжками и балетным подъемом. Я не могла думать о нем как о мужчине; в голове царил полный сумбур – такой же полный, как и образцово-показательный сумбур этой горделивой, одинокой героини; сейчас она проходила невиданное испытание, борясь с ключевым компонентом своего существа – тайной маскулинностью, – от которого таким широким жестом отреклась, поскольку не смогла его принять.

Вот почему он был женщиной для идеального мужчины! Он сделал себя обителью собственных страстей, он сделал из себя единственную женщину, которую смог бы полюбить! Если женщина на самом деле красива лишь внутри, коль скоро исчерпывающим образом воплощает тайные желания мужчины, неудивительно, что Тристесса умудрилась стать самой прекрасной женщиной в мире, женщиной не по рождению, женщиной, которая не шла на уступки человеческой природе.

Тристесса – сладострастная подделка, вышедшая из сказок, которыми нас потчуют киношники. Разве смогла бы обычная женщина стать такой Женщиной, как ты?

Когда я поняла, что на самом деле Тристесса – мужчина, то страшно поразилась; я наблюдала полное отсутствие страсти в человеке, который символизировал изысканную суть всех проявлений любви и мечты.

Пока Зиро изощренно мучил тебя в стеклянной галерее, ты, похоже, ему подыгрывал. Должно быть, решил, что такому мужчине, как Зиро, с его пистолетами, ножами, хлыстами и личным хором пресмыкающихся рабынь, стоило иронично явить женскую наружность, твою символичную автобиографию. Ты превратил себя в экспонат, такой же прозрачный, как те, что ты вылил из стекла; экспонат, который сам по себе был фантазией. Ты стал автопортретом, трагическим и внутренне противоречивым. У тебя отсутствовал онтологический статус, имелся только иконографический.

Тристесса, душа моя, пока мое тело не заставило тебя стать первым слагаемым этого силлогизма, ты не существовала ни на одном носителе ощутимой реальности. И все же некое творение, именовавшее себя «Тристесса», которое существовало только благодаря серьезному усилию воли и масштабному сокрытию фактов, теперь рыдало и проливало кровь, вырванное из безжизненности яростью Зиро.

Понаделав веревок из скрученных лоскутов пеньюара, жены привязали его запястья к металлической балке; так он и висел, голый, на всеобщем обозрении. Затем они устроили дебош по всему дому, разбивая окна, ломая мебель, размазывая по стенам крохотного просмотрового зала фекалии, уничтожая архив кинопленок, который обнаружили в коробках в незапертом сейфе вестибюля. Ярко, словно штормовой фонарь, убранство дома осветил костер.

Я оставалась рядом, притворившись, что приглядываю за тобой на случай, если ты решишь сбежать… жалкая отговорка. Я заметила, как дрожат от боли твои натянутые мышцы; а когда я поняла, как варварски туги твои оковы, то протянула руку и прикоснулась к тебе. Повернув лицо, ты увидел мои страдания. И улыбнулся, хотя промолчал. В уголках твоих губ спеклась кровь.

Чем, интересно, ты питался, Тристесса? В подвале крохотной кухни, величиной с камбуз на яхте, обнаружилась куча консервных банок с порошком, который надо растворить в воде, чтобы получить жидкую пищу; одна за другой стояли баночки с витаминами; один за другим – пузырьки с таблетками, чтобы уснуть, таблетками, чтобы проснуться, таблетками, чтобы забыться. В шкафу лежали несколько упаковок с лапшой и пластиковое ведерко, где проращивали сою; но эту еду, скорее всего, ел наш азиатский глухонемой, покинувший, к сожалению, бренный мир. Так как девушки не нашли ничего, что могло удовлетворить их изысканный вкус, то содержимое жестяных банок они вылили в раковину, витаминами и антидепрессантами друг друга обстреляли, кое-каких таблеток наглотались горстями, чего-то нанюхались, а что-то вкололи себе посредством пластиковых шприцов, обнаруженных в ящиках шкафа под раковиной. Потом они расколотили всю посуду, вывернули на максимум все краны и ушли из кухни, оставив ее в таком состоянии, в котором желали бы найти. Спустившись еще ниже, они обнаружили богатый винный погреб. Там сбили у бутылок горлышки – поискать штопор терпения не хватило, – и вскоре свиту Зиро захватил угар пьяного разгула.

