Русско-японская война 1904–1905 гг. Потомки последних корсаров

«Громобой» после спуска на воду

В море. Бригада крейсеров Балтийского флота после Русско-японской войны. Головной – «Громобой»

Форштевень крейсера «Громобой»

Крейсер «Богатырь»

Крейсер «Иватэ»

Крейсер «Адзума»

Крейсер «Токива»

Два вида крейсера «Идзумо»

Крейсер «Адзума» в доке

Вместо эпилога

Итоги войны заставили большинство морских держав мира пересмотреть свои военные доктрины. Эпоха броненосных рейдеров уходила в прошлое, хотя сама по себе идея рейдерской войны на коммуникациях продолжала существовать. Изменился сам тип рейдерского корабля, другие рейдеры готовились к броску в океаны, и в годы Первой мировой войны «Россия» и «Громобой» сражались в составе одного из крейсерских соединений Балтики. Выполняя, по сути, эскадренные функции.

Им суждено было пережить явление дредноутов, пройти через две войны и две революции. И все же самым ярким моментом в биографии «потомков последних корсаров» было сражение 1 августа 1904 года. В том, что этот бой был все-таки проигран, не было вины русских моряков, честно и до конца исполнявших свой долг. Как не было и вины русских кораблей.

Фактически бой проиграл адмирал Иессен, допустивший роковую ошибку в маневрировании и позволивший японцам навязать русскому отряду крайне невыгодные условия сражения. Кровью и гибелью своих товарищей русские моряки заплатили за ошибку своего адмирала. Так геройство многих на войне вызывается к жизни не столько случайным стечением обстоятельств, сколько неверными действиями конкретного человека…

А на современных картах Корейского пролива на широте 35 градусов 11 минут Nord и 130 градусов 8 минут Ost волны по сей день носят небольшой, но хорошо заметный буй. Особый знак – координаты славы. В память о событиях давно минувшей эпохи.

Гибель крейсера «Рюрик»

Свидетель гибели и подвигов русских моряков священник с «Рюрика» иеромонах Алексей Оконешников вместе с оставшимися в живых и попавшими в плен к японцам, благодаря своему сану отпущенный в Россию, рассказывает следующее:

«Вышли мы из Владивостока 31-го июля в 5 часов утра в составе трех крейсеров: “Россия”, “Громобой” и “Рюрик” и только в море узнали, что идем на соединение с порт-артурской эскадрой. Ночью шли кильватерной колонной, потушив огни, а днем строем фронта на расстоянии от 40 до 60 кабельтов; в этот день не видели неприятия и вообще никаких судов. 1-го августа часу в половине пятого утра на горизонте показались четыре корабля, идущих навстречу нашей эскадре; через несколько минут на “Рюрике” узнали, что это японские суда: “Идзумо”, “Иватэ”, “Азума” и “Токива”, все вместе в 9,750 тонн водоизмещения, со скоростью от 20 до 22 узлов. Приближаясь, они начали строиться в кильватерную колонну и загородили нам путь; подойдя на расстояние 15–20 кабельтов, японское адмиральское судно дало первый выстрел. Я ушел в свое место расписания – лазаретное отделение.

