Страсть новой Евы

– Ты – Ева, я – Адам.

И хотя шутка его повеселила, он, видно, разгневался из-за того, что пришлось говорить, и скривил губы. Потом вытащил нож с ощетинившегося оружием пояса, развернулся и небрежно швырнул его в Тристессу, проделав ей дырку во лбу.

– Отвратная дамочка. Хуже не бывает. Питается душами. Эта подлая сука вытянула из моего семени энергию гения! И сила не вернется, пока я не заткну дырку в этой законченной лесбе. Лесбийская тварь; лесба, шлюз, ведущий в никуда. А ты лесба? – угрожающе уточнил он, играя ножом.

Я не решилась заговорить и просто покачала головой. Зиро, похоже, поверил, кивнул и приказал лечь на пол. Не обращая внимание на разбросанные кругом экскременты, он расстегнул ширинку и, выправив свое орудие – как я только теперь заметила, внушительных размеров, – с диким криком на меня набросился; так варвары атаковали Рим. Я сумела отрешиться от своего позора, отметив в голове лишь сам горький факт, что это второе изнасилование за два часа.

Когда он насиловал меня в первый раз, я очень боялась и не заметила, что́ во время соития он делал с деревянной ногой: он просто клал ее рядом, как дополнительный член, который порой вступал в игру. Но Зиро его стеснялся и не позволял своим женщинам видеть ремни, которыми привязывал искусственную конечность к телу, поэтому никогда не совокуплялся полностью обнаженным, а всегда оставлял штаны, как лорд Байрон.

Закончив, он поднялся, застегнул молнию на кожаных брюках и произнес:

– Поздравляю, ты только что стала восьмой женой Зиро, поэта. Посимпатичнее их всех будешь. Можешь проводить со мной воскресную ночь. Считай священную жидкость, которую источает мой член, гилеадским бальзамом. Я безвозмездно дарую тебе этот эликсир жизни, извлеченный из моих безупречных тестикул. Увы, мне не множить новых Зиро, пока эта ведьма, эта сука, эта лесбийская тварь не будет мертва! Впрочем, недолго уже осталось, малыш, недолго.

Вот так я и поняла: несмотря на свой скептицизм, этот человек верил, что киноактриса провела ему духовную вазэктомию. Развернувшись, он злобно оскалился на плакат с Тристессой, затем порылся в ящике стола и вытащил обручальное кольцо, точно такое же, как и кольца остальных участниц гарема. Он бросил это кольцо мне, а я поймала его, как крикетист ловит мяч. Мое новое тело тут же предательски напомнило мне о школьных годах, о запахе свежего пота, флирта, юношеских тел, свежескошенной травы… фальшивые воспоминания, как будто я просматривала старый фильм с посредственными актерами. Даже мои воспоминания теперь мне не подходили, как старая одежда, принадлежащая тому, кого уже с нами нет.

Зиро нетерпеливо цыкнул и надел кольцо мне на палец. Так я стала миссис Зиро.

Открыв дверь, он позвал Мэриджейн. Та вползла с виноватым видом, двигаясь боком, понурив голову, словно в чем-то провинилась и теперь хочет понести наказание. Зиро грубо рявкнул, что она разжалована и не обладает больше регалиями Старшей Жены. Отныне ей надлежит быть Полуженой; этот статус они получат с Бетти Луэллой, чтобы вместе составлять целое. Это значит, что им придется делить знаки внимания Зиро между собой. Я же стану Номером Один по двум причинам: как старшая по возрасту и последняя по вступлению в гарем. При этих словах Мэриджейн завыла белугой и стала долбиться головой о стену. Но Зиро сгреб ее в охапку, вынес в спальню и вывалил там на пол, с плеч долой. А после отдал дань традиции: схватил за волосы Эмелину, чья очередь была в эту ночь, и потащил к себе. Убедившись, что он не планирует разрушать своим последним браком раз и навсегда заведенный черед установленного режима, я быстренько выскользнула из его кабинета, пока Эмелина стягивала комбинезон. На следующий день на церемонии обряда, который попахивал завистью, они откромсали мои длинные белокурые волосы и сожгли их в печке; теперь у меня, как у всех, была лаконичная стрижка деревянной куклы и, как у всех, комбинезон.

Так меня приняли в гарем. На следующий день я присмотрелась к новой обстановке.

Историчность в Америке течет быстрее, нежели мечтательный темп Старого Света. Тот шахтерский городок появился не позже, чем во времена моей прабабки, но выглядел он, в аналитических лучах солнечного света пустыни, намного старше скал, на которых стоял – иссохшие бревна, растерзанные железные крыши, – и вид его рвал душу сильнее, чем древние руины, ведь среди этих развалин оставалось много человеческого. Люди, которые хаотично строили городишко, делали это не на века, как в Европе, и всецело отдали свое детище в неласковые руки Времени. На досках обветшалых магазинчиков висели, прихваченные одиноким гвоздиком, оловянные рекламные вывески Мозолина и средств от облысения. Нашу общую спальню в доме украшали отголоски американского быта: сломанные часы с кукушкой, обрамленное фото женщины, что писала сыну письма во время золотой лихорадки. На кухне стояла пузатая дровяная печь, а на веранде – кресло-качалка; Зиро в нем часто отдыхал и курил, словно в старые добрые времена.

В городе оставалась развалившаяся забегаловка с длинной барной стойкой, на которой Зиро выл и протанцовывал стихи, своими воплями разворачивая революционную пропаганду; порой он заставлял там плясать и женщин гарема. За стойкой в усыпанной песком позолоченной раме висело разбитое зеркало, все в пятнышках, и я почти не могла разобрать отражение Новой Эвы – там ее словно окутывала старинная свадебная фата. Полкрыши снесло, и все вокруг захватил песок, который, тихонечко перешептываясь, забил щели растрескавшихся половиц. Зато в развалинах старой часовни под провисшей крышей из гофрированной стали Зиро держал свиней.

Свиней Зиро боготворил и никоим образом не ограничивал их грязной соломой хлева; им разрешалось бегать куда заблагорассудится, и частенько тучная свиноматка своим рылом и жирными боками открывала створку двери в кухню, с мерзким визгом бежала к котелку, который булькал на печке, ловко скидывала его на пол одним ударом раздвоенного копытца и жрала еще дымящееся содержимое. Нам не дозволялось прогонять ни свиней, ни ватагу поросят, вечно путавшихся под ногами. В противном случае Зиро нас лупил. Двадцать агрессивных тварей (есть их запрещалось) контролировали жизнь в нашем сообществе, которому тон задавали их дикие повадки.

Когда свинья приносила потомство, нам надлежало отнять поросят от матери, наряжать их в одежду (несколько чемоданов с детскими вещичками хранились в женской спальне, заготовленные на тот долгожданный момент, когда девушки станут нянчить новое поколение американцев), качать на коленях, баюкать и кормить подогретым козьим молоком из бутылки с соской, таким образом познавая науку материнства.