Позднее жены наткнулись на зеркальную гардеробную – стеклянные стены снаружи покрывала амальгама, и вся комната превратилась в сплошное идеальное зеркало. Там на выстроенных в ряды вешалках висели свидетельства сорокалетнего бурлеска, платья разных персонажей, меха, кринолины, наряды для вручения Оскара и прочее, и прочее, и прочее, одежда для тенниса и гольфа (бедняжка Тристесса! – надо сказать, эти вещи были практически новыми), для верховой езды, для ночных тусовок в клубах, для всех ситуаций, где звезду фотографируют. Богатые ткани, кружево, атлас, шелк – вся комната посвящалась переодеванию; и когда Зиро разрешил (и не секундой раньше), девушки, к этому моменту успевшие прикрыть наготу, постягивали свои комбинезоны и по-детски усердно принялись наряжаться. Эмелина нашла платье из черного бархата с квадратным вырезом, в котором Тристессе в роли Марии, королевы Шотландии, отрубили голову; чтобы удобно и легко было ходить, Эмелина откромсала от юбки сантиметров шестьдесят. Бетти Луэлла напялила сиреневые рюши из «Дамы с камелиями» и подобрала к ним украшенную цветами шляпку, а Крошка выкопала алую юбку Кармен с кринолинами и в несколько слоев намотала вокруг головы черную мантилью.

Сэди и Эмелина нацепили на себя золотую сетку, в которой Тристесса пыталась играть в мюзикле; бог знает, кто ее на такое надоумил. Увлеченные процессом, они заткнулись и молчали – хорошие девочки; однако вскоре пьяный угар снова вступил в игру.

Как дикие животные жены налетели на вешалки с одеждой. Они обдирали цветы, ленты и кружево с нарядов и прикалывали украшения к своим костюмам как попало, вычурно, чтобы сделать себя еще красивее. Потом стали громить туалетный столик. Пооткрывали все баночки и высыпали косметику, поднимая клубы пудры и оставляя отпечатки ладошек и пальчиков, вымазанных румянами, на двери и зеркальных стенах. Мэриджейн нарисовала помадой вульгарный портрет Тристессы, с длинными волосами и эрекцией, достойной Приапа. Вдохновленные примером, девушки схватились за помаду и исписали стеклянные поверхности нецензурщиной. Они обливали друг друга духами, а опустевшие бутылки швыряли в стены, отчего в помещении заревел ветер. Они намалевали тушью гигантские черные круги вокруг глаз и посадили кучу черных пятен на те лохмотья, до которых урезали свой гардероб. Когда они добились нужного, на их вкус, эффекта, все женские аксессуары, которыми Тристесса себя окружил, были уничтожены, и девушки строем вышли из гардеробной, разодетые как попугаи, благоухая как из притона, каркая и крича, радуясь шедевру, что сотворили.

Я стояла внизу, освещенная мерцанием свечей, пока меня свистом не подозвал Зиро; пришлось подчиниться. Он деловито покопался в шкафу и нашел там очень ладный черный фрак и белый галстук, полный комплект, даже цилиндр. Ну, конечно – Шопен! В тот раз бедняжке Тристессе досталась роль Жорж Санд, явно не ее амплуа; она злилась на этот счет, с отвращением пожевывая сигару, и пялилась с плохо скрываемой завистью на Тайя Пауэра, когда тот начинал кашлять в платок, тем самым посягая на ее страдание. Издавая радостные звуки, Зиро помахал костюмом, велев раздеться, и я быстро натянула на себя новый наряд.