Через каких-нибудь полчаса у нас уже была масса раненых. Первым убит офицер К. Ф. Штакельберг, находившийся в носовом отделении около пушек, вскоре же был ранен лейтенант Н. Н. Хлодовский, спускавшийся с переднего мостика в кормовое отделение, где в то время случился пожар. Спустя еще немного времени в лазаретах уже не представлялось возможным делать перевязки: все проходы были полны ранеными, и два доктора не успевали подавать помощь. Я начал было исповедовать раненых, причащать их не представлялось возможности, всюду было тесно, и я боялся пролить Св. Дары. Скоро пришлось отложить и исповедание. Я спустился в лазарет, наполнил карманы подрясника бинтами и стал ходить по верхней и батарейной палубам и делал перевязки. Матросы бились самоотверженно; получавшие раны после перевязки шли снова в бой; проходя по верхней палубе, увидел матроса с переломленной ногой, едва державшейся на коже и жилах, я хотел было перевязать его, он воспротивился: “Идите, батюшка, дальше, там много раненых, а я обойдусь”. С этими словами он вынул свой матросский нож и отрезал ногу. В то время поступок этот не показался таким страшным, и я, почти не обратив внимания, пошел дальше. Снова проходя это место, я увидел того же матросика: подпершись какой-то палкой, он наводил пушку на неприятеля. Едва я поравнялся, он дал выстрел, а сам упал, как подкошенный. Услышав с батареи, что ранен командир Е. А. Трусов, я подбежал к нему и нашел его лежавшим в боевой рубке и истекающим кровью. К счастью, близко нашлась вода, я омыл раны и перевязал их. В это время крейсером командовал лейтенант, старший минер Н. И. Зенилов. Наверху на мостике происходило что-то ужасное: все сигнальщики, дальномерщики были перебиты, палуба полна трупами и отдельными оторванными частями человеческих тел. Последним запасом марли я сделал еще несколько перевязок и пошел было в лазарет за марлей; спустился на батарейную палубу. Там ужасный пожар; навстречу бежит с забинтованной головой лейтенант Постельников, вдвоем с ним мы взялись тушить пожар; раненые, кто ползком, кто на коленях, кто хромая, помогали и держали шланги. Пожар удалось потушить. Я побежал в лазарет: доктор, оказывается, уже распорядился унести раненых в кают-компанию. Наставали тяжелые минуты. Приблизительно около восьми часов мы лишились возможности управляться: все проводы были порваны, при повороте руль положили на правый борт, и тут его заклинило. Румбовое и рулевое отделения были затоплены, в кают-компании несколько пробоин, большинство их не успевали заделывать.

Воду сначала отливали, но затем делать это не представлялось возможным. Лейтенант Зенилов был ранен в голову, и в командование крейсером вступил лейтенант К. П. Иванов 13-й. Вдруг с мостика пришла весть, что один из неприятельских крейсеров выбыл из строя, умирающий лейтенант Хлодовский крикнул “ура”, его подхватила команда и стали еще сильнее работать. Все время особенного замешательства не замечалось, побуждать кого-либо не было нужды; все держались хладнокровно, работали превосходно и стойко, криков и шуму не было, слышались только стоны умирающих и раненых. Хлодовский, лежа, все время пел: “Боже, Царя храни” и посылал меня ободрять команду. Трусова скоро не стало: снаряд попал в гриб боевой рубки, и его разнесло. Большинство орудий было подбито, но стрелять не переставали.

Капитан 2-го ранга Н. Н. Хлодовский, старший офицер крейсера «Рюрик»

В девятом часу “Громобой” и “Россия” пытались нас спасти. С этой целью они подходили к нам, но какую делали эволюцию – не могу сказать. Видя нашу беспомощность и желая спасти другие суда, адмирал поднял сигнал “крейсерам полный ход” и направился к Владивостоку; в погоню ему бросились три японских крейсера.

Лейтенант Н. И. Зенилов, старший минный офицер крейсера «Рюрик»