Зиро не позволял нам чистить свиней; он почитал их лишь потому, что они были грязные. Покрытые навозом, свиньи воняли как выгребная яма, зато валялись по всему дому как венец творения, и в их крохотных глазенках мерцал злой умысел. Зиро давал свиньям свободу, которую забирал у жен, и свиньи пользовались ею по полной, издевались немилосердно. Когда мы приносили им полные ведра еды и наливали ее в корыто, они часто сбивали нас с ног; мы падали головой вниз в испускающую пар кипящую жижу. Когда мы несли чистое белье с сушилки, они кидались нам под ноги, и мы вместе с ношей падали – шлеп! – в свежайшую лужицу поросячьего дерьма. Потом приходилось отскребать себя дочиста под ледяной водой из водокачки и делать всю работу заново. Бетти Луэлла рассказала, что как-то раз свиноматка решила опороситься в женской спальне, прямо на ее матрасе, и Зиро приказал Бетти поработать акушеркой, словно свинья – настоящая женщина. Пришлось таскать горячую воду, утешать эту тварь, при этом все случилось в ночь субботы, и Бетти Луэлла лишилась еженедельного свидания с инструментом Зиро, поскольку присматривала за роженицей.

Но если свиньям разрешалось делать что душе угодно, то от гарема Зиро требовал полного повиновения. Хотя «повиновение» не совсем подходящее слово; женщины соглашались на все добровольно, словно знали, что порочны и потому заслуживают страданий.

По утрам, когда первые лучики рассвета проскальзывали сквозь шторы, закрывающие разбитые окна, Бетти Луэлла, или, если был ее черед спать с Зиро, следующая за ней по возрасту девушка скатывалась с тюфяка, на котором мы спали вповалку, и шла к колодцу, чтобы притащить воды для кофе; тихонечко выгоняла из кухни пробравшуюся туда ночью свинью – слишком громко мы прогонять их не могли, иначе Зиро услышит и побьет. Скрип древней колонки будил остальных; мы вставали, чтобы настругать щепок, развести огонь в печи и сходить за куриными яйцами (заодно погреть замерзшие ладони в перышках, хранящих тепло кудахчущих тел). Потом кто-нибудь из нас пек блинчики из овсяной муки, которую выскребали из прохудившегося мешка на кухне, а другие подавали священным свиньям роскошные кушанья.

Мы доверху заставляли поднос завтраком для Зиро; ровно в восемь по часам с кукушкой дверь в его комнату распахивалась, и та жена, что провела с ним ночь, выходила, забирала поднос и прихватывала миску с рубленым мясом для ищейки. Каин заскакивал на кровать, едва из нее вылезала девушка, и первый прием пищи совершал в кровати, вместе с хозяином. А жена, терявшая свои привилегии с наступлением утра, завтракала на кухне с остальными. Трапеза завершалась, когда Зиро звонил в колокольчик, подзывая кого-нибудь, чтобы забрали поднос.

Ему доставляло несказанное удовольствие заставлять нас проглатывать завтрак практически не жуя; только мы садились, как звенел колокольчик, времени едва хватало на то, чтобы сунуть в рот печенье. Если мы не успевали поесть, то ходили голодными до обеда, потому что перекусывать между основными приемами пищи Зиро запрещал, угрожая поркой.

Бетти Луэлла и Мэриджейн теперь обе шли под номером Семь, поэтому им выпала завидная доля устраивать Зиро влажное обтирание. Они намыливали и распределяли пену по его спине, груди и подмышкам, а потом отворачивались к стене и созерцали изображение Тристессы, пока он стягивал кожаные штаны и сам быстренько протирал интимные места. Скрывал он при этом не свое причинное место, а ампутированную культю. Когда Зиро был помыт, расчесан и полностью, кроме ботинка, одет, он садился на вращающееся кресло, словно на трон, а мы шли к нему гуськом, одна за другой, и целовали его босую ногу. Он лаял, или хрюкал, или пищал, или мяукал на нас, потому что, за исключением чрезвычайных обстоятельств, общался с женами исключительно на языке животных, и отвечать ему следовало так же. Если ему не нравился тон ответа, он немилосердно хлестал виновницу кнутом из телячьей кожи. Поэтому первые слова каждое утро мы произносили на языке, который сами не понимали; а он понимал. Или делал вид, что понимал; в принципе, одно и то же, ведь заправлял всем Зиро и его слово было законом. А он проверял, как мы понимаем его и как мы, общаясь с ним, понимаем друг друга.

Обцеловав его одинокую ногу, мы приступали к своим делам.

Дом Зиро окружал щербатый забор, и тот участок, что лежал внутри – садик – мы, девушки, поливали ежедневно, таская от колодца полные до краев ведра. Увлажненная земля становилась достаточно плодородна и дразнила окружавшую нас засушливую пустыню, принося роскошный урожай фруктов, конопли и овощей, которые под безжалостным солнцем созревали мгновенно.

Мы ухаживали за домашними животными. В кузове дешевого грузовичка «Форд», сломанного и брошенного в пыли задолго до того, как старшая из нас появилась на свет, жили куры, а по дворику разгуливали похожие на дьяволов козы с черной шелковой шерстью и рогами, завитки которых ниспадали почти на глаза. Заходить в сад козам строго воспрещалось, и если кто-то из девушек, замешкавшись, пропускал козу поживиться на грядке с фасолью или на участке с капустой, то провинившуюся Зиро колотил, а козу отправлял на тот свет броском ножа. Тогда мы несколько дней имели редкое удовольствие полакомиться тушеной козлятиной, но поскольку у девушек отсутствовали резцы, мясо приходилось разваривать до пюреобразного состояния. Потом шкуру козы выделывали, и у нас появлялось еще одно одеяло. В процессе обработки шкуры висели на солнце там, где обычно выкладывали белье, добавляя смрада к непотребной вони свиных экскрементов. Козы давали нам молоко, и мы иногда предпринимали злосчастные попытки изготовить сыр; к сожалению, ни разу не вышло, всегда заводились личинки.

А еще мы мыли краденые авто, которые Зиро хранил за забором позади дома, словно ухоженное стадо тягловых тварей, стирали одежду, готовили еду. Раз в неделю, в среду, по двое на машине выезжали охотиться за отбросами в городской супермаркет за тридцать трясучих миль; поэтому наша домашняя еда, которая состояла из овощей, крупы, яиц, козьего молока и редкой роскоши – куриного или козьего пюре, дополнялась содержимым мусорных контейнеров с испорченной едой и объедками; мы находили баки на бетонной разгрузочной платформе перед задним входом, откуда их забирали на свалку. Связки зеленых бананов, пачки с жилистым салом, размякшие брикеты мороженого, заграничный сыр в целлофановой обертке с изгрызенными мышами краями, редкие вкусности, горгонзола, бри, грюйер; пачки масла, самую малость прогорклого… из огромных пластиковых контейнеров, как из рога изобилия, расплескивалась протухшая роскошь. Подчистив мусорные баки, мы покупали для Зиро и его пса мясо в мясном отделе. Мы-то ели то же, что и свиньи, а наш хозяин и его ищейка Каин три раза в день получали свежее мясо, причем девушки честно платили, из наличных, которые зарабатывали, приторговывая своими прелестями в Лос-Анджелесе. Тем летом все семеро работали в городе проститутками три месяца, чтобы накопить достаточно денег для полноценного питания на зиму для Зиро и его любимца.