Штаны, понятно, оказались слишком длинные; сантиметров пятнадцать пошло под нож. Потом Зиро завязал мне галстук-бабочку и щегольски прихлопнул сверху под углом цилиндр, который предварительно водрузил на мои золотистые волосы. Отошел на шаг назад и оглядел работу. Когда он отступил, я увидела, что отступило назад его отражение в зеркале, и отражение того отражения в другом зеркале тоже отступило; вся зрительская аудитория, состоящая лишь из Зиро, восхищалась преобразованием, которое посредством череды зеркал выявляло во мне дважды подставную личину. Молодой щеголь, бодлеровский франт, такой элегантный и нарядный в своем парадном костюме… На первый взгляд, в перевернутом мире зеркал я вновь стал самим собой. Однако маскарад затрагивал не только внешность. Под маской маскулинности я носил другую маску – женского начала, маску, которую у меня уже не получится снять, сколь бы отчаянно я ни старался. Я был мальчиком, замаскированным под девочку, а теперь снова замаскированный под мальчика, как Розалинда в елизаветинском Арденнском лесу[2]. Наконец-то мы доиграли скучную пастораль.

Я лишь изображала того, кем была прежде, и вмиг догадалась, что Зиро планирует завершить представление свадьбой, официальной развязкой всех пасторалей.

Схватившись за пуховку с ручкой из слоновой кости, он выбелил мне лицо пудрой, перхотью упавшей на плечи. Потом взял заячью лапку, которую Тристесса хранила, видимо, на удачу, и размалевал щеки румянами так, что двуцветное лицо приобрело потерянный, как у Пьеро, вид. Девушки, временно успокоившись, расселись вокруг, восхищаясь тем, что он со мной вытворял.

Бетти Буп тоже порылась в вещах и теперь волочила за собой длинный отрез белого атласа, вышитый мелким жемчугом; Бетти Луэлла сняла с полки коробку и извлекла два метра пены – фаты из тюля. А Крошка, хихикая, обнаружила под стеклянным колпаком тиару из жемчуга и флердоранжа.

Затеяли подготовку к свадьбе.

Связав за спиной руки, Тристессу стащили за волосы по винтовой лестнице, где он сосчитал все ступеньки, до его личной гардеробной, нанесли такой же, как у меня, красно-белый макияж, а потом сунули его податливые конечности в подвенечное платье из белого атласа, которое он последний раз надевал тридцать лет назад, дай бог вспомнить… да, в той жуткой сцене свадьбы в «Грозовом перевале». Бетти Буп в прошлой своей жизни работала подмастерьем у парикмахера в Канзас-Сити; она нашла щетку, расческу, коробочку с черепаховыми шпильками и энергично накинулась на всклокоченную густую копну волос Тристессы и смеялась, когда дергала за колтун так больно, что тот вскрикивал. Девушки внимательно наблюдали, как наряжали невесту, выкрикивая оскорбления и грязно ругаясь.

Впрочем, по мере того как Тристесса становилась красоткой, пальцы Бетти Буп незаметно смягчились. В зеркале Тристесса видел, как суровые руки мучительницы заново выстраивали эффектный вымысел – его красоту. Шаг за шагом, будто по волшебству, он начал превращаться в свое отраженное «я». Наклонившись вперед, Тристесса критически изучил отражавшийся в зеркале романтический фантом, с еле заметным смятением и светящейся гордостью в глазах.

– Разве не каждая мечтает пойти под венец в белом? – рискованно насмехаясь, задала невинная невеста риторический вопрос всей честной компании; Зиро, оскалившись, тут же шарахнул его по плечам концом хлыста, и чары развеялись.

Гарем вмиг закидал Тристессу помадой и баночками с румянами и тенями, измазав атласные юбки грязными полосами. Зиро, куражась, схватил его за руку мертвой хваткой и то ли провел, то ли протащил вниз по лестнице в Чертоги Бессмертных, где нам надлежало пожениться; я с цилиндром в руке плелась позади.

Стеклянное ложе Тристессы должно было послужить алтарем. Бетти Буп зажгла пару свечей и расставила по сторонам кровати. Центрифуга здания разметала расчлененные восковые фигуры по полу, но девушки поспешно собрали конечности в кучу и рассадили получившееся рядами, нарочно прислонив друг к другу, лицом к импровизированному алтарю; так у нас появились и свидетели, и целый приход. Однако собирали все наугад, поэтому голову Рамона Наварро прилепили к телу Джин Харлоу, одна рука была вовсе от Джона Берримора-младшего, другая от Мерилин Монро, а ноги пожертвовал кто-то еще.