На “Рюрике” к этому времени были убиты мичманы Платонов и Плазовский, тяжело ранен Ханыков, ранены лейтенант Постельников и Берг, мичманы Ширяев и Терентьев, штурманский капитан Садов и старший доктор Солуха. Младшего доктора Брауншвейга тяжело ранило на моих глазах осколками снаряда, попавшего в левый минный аппарат. Почти одновременно меня отбросило, и я пробил головой парусиновую переборку кают-компании и от ушиба потерял сознание. Сколько времени я был в беспамятстве, не помню; придя в себя, я легко встал и вышел наверх. Убитых было уже так много, что по палубе приходилось пробираться с трудом, строевых оставалось мало. Лейтенант Иванов 13-й послал барона Шиллинга приготовить взорвать корабль. Я побежал в кормовое отделение. Здесь два или три комендора стреляли из одного орудия; снаряды подавать было некому, я взялся помогать комендорам. Узнав, что взорвать судно нельзя, так как уничтожены все провода, лейтенант Иванов отдал приказ открыть кингстоны и распорядился выносить раненых, привязывать их к койкам и бросать за борт. Видя это, я пошел исповедовать умирающих: они лежали на трех палубах по всем направлениям. Среди массы трупов, среди оторванных человеческих рук и ног, среди крови и стонов я стал делать общую исповедь. Она была потрясающа: кто крестился, кто протягивал руки, кто, не в состоянии двигаться, смотрел на меня широко раскрытыми, полными слез глазами… Картина была ужасная… Крейсер погружался. Когда я вышел на верхнюю палубу, на воде было уже много плавающих. Лейтенант Иванов передал мне спасательный круг и советовал скорее оставить судно. Я стал раздевать тяжело раненых Ханыкова и Зенилова. Умирающий доктор просил не спасать его. “Все равно не буду человеком, – сказал он, – пусть я погибну за отечество”. Раздев офицеров, я стал раздеваться и сам. Рядом со мной обвязывался койкой старший механик Иванов 6-й. “Пойдем погибать вместе”, – сказал я ему. “Нет, батюшка, я плавать не умею, пойду лучше погибать на своем посту”, – решил он и отбросил койку. Я бросился в воду, круг мой перехватил тонувший матрос, я начал было опускаться, но вынырнул и увидал около себя плавающую койку, за которую и ухватился. Около меня шесть матросов, почти все раненые, держались за доску; другие стали подплывать ко мне и, узнав, что у меня сводит ноги, подали мне попавшую здесь дощечку, которую я и подложил под спину, чтобы иметь возможность двигать ногами. Судороги прошли, я стал держаться против течения. Японские суда стояли довольно далеко. Скоро я увидел, что крейсер стал садиться; нос его поднялся так, что виден был киль; одно мгновение – и не стало нашего красавца-дедушки “Рюрика”. Странное, щемящее чувство овладело мною. Я плакал, как дитя; но, пересилив, крикнул “ура”, за мной последовали другие, и море раз десять огласилось этим криком.

В это время показались три японских крейсера 2-го ранга и пять миноносок, к ним присоединились суда, погнавшиеся было за “Россией” и “Громобоем”; все они стали спускать шлюпки и подбирать раненых.

Лейтенант С. А. Берг, старший артиллерийский офицер крейсера «Рюрик»

Меня взяли сперва на миноноску, а потом повезли на “Азуму”, где на палубе строили рядами пленных матросов. Те не понимали, что с ними хотят делать. Сообразив, что нас хотят пересчитать, я скомандовал: “Стройся по четыре в ряд”. Всех пленных здесь оказалось 120 человек. Я кое-как по-английски объяснил, кто я такой, хотел было указать на волосы, но, дотронувшись до головы, увидел, что они все опалены. Скоро нас повели в жилую палубу, мне дали офицерскую каюту и предложили ванну; пришел доктор, осмотрел голову и рану в ноге, сделал перевязку и посоветовал остричь совсем волосы; на крейсере оказался превосходный цирюльник, живший во Владивостоке. Затем мне принесли матросское платье и пригласили к командиру “Азумы” капитану Фюдзи, который имеет почему-то наш орден Анны 2-й степени. При входе в каюту я поклонился капитану, но он с самым серьезным видом указал на висевший тут же портрет микадо; пришлось поклониться и микадо. После этой церемонии капитан пригласил меня к столу, уставленному вином, фруктами, сигарами, папиросами и кофе. “Куда вы шли?” – спросил по-английски капитан. Я ответил, что не знаю. Капитан не настаивал, продолжал задавать другие вопросы и рассказал о бое под Порт-Артуром. При прощании он предложил мне офицерский костюм и неизменную у японцев пачечку бумаги, которая, как увидите потом, пригодилась для более важного случая. После этого я присутствовал на операции, сделанной двум русским морякам, а затем и на похоронах наших матросов. Последние происходили на верхней палубе; здесь собрались японские матросы и наши, уже одетые в чистое японское платье; командир крейсера был в мундире; я совершил краткую литию, японцы дали три залпа, и тело матроса, скончавшегося перед самой операцией, опустили в море. После похорон я обратился со словом утешения к матросам и напомнил, что им как нижним чинам не следует отвечать на расспросы японцев. Проходя мимо командира крейсера, русские моряки отдали ему честь. Я поблагодарил его за почести, оказанные умершему. “Мы храбрых уважаем”, – ответил командир.