К концу зимы, по их убеждению, города вскроются, как гнойники. Тогда они спрячутся на своей укрепленной ферме и, пока не улягутся беспорядки, будут жить за счет собственного производства. Во время гражданской войны Зиро наконец найдет убежище Тристессы, изнасилует ее и, конечно, убьет, что вернет его мужской силе былую мощь. Я прекрасно понимала, что все его бешеные вопли летели в адрес Тристессы, но при этих словах мое сердце останавливалось. Паранойя затмила ему разум. Неизменные свистящие, которые он издавал в кульминационные моменты ярости, готовы были превратиться в ее змеиное имя, словно он выплевывал ее в бесплодных оргазмах. Возродив убийством свою фертильность, Зиро нагрянет на вертолете в Лос-Анджелес, где они смогут взять из витрин-морозилок все, что душа пожелает, не заплатив при этом ни цента; они станут жить в пентхаусе в заброшенном городе, день напролет смотреть цветной телевизор и заново начнут заселять внезапно опустевший континент, где не останется никого, кроме рода Зиро.

Девушки свято верили своему хозяину. Зиро так часто пел и отплясывал на стойке старого бара личную интерпретацию «Гибели богов», что они убедились: по-другому и быть не может. Они все – и Мэриджейн, и Сэди, и Эпл Пай, и Крошка, и Бетти Буп, и Бетти Луэлла, и Эмелина, – излучая полную уверенность, твердили эту сказочку, и, в конце концов, мне пришлось в нее поверить, как в ниспосланное свыше Писание. Однако жалость, которую я к ним испытывала, испепеляла меня изнутри; эти бедные девочки воистину посвятили себя, свое тело, сердце и душу Церкви Зиро.

Когда я мыла посуду с Эмелиной или пропалывала сорняки на грядках с Бетти Луэллой, я пыталась разъяснить им, как на самом деле в мире обстоят дела; говорить приходилось очень тихо из-за страха, что услышит Зиро, или кто-то из девушек меня предаст – чувство локтя у них практически отсутствовало, они постоянно подводили друг друга под порку. Но с кем бы я ни толковала, они лишь улыбались мне, терпеливо, снисходительно, как улыбаются глупым деткам, шептали, что я все пойму, когда придет время, и вообще разговаривать запрещено.

Общая страсть к одноглазому одноногому маньяку поддерживала уверенность в его россказнях, а так как любовь можно доказать лишь верой, то каждая стремилась перещеголять своей уверенностью остальных, ведь между ними постоянно существовала нервная конкуренция, причем не только за справедливую долю его внимания. Вымысел Зиро зависел от их уверенности; любой бог, даже самый захудалый, чтобы поддерживать свою репутацию, нуждается в пастве. Мрачные биографии девушек были во многом схожи: неблагополучные семьи, колонии для несовершеннолетних, инспекторы по УДО, лишение материнских прав, неадекватная фигура отца, наркотики, сутенеры, неприятности… Они любили Зиро за атмосферу власти, которую создали своим повиновением. Сам по себе он ничего выдающегося не представлял. Их порабощала его ненависть к ним. А они ради него притворялись, что верили, будто вяленькое впрыскивание его священной, пусть и бесплодной, семенной жидкости хранит их от всех мирских болезней.

Мы жили, как, наверное, женщины мормонов, в полном и бесповоротном рабстве; бо́льшую часть времени мы проводили обкуренные, окосевшие, накачанные сладковатым дымом травы. А как еще можно было терпеть – скуку, свиней, тяжелый труд, ужасную еду, блох, жесткие кровати, постоянное рукоприкладство, невозможность поговорить?.. Да, этот мир изменила трава и красноречие Зиро. Этот дом стал замком Соломона, город-призрак превратился в Новый Иерусалим, вертолет – в огненную колесницу, а детородный орган – в горящую золотую стрелу.

Попадая в город, я рыскала в поисках старых газет и тайно их просматривала; если бы Зиро пронюхал, что я ищу информацию о внешнем мире, он бы содрал с меня шкуру. Из отсыревших, заляпанных страниц, которые кто-то сунул в мусор, я узнала, что осада Гарлема продолжается, хотя эту информацию западная пресса упоминала лишь мимоходом, гораздо больше внимания уделяя подвигам Нацгвардии в наведении порядка на Тихоокеанском побережье. Калифорния склонялась к выходу из Штатов. Неужели страна на пороге гражданской войны? Президент в каком-то бреду выдавал противоречивые заявления по поводу отношений с Китаем. И хотя супермаркеты продолжали заниматься своим делом, мы каждый раз видели, что мусор скудеет. Меня очень поддерживали эти, пусть беглые, встречи с миром, когда я вырывалась из мертвенного давящего кружка Зиро. Дома, с девушками, я вела себя как мышка, пытаясь подражать их движениям, манере говорить; хотя София тренировала меня в Беуле, я часто делала неподходящий к характеру Эвы жест рукой или вскрикивала с едва уловимой мужской интонацией, и девушки удивленно вскидывали брови. Я скрупулезно изучала женское поведение, что, вкупе с ежедневной работой по хозяйству, довело меня до крайнего измождения. Я постоянно тревожилась, я сжималась пружиной.

Вскоре во мне стало слишком много женского, и у Зиро возникли подозрения; он начал с опаской ко мне приглядываться, пытаясь понять, не лесбиянка ли я. Если бы он узнал, что я развлекаюсь с кем-то из девушек, то сразу бы пристрелил. Его ненависть к женскому гомосексуализму превратилась в манию. Бедная, прекрасная, эфемерная Тристесса, разве не она была Королевой Лесбо; разве не она высушила эту пустыню, засыпав ее песком, как он признался однажды ночью в пьяном бреду? Похоже, Зиро понабрался слухов и домыслов, что ходили о Беуле, хотя, возможно, в этой пустыне существовали и другие женские общины, о которых он мог слышать и строить догадки. Слухи подкармливали его паранойю, голова наполнилась дикими соображениями, и те, подпитывая друг друга, затейливо генерировали кучу ложных взаимоисключающих идей, а он горячо в них верил. Ему не нужны были новости, он изобретал их самостоятельно, по своему усмотрению.