Тристесса, которого периодически пробивала дрожь, словно он видел дурной сон, стоял в углу, спрятавшись за фатой, а я, полностью смирившись с происходящим «цирком», ждала следующего акта в этом дурдоме: здравомыслие мне отказало, жизни оставалось не больше, чем в восковых фигурах. Дом подрагивал, вращаясь по кругу; партия Чайковского для струнных практически стерлась с поверхности пластинки, хотя ритмические шелестящие звуки еще разносились по зданию. Девушки из гарема должны были выступать в роли подружек невесты, а сам Зиро – нас женить; он набросил на себя медвежью шкуру из вестибюля и натянул оскаленную морду как маску.

Когда импровизированных свидетелей рассадили, а девушки в разноцветных лохмотьях, хихикая, собрались позади Тристессы, словно ведьмы на шабаш, Зиро встал перед алтарем и жестом велел мне приблизиться. Каин, ищейка, семенил за мной следом, выполняя роль дружки; Тристесса не двинулся с места, застыл как вкопанный, поэтому девушки всей гурьбой, от души его подтолкнули, и он, споткнувшись, рухнул на пол перед Зиро, укутанный в облако тюля. Я решительно преклонила колени, и Зиро соединил наши руки.

Укутанный в меха Зиро, выдав весь репертуар звериных звуков, как ни странно, решил заговорить и спросил у меня, возьму ли я эту женщину в жены.

Хотя рот пересох, я поднатужилась и, запинаясь, произнесла «да». Но Тристесса улетел в мыслях куда-то очень далеко, когда Зиро спросил его, возьмет ли он меня в мужья; перед алтарем находилась лишь его немая оболочка, и Зиро пришлось садануть Тристессу в живот, чтобы вытянуть хоть какой-то невнятный ответ, скорее крик боли, а не согласие. Потом мне следовало надеть ему на палец кольцо, и я воспользовалась тем, что дал, женившись на мне, Зиро; ничего другого под рукой не оказалось.

Итак, он провозгласил нас мужем и женой, хотя на этой церемонии оба могли считаться одновременно и женихом, и невестой.

По приказу Зиро я встала на цыпочки и поцеловала Тристессу в губы. Он не пошевелился; с таким же успехом я могла поцеловать покойника. Гарем в это время забрасывал нас клочками изодранной Библии. Однако его глаза блестели, как мокрые камни, и, несмотря на свою страсть, я ужаснулась: ты слишком близко дружил со смертью.

В тот судьбоносный момент, когда мои губы коснулись твоих, первобытные страхи заполнили мое сердце. Надев тебе на палец обручальное кольцо, я попала в перевернутый мир. И ты, и я, мы оба заселились в искусственные тела, мы оба появились друг перед другом дважды переодетыми, такая вот наивысшая форма мистификации, мы даже сами себя не знали. Обстоятельства вынудили нас покинуть сущность, данную при рождении; почти не люди, мы трансформировались под действием мнимых универсалий мифа, и наши тени теперь длиннее, чем у обычного человека; мы – отражения, мы сотканы из послезвучий. Послезвучия обрекли нас на любовь. Моя невеста станет отцом моего дитя.

(Матерь засмеялась, и затряслись ее объемные черные бока.)

Когда счастливая пара слилась в поцелуе, Зиро так развеселился, что потерял равновесие, споткнулся, упал навзничь и при этом звучно перднул. С лаем прискакал Каин, преисполненный малопонятного собачьего веселья. Настало время уложить молодых в кровать, и весь гарем бодренько взялся нас раздевать. Бетти Буп и Крошка забрали цилиндр и гоняли его, как мяч, вдоль рядов восковых фигур, Мэриджейн сорвала с Тристессы венок из цветов и разлохматила его собранные в пучок волосы. Зиро взял нож и раскромсал на ломтики свадебный атлас. Невесомая фата спланировала на пол. Я видела, как моя обнаженная красота отражается во вращающихся стенах, за которыми ночное небо ярко испещрили алые прожилки; тут мужество покинуло меня, и я направилась к двери.