Все это происходило на пути в Сасебо. Не доходя до Симоносек, миноноски и минные крейсера получили какое-то приказание, а мы часов в восемь вечера стали на якорь в проход в Сасебо. Часов в девять выхожу в коридор и, к своему изумлению, встречаю здесь капитана Салова и двух наших чиновников – комиссара и шкипера старика Анисимова, державшего на своей груди икону Спасителя, которою я благословлял на “Рюрике” умирающих; Анисимов подобрал ее на воде. Встреченные мною лица, как оказывается, путешествовали с одного крейсера на другой и попали наконец на “Азуму”. К утру подошли в Сасебо и часов в девять стали собираться на шлюпку; тут же везли пленных с других крейсеров. Среди них я увидел барона Шиллинга. Он выделялся среди других, одетый только в нижнее белье: ввиду его большого роста у японцев не нашлось для него подходящего платья. Нас высадили на берег, зрителей и любопытных было мало; офицеров, среди которых, кроме раньше названных, я увидел лейтенанта Иванова 13-го, мичмана Терентьева, прапорщика Арошидзе и инженер-механика Гейне, повели в морские казармы. Довольно чистое помещение их было уставлено кроватями с пологами, но без подушек. На следующее утро лейтенанту Иванову велели составить список военнопленных – их оказалось 604 человека, включая раненых (убитых на “Рюрике” было 192 человека, раненых 230, из них тяжело – 33; из числа 374 здоровых, строевых на крейсере к концу боя оставалось всего около 100 человек). На четвертые сутки наших офицеров поодиночке вызывали к начальнику штаба в Сасебо и делали расспросы. Жизнь в Сасебо была для нас тягостною: кроме неотлучно находившегося при нас японского офицера, к дверям казармы поставлены были часовые, абсолютно не спускавшие с нас глаз; на двор выхода также были поставлены часовые. Они следили буквально за каждым нашим шагом. Ежедневно по утрам нас посещал доктор. Бумаги и карандашей, а тем более газет нам не давали, в пище старались приспособиться к русскому столу и кормили вообще сносно. На пятый день очередь дошла до меня: в штаб на расспросы адмирала о военном положении Владивостока, о наших походах и судах, я, пользуясь своим духовным саном, не отвечал; адмирал извинился, что за неимением другого помещения держит меня вместе с пленными (он, конечно, и не подозревал, что это было для меня единственным утешением). При прощании я обратился к нему с просьбой, нельзя ли хоронить умирающих наших в Нагасаки, где имеется русская церковь и где о могилах их будут знать соотечественники. “Об этом я именно и хотел с вами посоветоваться, – отвечал адмирал. – Сасебо – закрытый порт, хоронить здесь неудобно”. По возвращении к своим я сообщил, что меня скоро, по-видимому, отделят или совсем вышлют из Сасебо, и высказал, что не вернусь в Россию. Иванов собрал совет, на котором решили, что мне надо ехать и свезти каким бы то ни было путем донесение. И вот ночью лейтенант Иванов стал писать краткое донесение: у кого-то оказался карандаш, а я вспомнил о пачечке бумаги, подаренной мне еще капитаном “Азумы”. Составляли донесение лежа в постели: я лежал справа от Иванова, Шиллинг слева, и были караульными – при появлении часового старались всеми путями замаскировать свое занятие; к четырем часам утра сообщение было готово, я положил его в вату, а ей прикрыл рану на ноге и забинтовал марлей. Утром доктор пришел делать перевязку, помогал ему наш фельдшер. Разбинтовали ногу, я как бы нечаянно сбросил рядом с собой заветную вату; рану промыли, я попросил ваты. “Да ведь эта совсем чистая”, – сказал фельдшер, подавая прежнюю. Донесение осталось незамеченным, не нашли его и после, когда объявили мне свободу и тщательно обыскивали, а также на пароходе из Сасебо в Нагасаки. Грустно было расставаться со своими, тем более что при прощании запретили даже разговаривать. Под конвоем меня отвели на пристань и посадили на маленький пароходик, и только в пути я узнал, что он идет в Нагасаки. Этого грустного путешествия мне не забыть во всю свою жизнь: среди чужих людей, не говорящих даже по-английски, рядом с четырьмя гробами русских матросов, я, священник, сидел в японском костюме и кепке. Угнетающее, тяжелое чувство – слезы лились сами. В Нагасаки меня направили к французскому консулу, который встретил меня очень любезно и уведомил, что на следующий день предстоят похороны русских матросов.