Несмотря на подозрения, что во мне слишком много женского (или, возможно, как раз благодаря этому), Зиро ко мне привязался, и накал наших супружеских встреч, к моему ужасу, возрастал. Я каждый раз заново теряла девственность, словно его жестокость постоянно ее восстанавливала. Однако он разрушал и мою психику; когда его несуразно полураздетое тело, сверкая единственным глазом как дулом пистолета, вскарабкивалось на меня сверху, казалось, что я – уже не я, а он. Критическое отсутствие собственной личности, рефлексия, за которой всегда наступал шок, вынуждали признавать в себе насильника в прошлом именно в тот момент, когда насиловали меня. Когда Зиро входил, я словно делала себе харакири; при этом я всего лишь за ним наблюдала и чувствовала боль и отвращение через ту радость, которую он испытывал от моей боли, через то наслаждение, что доставляли ему мои муки.

Итак, я жила в общей спальне в доме на ферме, смотрела за свиньями и копалась в мусорных баках; и каждую воскресную ночь страдала от такого изыска, как изнасилование супругом. Вот какую жизнь подарил мне статус жены Зиро! Тоска, боль и осадное положение.

– Я – Зиро, – разразился он как-то ночью пламенной речью, после того как пару часов глазел на бюст Ницше. – Я – крайний предел, пустота. Я – точка замерзания по шкале Цельсия, а мои жены считают вспышку фригидности страстью.

Я бы здесь парировала, что он всего лишь король захудалой деревушки, могущественный и бессильный одновременно, так как сила его полностью зависела от вассалов. Мужской силы ему вообще недоставало. У Мэриджейн был ребенок в приемной семье в Нью-Гемпшире, а от Зиро она родить не смогла, хотя жила с ним целых два года. Сэди до того, как вышла замуж за Зиро, сделала четыре аборта; и ни одного после. Этот дом являлся таким же царством бесплодия, как и окружающая его пустыня. Здесь плодились только свиньи. Душа выворачивалась наизнанку, ведь по вине Зиро его женам приходилось одевать поросят в белые кружевные чепчики и качать их на коленях! Зато я вздохнула свободно, осознав, что в этом поганом месте меня под материнство не подведут.

Заведенный порядок порой менялся. Раньше Зиро весь день прочесывал пустыню в поисках следов Тристессы. Однажды утром какие-то пустынники в черных одеяниях, вероятно из конкурентов, обстреляли его вертолет; теперь он ждал покровительства ночи, потому что был хорошо замаскированным, но банальным трусом. Услышав об этом происшествии, я вспомнила, как София стреляла по какому-то вертолету, и поняла: именно Зиро застрелил ту неведомую гигантскую птицу, причем из чистой зависти, ведь она была прекрасна.

До обеда Зиро сидел во вращающемся кресле на веранде, курил траву и набрасывал в бледном воздухе черновики своих эпопей из невнятного бреда. После обеда он стрелял, но, когда ближе к пяти приедалось сбивать жестяные банки – а он никогда не промахивался, поэтому элемент неожиданности в этом действии отсутствовал, – он приказывал девушкам прекратить любую работу, чем бы мы ни занимались, идти в подсобку и рыться в чемоданах с костюмами, которые он специально там хранил. Наступал черед декламировать стихи.

В чемоданах лежали туфли на шпильках высотой в десять-тринадцать сантиметров; ботинки, которые зашнуровывались до промежности; чулки из настоящего шелка или в крупную сетку; трусики в блестках на разный вкус и цвет; кисточки, которые мы крепили на голые соски. А еще парики, чтобы прятать наши стриженные «под горшок» головы. Из этой сокровищницы каждая из нас выбирала то, что нравилось лично ей (такая самостоятельность дозволялась), и затем мы устремлялись в бар, чтобы принарядиться, довольно щебеча от возможности угодить Зиро. Когда мы переодевались в красивое, или, что честнее, раздевались – такая вот высокохудожественная порнография, – он выстраивал нас на стойке в ряд и заставлял танцевать под музыку его транзисторного кассетника.

Из записей у него был только Вагнер, и мы выделывали кренделя, задирая в едином порыве ноги, под «Путешествие Зигфрида по Рейну», или под лирический дуэт из «Тристана», или под «Полет валькирий». Зиро ставил музыку на полную, пока отполированное небесное покрывало, войдя в резонанс, не заходилось в звучном рокоте, словно колотушкой ударили в гонг. Несложно представить, что я оказалась самой бездарной танцовщицей на свете и с ужасом ждала подобных мероприятий.

Потом Зиро взбирался в центр сцены и, сопровождаемый нашим визуальным припевом, отплясывал изнасилование, смерть Тристессы и вытекающий из всего этого личный апофеоз. Вся драма разворачивалась ради этого момента. Он скакал, кружил на барной стойке и завывал, как псих в убогой забегаловке, где из завсегдатаев остались лишь свиньи, словно призраки алчущих выпивки шахтеров. В кульминационный момент поэтических показательных выступлений Зиро падал в обморок, потому что расходовал слишком много энергии. Вот это было зрелище! Он рычал, шумел, становился в позу, потел и вопил под всеобщее рукоплескание, а затем внезапно падал как поваленный ствол, и нам приходилось тащить его в постель и поить бурбоном, смочив в спиртном комочек ткани и выдавливая по капле ему в рот. Когда хозяину становилось получше, наступало время ужина. Он ел у себя; собака устраивала голову у него на коленях, и в благотворном, успокаивающем свете висячей керосиновой лампы, когда на столе стояла початая бутылка бурбона, а в пепельнице из оникса тлел косяк, Зиро внимательно изучал карты пустыни, корпел над ними до бесконечности, пытаясь вычислить гнездо лесбиянок, чтобы нагрянуть к ним на крылатой яростной колеснице и всех уничтожить, сдуть с земли позорную Тристессу, эту ведьму, суку и разносчицу бесплодия.

Ведь ясно, она прокляла его семя, потому что он был истинным Мужчиной, до мозга костей. С помощью оккультных трюков Тристесса воздействовала на его репродуктивную способность прямиком с киноэкрана. Ночью, секретничая на тюфяках, девушки шепотом поведали мне, как Зиро смотрел ее в роли Эммы Бовари в новой артхаусной постановке в Беркли; глаза Тристессы, глаза оленя, которого сейчас выпотрошат, вперились прямо в его зрачки, и он не мог отвести взгляд. Он был под мескалином. Ее фигура выросла, увеличившись до исполинских размеров, она пожирала его глазами в леденящем кровь откровении. Внезапно Зиро почувствовал острую, раздирающую боль у себя в штанах. Поэтому он точно знал причину своего бесплодия, он видел ее. Он стал человеком без тени – Тристесса выпила его тень подчистую.

До того, как потерять глаз – его выкололи метлой в потасовке с охранником, когда он в очередной раз сидел в тюрьме, – Зиро постоянно читал фанатские журналы. На захламленных полках в его кабинете лежали кипы пожелтевших журналов, страницы которых воздух пустыни превратил в гигантские чипсы, хрупкие и ломкие. И в каждом экземпляре – фотографии Тристессы. Ее любимая еда – мороженое из ежевикообразной малины, напиток – чай с лимоном. Любимый цвет – беж, композитор – Чайковский. Она уже тогда предпочитала проводить отпуск, сбегая в пустыню. У нее было убежище, укромный особнячок в Аризоне, и, по слухам, глухонемой дворецкий; расположение этого особнячка в Голливуде тщательно скрывалось. Только одна тайна скрывалась еще лучше, и ее мы узнаем лишь после того, как разгадаем первую.