Но Зиро меня опередил. Раздался свист, хлыст обвил мне лодыжку, и я рухнула на пол. Несмотря на протесты, Мэриджейн и Сэди оттащили меня к кровати и приготовили к жертвоприношению. Они крепко держали руки, а Бети Буп и Эмелина, схватившись за лодыжки, широко развели ноги; так широко, что я, как кусок мяса, была полностью выставлена на обозрение, сияя влажной, безупречно скроенной малиновой вагиной.

Теперь все стали загонять на меня Тристессу.

Крошка и Эпл Пай схватили его за руки, хотя непохоже было, что он хотел бежать, слишком растерялся. Зиро, корча из себя лорда, восседал на крышке гроба Джеймса Дина, укутанный в медвежью шкуру будто в плед шотландского горца; он подал знак, и Бетти Луэлла, рухнув на колени перед Тристессой, приложилась к его мужскому началу. От влажного прикосновения Тристесса вздрогнул и заплакал.

Небо к востоку прояснилось, намекая на то, что солнце вот-вот выйдет из-за горизонта.

Тристесса, изумленно уставившись на эрекцию, которую обеспечила Бетти Луэлла, хранил полное молчание. Крошка и Эппл Пай подвели его к кровати, на которой лежала я. Зиро дал ему пинка под зад; Тристесса, застигнутый врасплох, упал на меня сверху. Стеклянная кровать оказалась холодной, твердой и открытой взгляду, как вершина горы, на которой Авраам вытащил нож, готовясь принести в жертву сына своего Исаака. Тристесса, лежа на мне, приподнялся на руках и заглянул в лицо. Его глаза наполнились темным светом, и он заговорил – шелестящим шепотом, словно в горле шуршали сухие, мертвые листья:

– Я думал, что неуязвим к насилию. Думал, что стал как стекло, что меня можно лишь разбить.

Его орган, кстати, довольно крепкий, давил мне в бедро.

– Пассивность, бездействие… Что время не действует на меня, что я не умру. Меня соблазнила идея существа женского пола, как отражение. Пассивность, отсутствие существования. Быть всем и ничем. Быть оконным стеклом, сквозь которое светит солнце.

В этот момент солнце высвободилось из-за горизонта и пронзило комнату блестящим копьем. Я устала ждать. Поэтому обвила его ногами и притянула к себе. Он почти мгновенно кончил – и тут же с криком ретировался, под раскаты гнусных аплодисментов кувырком слетев на пол. Я же скукожилась на твердой постели, раздираемая неудовлетворенным желанием.

Так прозвучал финальный аккорд нашего брака.

Так моя женская сущность была скреплена печатью.

На Тристессу накинули фату и обмотали, сдавив движения; туго запеленали и подвесили этот тюк на крючок к стеклянной крыше. С каждой минутой галерею всю больше заливал свет. Попав в западню, Тристесса сначала пытался выбраться, но Зиро направил на него пистолет, и он затих. Девушки стали бегать по всей комнате, кидаться головами и конечностями восковых фигур; прихожан разогнали. Каин восторженно лаял.

Я сползла с кровати и поискала какую-нибудь тряпочку, чтобы прикрыть наготу, которой внезапно стала стыдиться, но не успела я что-то отыскать, как Зиро швырнул меня на пол и как никогда грубо взял сзади, чтобы продемонстрировать свое презрение. Сквозь разлившуюся боль я услышала, как Тристесса запротестовал против такого со мной обращения.

Тристесса? Я не могла поверить своим ушам! Интересно, как его вернули в осознанное восприятие действительности?.. Впрочем, его вежливые просьбы лишь заставили Зиро под ликование гарема еще глубже вонзаться в неподходящее для этой цели отверстие.

Меня оставили в крови и соплях и радостно побежали окончательно крушить дом, велев караулить меня псу. Я села и вытерла глаза клочком белого атласа, который нашла на полу. Перекрывая доносящиеся звуки бьющегося стекла, над моей головой заговорил Тристесса, скрюченный в коконе из тюля; наконец-то он вышел из спячки.