Отпевание происходило в японском храме Шинто, куда нас перевезли на катере через рейд. В присутствии французского консула, губернатора Нагасаки, полицмейстера и роты с военного японского корабля три их священника по обряду Шинто стали отпевать наших матросов, говорили речи, содержание которых я узнал через переводчиков. И только на могиле я отпел своих солдат, надев епитрахиль и ризу, добытые в русской часовне, поверх японского костюма. После панихиды сказал также речь по-русски, ее перевели японцам, они, видимо, остались довольны. В Нагасаки я пробыл девять дней в ожидании парохода и все с бумагой на ноге. И все это время тайная полиция не оставляла меня ни на минуту. При отъезде в Шанхай мне дали 35 рублей на билет. В Шанхае, к моему несчастью, все меня принимали за японца: я происхожу из северных инородцев – якутов, и тип мой мог ввести в заблуждение. Встреча с адмиралом Рейценштейном, попавшим сюда на “Аскольде”, прекратила мои мытарства. Ему я передал свое донесение, а в местных английских газетах с моих слов написали правду о “Рюрике”. 19 сентября я выехал из Шанхая, а 7 октября был уже в Петербурге».

Комментарии к схемам боя в Корейском проливе 1 августа 1904 года

Схемы составлены авторами на базе известных описаний боя с учетом данных из вахтенных журналов кораблей-участников. Русская и японская официальные схемы за основу браться не могли, так как в них имеется большое количество противоречий. Кроме того, русская схема не соответствует русскому же описанию боя, составленному в штабе Иессена, обе карты сражения – и наша, и неприятельская – дают неверные представления о скоростях сражающихся отрядов. В отдельные моменты официальные схемы даже утрачивают связь предыдущих событий с последующими в бою. Поэтому мы считаем необходимыми некоторые комментарии.

1. Параллельное движение отрядов, указанное на классических схемах первого часа боя, на деле места не имело. Как показано на схеме 1, сначала курсы противников плавно сходились. По данным русских артиллеристов, дистанция стрельбы сокращалась примерно на 5 кабельтовых каждые четверть часа. Японцы сокращения дистанции не заметили, из-за чего их снаряды и ложились с перелетами. Крейсер «Рюрик» получил больше попаданий не по причине того, что по нему велся главный огонь. После потери скорости флагманской «Россией» он находился правее своего места в строю – дальше от японцев – и накрывался снарядами на перелетах. Визуально в японских прицелах носовая часть «Рюрика» сливалась с кормой «Громобоя». Наиболее вероятный вид со стороны неприятеля представлен ниже. Таким образом, «Рюрик» получал снаряды, «Громобою» и предназначенные.

Вероятный вид со стороны японцев на русский отряд после 5:25

2. Поворот отряда в 5:36 на 20 градусов вправо объясняется у Иессена необходимостью ввести в действие левое носовое 8-дюймовое орудие по японскому крейсеру «Нанива». Однако из схем расположения артиллерии и порядка в строю русских кораблей видно, что до поворота по «Наниве» могли вести огонь два 8-дюймовых и пять 6-дюймовых орудий «России» и «Громобоя», а после поворота – на два 6-дюймовых орудия меньше (см. рисунок). При этом одно орудие главного калибра и одно среднего исключались из огня по главной цели – крейсерам Камимуры. Вероятнее всего, маневр в 5:36 был вызван желанием Иессена избежать решительной схватки с броненосными крейсерами и стремлением увеличить дистанцию. Несмотря на то, что увеличение дистанции резко снижало эффективность русской артиллерии.

Расположение носовых орудий на «Громобое» и «России»

3. Следующий маневр русского отряда в 6:00 по характеру выполнения являлся грубой тактической ошибкой. Он был выполнен в сторону от противника без учета того, что русские крейсера гораздо лучше защищены от продольного огня с носа, чем с кормы. Кроме того, «Громобой» имел превосходство носового залпа над кормовым на два 6-дюймовых орудия. Если бы поворот выполнялся на противника, под основной удар японцев попали бы лучше защищенные корабли. Резко была бы «сорвана» дистанция, что позволяло ввести в действие 120-мм артиллерию «Рюрика» и вообще улучшало эффективность русской стрельбы. Кроме того, при повороте влево «Рюрик» автоматически выводился в кильватер «Громобою», а после поворота вправо возник риск столкновения крейсеров в строю, и «Рюрику» пришлось стопорить машины, чтобы пропустить вперед «Россию» и «Громобоя». В результате в течение некоторого времени «Рюрик» представлял собой малоподвижную мишень, находящуюся в невыгодной позиции для стрельбы и развернутую к противнику наиболее уязвимыми частями. Разворот совершался плавно, с большим радиусом, что затягивало невыгодный в тактическом отношении маневр.