Но все эти публикуемые крохи были домыслами и небылицами хитромудрых пиарщиков, ведь Тристесса не давала интервью, никогда. Она славилась тем, что о себе не распространялась. В пятидесятых, правда, появилась грязная книжонка, дешевка, накаляканная за деньги литрабами, где грубо намекали на нетрадиционную ориентацию актрисы; вероятно, этот выдуманный факт и посеял зерно одержимости Зиро. Однако нельзя отрицать, что ни одно из тех миллионов слов, что описывали ее жизнь и наследие, никоим образом не давало понять, что она вообще имела дело с мужчинами; исключительно теоретически, в качестве социальной составляющей.

И представляете, никто не знал, где она. Вообще никто. Тристесса была жива и здравствовала, но стала абсолютно незаметна. Когда ей стукнуло сорок, она покинула Голливуд и отошла от дел, и ни один репортер желтой прессы не смог ее выманить. С ее позволения стало известно весьма немногое: она проживала в уединенном месте, занималась скульптурой из стекла, и компанию ей составлял глухонемой дворецкий.

Если ночью светила луна, мы выезжали в пустыню на поиски Тристессы. Даже слабенький лунный свет гнал Зиро в погоню. Все грузились в вертушку, поднимались в воздух и летели на такую же разведывательную экспедицию, как та, во время которой они наткнулись на меня. А после захода луны очередная жена, естественно, подзаряжала свои батарейки с помощью волшебной жидкости Зиро. Разговоры шепотом велись на тюфяках в темной спальне, пока сквозь тонкую стену пробивались звуки совокупления. Мы слышали все удары, хрюканья и стоны, и эти звуки пробуждали в бедных девушках такую чувственную зависть, что их руки обреченно тянулись к своему клитору или к соседнему; если бы об этом прознал Зиро, то выстроил бы всех вдоль стены кабака и расстрелял. А потом девушки вылетали с ним лунными ночами на лесбо-охоту, словно ничего такого и не было. Хотя было.

Когда запал Зиро чуть поугас, он не стал интересоваться мной меньше, нет, но он стал докапываться. Он чувствовал во мне какую-то фальшь; его первобытное чутье бунтовало. Однажды воскресной ночью, грубо приказав раздеться, Зиро вознамерился рассмотреть меня со всех сторон, произвести ювелирную экспертизу; так изучают алмаз, если есть опасение, что тот с изъяном. Он заставил меня влезть на стол и, тыча стволом винтовки под ребра, принудил перед ним крутиться. Затем приказал лечь на кровать и рассматривал сантиметр за сантиметром грудь, живот, линию паха, колени, ступни, залез даже между пальцами ног. Он заставил меня согнуться, опираясь на колени и локти, и уставился мне в зад; сказал, что там много волос, а еще выразил недовольство бедрами – мол, слишком крутые, хотя в этом моей вины точно не имелось, Матерь расширила мне таз, вживив дополнительно костную ткань, чтобы новому мессии легче было появиться на свет.

Я слышала, как за деревянной стеной ерзали, удовлетворяя свою похоть, девушки, и ужасно боялась: вдруг он обнаружит в моей новой личине какой-то изъян, вдруг Матерь без моего ведома оставила подсказку, что тело перекроили и всего пару месяцев назад я была таким же мужчиной, как Зиро. Не таким же, конечно, хуже; разве не мое мужское «я» отправило Лейлу в руки подпольной акушерки с Гаити? Когда он позволил мне выпрямиться, я заметила в его глазах, несмотря на ехидные насмешки, почти неприкрытую зависть: Матерь слепила из меня само совершенство. В этом и заключалась моя ненормальность: операционным путем родилась сама Венера.

Столь безупречная физическая красота как раз и ставила Зиро в тупик, даже пугала его; чтобы справиться со страхом, он накинулся на меня с неистовой мощью, и я уже приготовилась к неминуемой смерти. За стеной раздались такие громкие стоны, что наверняка он их тоже слышал, и, пытаясь заглушить эти звуки, чтобы избавить девушек от порки, я начала кричать.

Нет. Неправда. Я кричала, потому что было больно; наверное, новые глаза мне сделали из воды, они слишком часто начинали слезиться.

Всю зиму поиски Зиро утыкались в цепь горных хребтов. Они выпячивались сквозь изменчивую плоть пустыни, опасные, непреодолимые, снег служил им головным убором, а туман капюшоном. Но когда стало теплеть, Зиро принял твердое решение перелететь через горы, едва сойдет снег; он прочесал пустыню вдоль и поперек и теперь понял: Тристесса живет за этими ледяными вершинами.

Три месяца я провела в статусе жены Зиро. Познание женской природы оказалось чрезвычайно жестоким уроком, хуже и не придумать. Если Матерь выбрала меня, чтобы искупить грехи моего первого пола в отношении второго посредством моих собственных сексуальных страданий, я бы сказала, что к тому времени, как невинная, но пылкая весна побудила вылезти из песка тот растительный мир, который любит засушливые места, и начала слегка прогревать ночи, моя трансформация полностью завершилась. Вмешательство Зиро превратило меня в женщину. Даже больше. Диктатура его члена сделала из меня разозленную женщину.

Если бы он не начал связывать мне запястья, когда я стала выказывать непокорство при попытке уложить меня в кровать, я бы выцарапала ему глаза. А его жены с лицами престарелых детей, которые так наивно согласились на статус «не-совсем-человек», вызывали во мне яростную жалость. Я видела их сине-зеленую, от побоев, что он им наносил, кожу, и мной двигал гнев оттого, что любовь притупляет их чувства. Этот гнев помог выжить.

Зима шла на спад, а новости в промокших газетах, извлекаемых из мусорных баков у супермаркета, становились все мрачнее и мрачнее. В конце концов, чтобы снять осаду Гарлема, в ход пошли бомбы; Черные отплатили чередой политических убийств. Штат Калифорния начал претворять свое решение выйти из состава страны. Мусорные сборы стали скудны как никогда; шансы найти подгнивший камамбер сводились к нулю. Запасы топлива подходили к концу, однако Зиро был слишком безумен, чтобы хоть как-то встревожиться. Впрочем, возможно, он почувствовал, что время на исходе, так как отказался от прогулочных полетов над пустыней; день-деньской вместе с собакой он прочесывал горы и территорию за ними, частенько оставляя жен дома. Одинокий разведчик.