– Развяжи меня, – прозвучал хриплый голос выходца с того света. – Развяжи, и вместе сбежим.

А что еще нам оставалось?

– Собака…

Злобные красные глаза смотрели на меня, не отрываясь. Потом я заметила вывалившийся из разбитого окна осколок стекла, вполне годный для того, чтобы пронзить сердце или перерезать артерию. Медленно, боясь привлечь внимание пса, я буквально по сантиметрам потянулась к кустарному орудию. Когда оно оказалось у меня в руке, остальное было уже не сложно. Я свистом подозвала эту тварь, почесала за ушком, обцеловала всю морду и вонзила стеклянное лезвие в шерстистое горло. Пес, издав булькающий звук, мотнул задними ногами в воздухе и сполз, бездыханный, с моих рук на пол.

Протащив по полу гроб, я забралась на него, чтобы разрезать силки Тристессы мечом, которым только что заколола собаку. Он выбрался и встал рядом, рассеянный, изумленный.

– Как тебя зовут?

– Эва, – ответила я. – Как Ева.

– И откуда ты взялась?

– Из Беулы. Бежим!

Мы помчались по винтовой лестнице вниз, и я хотела сразу сбежать из этого дома, но Тристесса жестом попросил задержаться; оставалось какое-то дело. В зале управления в чреве особняка при виде разметавшихся по полу бренных останков своего слуги он захлебнулся в рыданиях, затем подошел к пульту управления и выбрал какой-то переключатель. Мы побежали обратно к вестибюлю, а дом стал стремительно набирать обороты. Медвежьи шкуры взлетели с пола и носились по кругу, с грохотом вываливались разбитые окна.

Спрыгнув с балкона первого этажа, мы приземлились вверх тормашками на заросший газон. По дороге к вертолету Тристесса порезал ногу о разбитое стекло; позади тянулись заляпанные кровью следы.

В воздухе летали осколки стекла и раскуроченная мебель; дом вращался с такой скоростью, что в стоячей воде бассейна отражалось лишь блестящее пятно. Тристесса, обернувшись, вдруг замедлил шаг, словно впал в транс. Остановился и, сколь сильно я ни тянула его за руку, не двигался. Застыл соляным столпом, как жена Лота.

Какофония. Поверх механического лязга во время крушения этой диковинной махины я слышала до смерти перепуганный визг Зиро и его гарема. При каждом обороте я видела, как они беспомощно цепляются в те металлические балки, что остались целы. Искусственно вызванное торнадо срывало с них одежду, слегка подбрасывало тела, и они парили в воздухе. Какая-то из девушек – думаю, Крошка, самая маленькая, – перестала сопротивляться вихрю и, отпустив руки, полетела вслед за черным бархатным платьем, которое успел содрать с нее ветер. Крыло из черного бархата устремилось вверх, развернувшись словно черный флаг в поддержку свободы и отчаяния, черный флаг победы духа… даже в такой катастрофической ситуации дворец Тристессы взял верх над своими осквернителями. А потом и огромный черный флаг, и Крошку швырнуло в небо, и по безнадежной траектории они исчезли где-то очень далеко, в песках за стенами.

Одна за другой бедняжки стали сдаваться; силы были на исходе, и руки ослабли. Крики жен напоминали ломающиеся ветви. Дом вышвыривал их в воздух как тарелки для стрельбы; сначала они устремлялись в полет, затем падали. Я взяла Тристессу за руку и потянула; вокруг летали осколки, и нам все еще грозила большая опасность, но он не отрывал взгляда от зрелища грандиозного жертвоприношения этой башни из стекла, выстроенной по собственному образу и подобию. Близость катаклизма его не волновала.

Зиро все еще цеплялся за стальной каркас винтообразной лестницы. Из одежды на нем почти ничего не осталось, и обнажилась привязь из кожаных ремней, державших его деревянную ногу. Лицо искажало негодование. Он крутился, крутился и крутился.