Поворот, имевший место

Возможный поворот

Возможный вариант

Поворот от противника, так же как и предыдущий маневр, был совершен во избежание решительной схватки. Тем самым Иессен поставил «Рюрик» в смертельно опасное положение. Во время поворота «Россия» и «Громобой» оторвались от «Рюрика» на 15–20 каб.[1], а затем, дав полный ход (15 узлов), ушли еще дальше. Японцы запоздали с выполнением ответного маневра, так как не поняли смысла действий русских. «Рюрик» представлял для них в данный момент наиболее удобную цель, и они обстреливали именно его. По завершении русскими поворота японцы отреагировали на выход из строя и отставание «Рюрика» коротким коордонатом вправо, после чего начали преследование флагмана Иессена. К 6:38 «Рюрик» отстал как минимум на 50–60 каб. от «Громобоя». Не менее 60 каб. отделяло его и от японцев. Следовательно, в этот момент он находился вне сферы огня. Именно в это время Иессен поворачивает к нему «на помощь». Сами японцы подтверждают, что на этой фазе боя они вели огонь по «России» и «Громобою». При новом повороте они вновь получили возможность обстрелять русские корабли анфиладным способом.

Вид со стороны японцев в 6:15

Вид со стороны японцев в 6:19

Почему повернул Иессен? Вероятнее всего, его не прельщала перспектива остаться с двумя крейсерами против четырех. Он наверняка рассчитывал на то, что «Рюрик» уже справился или в скором времени сможет справиться с полученными во время поворота повреждениями и возвратиться в строй. Все-таки на отставшем крейсере находилась треть артиллерии отряда и наиболее опытные комендоры. То, что «Рюрик» отстал гораздо больше, чем на 20–30 каб., указанных Иессеном в своем рапорте, доказывается тем фактом, что «России» пришлось пройти навстречу «Рюрику» не менее 4 миль. На русской карте боя этот маневр флагмана имеет протяженность 7 миль. И при этом «Рюрик» еще оставался несколько южнее.

Схема 1. Бой в Корейском проливе 1 августа 1904 года. 5:00–6:50

Схема 2. Бой в Корейском проливе 1 августа 1904 года. 6:50–7:40

4. На схеме 2 хорошо виден характер «помощи», оказываемой «Рюрику». Иессен построил маневры отряда так, что «прикрываемый» «Рюрик» практически постоянно находился между «прикрывающими» его «Россией» и «Громобоем» и японцами. Промер дистанции на неприятеля от «Рюрика» составляет 25–30 каб., а от «России» – 35–50.

«Рюрик» часто перекрывал цель русским кораблям, а японцам, напротив, было выгоднее вести огонь по «створящемуся» противнику. На своей схеме боя Иессен вообще не указал один из поворотов, примерно в 6:50, а также неверно указал курс «России» после 7:20. В результате на классической русской схеме боя, составленной в иессенском штабе, получились явно нереальные скорости (6:38–7:00, 8:00–8:23, 8:23–9:00). Вообще, в этой схеме немало странностей: отставание «Рюрика» на 7–8 миль на девятимильном отрезке пути, поворот в 7:20 указан то на 14, то на 32 румба в разных вариантах. Получается, что волей-неволей русский штаб исказил реальную картину боя.

В результате вышеописанного «прикрытия» затягивалось пребывание поврежденного корабля под огнем, что и явилось в конечном итоге причиной его гибели.

5. Примерно в 7:40 русский отряд повернул – снова позади «Рюрика» – на северо-восток, расходясь с японцами на контркурсах. В этот момент Камимура впервые за весь бой привязал маневрирование своего отряда к курсу «Рюрика» с явным намерением его ловить. «Россия» и «Громобой» оказались вне обстрела и с открытым путем во Владивосток. Но в 8:00 Иессен впервые повернул действительно на помощь «Рюрику» и впервые по-настоящему прикрыл его.