Старенький тарахтящий вертолет уносил его все дальше за горы. Ведь она была там? Она, его голубая мечта, цель его поисков, устроилась по ту сторону острых пиков. Порой Зиро уходил утром, а возвращался лишь через сутки, в пылу погони совсем о нас позабыв. Девушки признавали, что духовный поиск важнее их потребностей, и старались терпеть, а он, как только выдавалась минутка, нас обслуживал… однако минутки эти выдавались все реже и реже. Заведенный на ферме порядок полетел в тартарары. Чувствуя приближение апокалипсиса, все были на пределе. Затаив дыхание, мы ждали возвращений Зиро. Когда он появлялся – в пыльной одежде, с проблеском дикой догадки в глазах, – мы окружали его в ожидании новостей, а он разгонял нас кнутом, валился на матрас в своем кабинете и засыпал сном изможденного человека без сновидений. И ни капли жизненного эликсира, ни для одной из нас!.. Мы успокаивали себя мыслью, что скоро, да, уже скоро этот эликсир действительно будет дарить жизнь.

Однажды, когда Эпл Пай и Крошка поехали за мусором, они обнаружили, что все баки пусты. Магазин закрыли, и недовольные торговцы стояли на улице, нервно кучкуясь; казалось, город съел запасы подчистую и еды не осталось. Жуткие толпы народа, как и глухие раскаты стрельбы на задворках, напугали девушек; они рванули прямиком домой. Пока они на кухне рассказывали о своих злоключениях, а мы поздравляли себя с тем, что есть и сад, и козы, и мешки с зерном, фыркающий рокот вертолета возвестил, что прилетел Зиро. Его переполнял такой восторг, что он согласился разговаривать на чистейшем английском.

– Оно блестит! – ликовал Зиро. – Я видел его. Ведьмино логово.

Вытащив из кобуры пистолет, он выпустил всю обойму в потолок. Нас окатило дождем из песка и щепок, как резаные завизжали испуганные свиньи, и все вокруг залили лучи заката.

Глава девятая

Холодные ветры одиночества гуляли по ее дому; одиночество и печаль, вот что, по словам Тристессы, выпадает на долю женщины. Словно навстречу своему отражению в волшебном зеркале, я пошла навстречу тебе, но когда по всем законам физики ты пошла навстречу мне, я ощутила не тепло отчего дома, а сиротливое предчувствие потери.

При нашей встрече у меня проявились все симптомы паники: бледность, учащенное дыхание, зуд от выступившего холодного пота. Словно я оказалась прямо на краю бездны; но овладевшее мною легкое головокружение не давало мне уйти, отречься от дела, тогда мне непонятного, – мы с тобой обе находились на краю бездны, Тристесса.

Ты была миражом. Живым портретом в платоническом театре теней, иллюзией, которая – пока шел фильм – заполняла мою внутреннюю пустоту небывалыми чудесами… а потом все растворялось. Тебе всегда было мало материального мира; твое призвание – выходить за рамки, которые диктует плоть; поэтому ты и превратилась в ничто, в призрак, оставляющий после себя лишь легкую серебряную пыль.

Вертолет, стрекоча, устремился к утесу, где гнездились орлы. Бледные персты идущей на убыль луны глянцевали многочисленные стеклянные арки на крыше дома; здание сверкало так, словно само излучало холодный свет, подобно рыбам, что живут глубоко на дне моря и общаются между собой на языке подводной люминесценции. От такого зрелища весь гарем запищал и затараторил, а мы стремительно снижались, пока не сели внутри высокой стены, которой себя окружила Тристесса, в парке с деревьями позади темного, покрытого слоем толстой пены бассейна, в длину и в ширину как небольшое озерцо. Наверное, он подпитывался подземным ключом; его грозные воды уходили вниз на невообразимую глубину, а высоко над ним подрагивала упругая вышка для прыжков в воду.

Вертолет приземлился на растрескавшуюся террасу, где из бетонных расщелин торчком росли сорняки. Однако, несмотря на отсутствие людей, терраса не производила впечатления заброшенного места. Там нашли свое пристанище гигантские стекляшки: пухлые капли из цельного стекла с ямочками, рубчиками и дефектами по краям, пародии на выразительные поверхности. Некоторые были с меня высотой, и к земле их притягивали сорняки и вьющиеся растения; какие-то упали набок и раскололись. Но хотя все они были разных размеров, формой стеклянные изделия напоминали слезы; их щедро, словно поддавшись кручине, разбросали вокруг берегов глубокого черного водоема, запертого в пустыне.

Едва мы вывалились из нашего судна, как Зиро швырнул камень в одно из этих безмолвных творений: оно тут же разлетелось, обдав нас дождем из осколков. И весь гарем деловито принялся крушить остальные.

Вокруг бассейна располагались свидетельства любопытного производственного процесса: переносная печь, в которой на ночь задували огонь; аккуратные стопочки из ведер и баков; неподъемный контейнер с песком, недавно привезенным из пустыни. С трамплина свисали сосульки из стекла, а на ступеньках, что вели к нему, разлилась стеклянная глазурь. Все было аккуратно, все чисто. Вокруг навели идеальный порядок, чтобы легко приступить к работе завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, в любой день, который стеклянной бусинкой висел на веревке времени. Бесконечный процесс; тазами, котелками и бидонами Тристесса носила подтопленный жаром пустыни песок, песок превращала в жидкое стекло, поднимала по лестнице и опорожняла емкость в бассейн, где, соприкоснувшись с водой, оно превращалось в гигантские застывшие слезы. Но теперь ее слепые стеклянные менгиры были разбиты; и как же радовались эти дикие, невоспитанные девушки! На поверхности воды трепетало отражение залитого лунным светом дома; ярус за ярусом, ступенька за ступенькой уходило ввысь сооружение из стекла и стали, уменьшаясь в точку, которую не разглядеть. Тристесса жила в личном свадебном торте, зарывшись глубоко в его недра.

Она жила в собственном мавзолее.

Луна зашла за утес, и отражение мавзолея исчезло. Воцарилась кромешная темнота, и Зиро, прочертив путеводную нить карманным фонариком, повел нас, расхитителей гробниц, на веранду, к разбросанным шезлонгам, которые оставили в те времена, когда мы были еще совсем детьми. Полотна, развевающиеся на проржавевших скелетах ресторанных зонтиков, швыряло по земле туда-сюда, из стороны в сторону. Мне под ногу попалась перекатывающаяся бутылка. Все было заброшено, словно давным-давно посреди вечеринки хозяину вдруг осточертела эта суета и он выгнал гостей, очищая Храм.

Теперь здесь жили лишь несколько гигантских, осязаемых на ощупь стеклянных невидимок, похожих на минерализованные плоды, но и те Зиро с девушками добросовестно расколотили.

Перед нами взмыл в небо дом, который состоял из последовательно уходящих ввысь цилиндров; огромный, гулкий, он придавал собой форму темноте. Мы увидели дугообразные раздвижные двери в фойе, и Зиро стукнул по ним, чтобы сообщить о нашем прибытии. Едва он коснулся закаленного стекла, сработала охранная сигнализация, свирепо взревев и заставив стайку птиц, устроившуюся на стеклянном своде на ночлег, подняться в небо, пронзительно клекоча от обиды. Спустя какое-то время мы заметили внутри скрытное мерцание пламени свечи, которое замерло недалеко от двери, раздумывая. Жужжание, потом щелчок, и автоответчик категорично заявил: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН ДАЖЕ ПО ДЕЛУ».

Помахав ружьем, Зиро пальнул в толстенные стеклянные панели. Они раскололись. Слабое пламя свечи заплясало и угасло. Из ощерившихся отверстий приятно повеяло влажной прохладой. Он дал еще залп; девушки пробрались в здание сквозь эти рваные проемы, и, вытащив фонарики, мы все стали играть лучиками, заставляя их кружить по стеклянному вестибюлю.

Поверхности вспыхивали, реагируя на мигающий свет фонарей, поскольку и кушетки, и журнальные столики, и вообще все здесь было сделано из стекла и хромированных покрытий. Между крошащимися головками мертвых пионов в громадных стеклянных сосудах с отметинами от испарившейся много лет назад воды пауки сплели призрачные трапеции. От валяющихся на полу пожелтевших шкур полярных медведей поднялись рассеянные клубы пыли, а мумифицированные головы беззвучно на нас рычали в упертой ярости. Стены в этой длинной, низкой, змеевидной комнате были сложены из стеклоблоков, на верхнем этаже виднелось днище мебели, то тут, то там изнанка очередного ковра – все как в тумане и чуть-чуть искажаясь. Темные пространства, наполненные печальным запахом времени и старых духов, напоминали давно заброшенный собор. Тут было так же холодно и так же тихо, а мебель, сама по себе, от внутреннего напряжения материала, периодически издавала слабый мелодичный звук, словно до нее дотрагивались неосязаемые призраки.

Услышав тихую мелодию дома, я почувствовала, что уже нахожусь рядом с Тристессой, словно она – один из сверхчувствительных призраков, заявляющих о своем присутствии лишь звуком, лишь ароматом или смутным впечатлением, которое они оставляют за собой в воздухе. Это ощущение воспринималось довольно мучительно, как будто призраки пытались объяснить единственно оставшимся для них способом – прямым вмешательством в наше мировосприятие, – сколь сильно они хотят оказаться живыми и сколь несбыточно это желание.

В неясных ракурсах стекла, среди отражений, что отплясывали в тоненьком лучике моего фонаря, я углядела винтовую лестницу, которая стояла в центре здания, выпрямляясь в небо толстым стеблем какого-то растения.

Никто не входил в эту комнату годами, десятилетиями. Пыль сонно курилась над журналами, когда до них дотрагивалась Мэриджейн – фанатские журналы, журналы о кино, полные фотографий женщин с нежными овальными лицами и выщипанными бровями. Когда Зиро задел фонариком арку, ответом была звучная тишина этого гулкого места, и ни намека на источник пламени свечи, проблеснувшего в ответ на наше появление.

Сначала и Зиро, и гарем притихли, словно этот заброшенный «глянец» их изумил или даже напугал, однако очень скоро они стали вести себя более раскованно. Мэриджейн, приспустив штаны, присела на корточки и оставила на стеклянном полу растекающуюся лужу; после такого девушки почувствовали себя почти как дома, стали играть в салочки и выдергивать из икебан сушеные цветки. Я не могла присоединиться к их шалостям, так как продрогла до костей, мои зубы стучали от холода.

Вдруг, резко дернувшись, отчего мы все повалились на пол, весь дом заходил ходуном и затрещал; а затрещав, стал поворачиваться – да, поворачиваться! – медленно, на неведомой оси глубоко под землей. Девушки завизжали и попрятали головы в медвежьи шкуры. Зиро первым вернул себе хладнокровие; он шел, пошатываясь, но вертикально, и потрясал оружием невидимому механизму, который теперь, увеличивая скорость, кружил нас будто на карусели. Взяв пса, Зиро принялся исступленно рыскать по первому этажу, однако следом побежала только я, рассчитывая спасти хозяйку поместья, когда он ее найдет.

Внезапно Зиро заметил открытую металлическую дверь возле металлической лестницы. Вероятно, она вела в машинный отсек этого механизма, и мы начали спускаться, все трое, с лающим псом в авангарде. Лестница вращалась вместе с домом, но спрыгнули мы с нее на земную твердь, поскольку были уже под землей, в неподвижном основании дома.

Оказавшись в огромном подвале, мы прошли через прачечную, где серыми скользкими кучами валялось на полу грязное белье; через крохотный домашний спортзал со шведской стенкой и гимнастическим конем; обнаружили уродливый мусоропровод и проекционную с нестройными рядами стульев, темными стенами и полом, усыпанным пустыми бутылками, бокалами и шприцами.

Затем подошли к двери, запертой изнутри. Зиро выстрелил в замочную скважину, и, войдя внутрь, мы увидели крошечного сморщенного азиата во вращающемся кресле у панели управления, припавшего к подобию автомобильного руля. В шелковом черном кимоно поверх фланелевой пижамы. Он открыл рот, хотел закричать, но не мог выдавить ни звука; тогда он прямо в кресле развернулся и выхватил миниатюрный револьвер с отделанной жемчугом рукояткой. Впрочем, выстрелить не успел – Зиро разметал его по всей кабине и сам вцепился за руль. Увы, как рьяно он его ни крутил, дом не останавливался, хотя и быстрее вращаться не стал, и я догадалась, что азиат перед смертью что-то замкнул. Судя по жутковатым поскрипываниям, механизм не использовали годами; если мы не прекратим тут резвиться, стеклянный дом разлетится вдребезги.

Зиро давил на все кнопки, дергал за все рычаги, однако дом как вращался, так и вращался; не загорелось ни одной дополнительной лампочки, не произошло ровным счетом ничего; только когда он нажал на кнопку в форме четвертной ноты, дом внезапно наполнился громкой музыкой.

Мелодия из «Унесенных ветром», тема Тары… я узнала ее сразу, но так как этот хитроумный механизм установили задолго до появления пластинок или магнитофонных записей, музыка каждый раз звучала только по три с половиной минуты, прерывая взмывающие в небо струнные дребезжащим щелчком. Зиро вывернул громкость на всю мощь, и мы выбрались по лестнице наверх.

Он приказал девушкам рассредоточиться и искать Тристессу; должно быть, она притаилась где-то в этом вращающемся прозрачном лабиринте, который упорно икал дешевой музыкой: каждые три с половиной минуты нас накрывала вибрирующая тишина, пока где-то в чреве дома бакелитовая пластинка падала на растущую рядом использованную груду, такие вот «песочные» часы. Я никогда не забуду тему Тристессы в роли Настасьи Филипповны, медленное движение Патетической симфонии, как струнные ласкали дом болезненными, немощными руками и как заедал механизм. Всю ночь иголка шла по кругу, снова, снова и снова, пока стальной зубец не источился, на пластмассе не появились глубокие борозды и запись не начала захлебываться, превратившись в хлюпанье астматика.

Но где Тристесса? Где спряталась? Да и как можно было здесь спрятаться, тут же все просматривалось?

Зиро взбежал наверх в темноту по винтовой стеклянной лестнице, я потащилась за ним по пятам, и мы попали в первую из круговых галерей, из которых состоял весь дом. Ночь занавесила невидимые стены. Я видела пылающие звезды, вертевшийся горизонт. Струнные сотрясали дом через потайные динамики, а воздух наполнял запах пряностей и ладана. Лучик фонаря Зиро скакал, разрезая темноту, пока не выхватил – нежданно-негаданно – стеклянные носилки, где стоял стеклянный гроб, внутри которого покоился труп.

– Вот дерьмо! – изумленно вскричал Зиро.

В гробу лежал молодой человек в черном кожаном пиджаке, застегнутом до подбородка, и в голубых джинсах; на ногах – кроссовки. На носу красовались темные очки. Скрещенные на груди руки прижимали букет белых роз, а рядом в стеклянных подсвечниках стояли четыре незажженных свечи. Зиро полез в карман штанов, нашел коробок спичек, бросил мне, и я зажгла свечи, одну за другой. Комнату залил таинственный зеленоватый свет, заплясали гигантские тени. Зиро, казалось, смутился, столкнувшись со столь мирной смертью, окутанной приятным ароматом. С неожиданной заботой, почти нежно он приподнял откидную крышку стеклянного гроба. Затем медленно, с опаской протянул руку и коснулся бледного лба. Его пальцы дрожали.

Рывком отдернув руку, он выругался.

Труп оказался вовсе не трупом. А искусно вылепленной восковой фигурой.

Оглядевшись, мы поняли, что попали в зал восковых фигур, все в гробах, у каждого в ногах и голове – свечи. Каждую деталь в этих фигурах вылепили абсолютно достоверно. С въедливой точностью вставили просвечивающие ногти; отдельно приклеили к коже головы каждый волосок; изгиб каждой ноздри был нежен и безупречен, словно изгиб лепестка. По молчаливой команде Зиро я прошлась вдоль гробов и зажгла все свечи.

Джин Харлоу в облегающем платье из белого атласа лежала рядом с Джеймсом Дином, обоих погубила слава; Мерилин Монро в чем мать родила, как ее и нашли на смертном одре; Шэрон Тейт с волнами золотых волос, ее, бедняжку, закололи до смерти фанатики; Рамон Новарро, забитый до смерти злодеями в собственном доме; Лупе Велес, умертвившая себя сама; Валентино, истощение и одиночество; Мария Монтес, накупавшаяся насмерть в собственной ванне. Здесь лежали все безвременно почившие Голливуда, со свечами в голове и цветами на недвижной груди. Цветы, кстати, тоже были из воска.

В ярком пламени горящих свеч фигуры смотрелись как живые, словно мы наткнулись на пещеру, где легенды Голливуда, когда вышло их время на экране, решили уединиться и отдохнуть, пока их не разбудит труба, возвещающая конец света. Пристанище Семи Спящих. Но спали здесь восемь. Не только я, даже Зиро непристойно восхитился тишиной, фимиамом, околдовывающим светом и фальшивыми трупами, упакованными в стекло словно бесценные пирожные.

Затем я подошла к похоронным носилкам, поднятым чуть выше других на стеклянной платформе.

Внутри грандиозного куска литого стекла виднелись прозрачные цветные вкрапления. Разлапистый канделябр у изголовья кровати в форме отечной руки, после того как я поднесла спичку к фитилям на кончиках пальцев, осветил лежащую женщину пятью язычками пламени. Женщина лежала прямо на носилках, без гроба; и была – мне следовало бы догадаться! – хозяйкой этого дома.

Сначала я решила, что передо мной труп, что она умерла одинокой смертью среди скульптур – предмет искусства, венец творения таксидермиста; только посмотрите! – изящные, не потекшие морщинки на лбу, а на указательном пальце руки, что прижимала к груди экземпляр Библии в белом атласном переплете, крошечная бородавка. Лицо Тристессы ни капельки не изменилось, все как я помнила: волшебный овал, подбритые брови, дуга Купидона, прокрашенная поверх собственной линия губ и локоны, разбросанные в таком беспорядке, словно она, облачившись в шифоновый пеньюар, легла в кровать самостоятельно, а потом умерла, вцепившись в Священное Писание. А вот волосы у нее поседели, как у Рип Ван Винкля. Распростертое тело выглядело чуть крупнее, чем в моих воспоминаниях, но все равно настолько походило на экранный образ, что перехватило дыхание.

Я увидела Тристессу на похоронных носилках, и на меня хлынул удивительный поток переживаний. Словно утопающий, я за секунду прожила всю свою жизнь, вновь стала ребенком, чьи мечты захватила эта актриса, потом молодым человеком, для которого она воплощала квинтэссенцию ностальгии, и, наконец, вернулась к тому, кем я была, молодой женщине, чью чувственность в те бессонные ночи преобразования в пустыне она обогатила. Упиваясь печалью, Новая Эва опустила глаза на Тристессу, на этот символ любви во плоти, который она не могла себе забрать, даже если бы смерть не забрала его первой.

Складывалось ощущение, что все фильмы Тристессы были поставлены для этой бледной возлежавшей фигуры; и я видела, как она снова и снова гуляла, разговаривала и умирала, вмерзшая в янтарь бессчетных катушек кинопленки, откуда можно извлечь личность и бесконечно ее воспроизводить, такое вот технологическое бессмертие, такое вечное воскрешение духа.

Позже я узнала, что свою коллекцию восковых фигур она называла «ЧЕРТОГИ БЕССМЕРТНЫХ», и сама она будет жить так долго, покуда существует инерция зрительного восприятия. А почему нет? В своем ледяном дворце, в своей стеклянной гробнице она одурачила само время. Спящая красавица никогда не умрет, поскольку никогда и не жила.

Смерть Тристессы очень меня опечалила, и я наклонилась к ней с дрожью осквернителя могил, чтобы заправить выбившийся локон белых волос, который снежной порошей снесло на крутой лоб. Неподвижные веки оказались чуть влажными. От кожи чувствовалось тепло. И я заметила, как тоненькие волоски в ее носу трепетали от легкого дыхания. Я шумно выдохнула в порыве сильного удивления. Неужели Тристесса пытается обманывать смерть, притворяясь мертвой? Что делать? Как ей помочь?

Пес Зиро вприпрыжку пересек галерею, встал передними лапами на край кровати, пытливо обнюхал складки пеньюара, затем отбросил голову назад и завыл. Зиро, занятый тем, что открывал гробы, вышвыривал муляжи на пол и топтал их, развернулся. Веки Тристессы задрожали, и собака зубами потянула полу ее одеяния. Не успел Зиро вскинуть оружие, как Тристесса необычайно резво спрыгнула с кровати и, прихватив зажженный канделябр, с такой силой метнула в него Библию, что попала прямо в лицо. Зиро отшатнулся, и стаккатный стрекот пуль изрешетил потолок, проделав столько дырок, сколько в носике у лейки. Пока он собирался с мыслями, актриса стрелой вылетела из комнаты.