Помоги проекту - поделись книгой:
«Во, попал! — тревожно думал Лагода, озадаченно вертя головой во все стороны. — Дыра, полный отстой! И зачем, спрашивается, глупый дракон меня сюда пригласил, кто его просил?… А это еще что, ёлы-палы?…».
Возле забора в грязи кучей были свалены убитые. Некоторые в европейской одежде, в том, что прикрывало тела других, угадывались остатки богатой азиатчины. Был здесь и незнакомый, будто взятый из реквизита заштатного провинциального театрика, мундир. Над телами к забору небрежно прилепили какую-то прокламацию-грамотку, текст которой пытались разобрать собравшиеся любопытные. Скаля на них клыки и жадно рыча, возле тел возились бродячие собаки.
— А этих за что? — спросил Денис у казака, за спиной которого на его лошади примостился.
Тот с готовностью ответил:
— Как за что? Это ж китайские ростовщики, торгаши, которые простой народ грабили, за все десять годов смуты хотели с процентами долги разом собрать, хитрые бумажки для такого случая привезли. При генерале Сюй-си-чене, едрить его в качель, тут такое было! Понаехали из Китая гамины, отнимали у монголов за долги скот, лошадей, юрты, если ничего нет — отдавай детей, жену в рабство. Купцы здешние, похлеще московских, конторы меняльные пооткрывали, христопродавцы окаянные! Вот Унгерн и приказал, когда мы Ургу заняли, живоглотов всех ентих пошинковать саблями, под пулемет их, сучьих детей!
Денис поежился: специфика местного бизнеса, по всему видно, такая, что уноси пока цел ноги, едрить его в качель! Или нет, как это скуластый говорил — пятак твою распротак! Где-то так… Житие мое… Может хоть журналиста не тронут, американец все таки. А он им еще международным судом грозил, санкциями, размечтался!
К счастью, мрачные окраины Урги сменились более цивилизованной приветливой застройкой, всадники приближались к центру города. Но неведомый мир постоянно напоминал о себе многочисленными храмами-пагодами, накрытыми причудливо загнутыми кверху крышами. Из храмов доносилось буханье барабанов, завывание незнакомых музыкальных инструментов, тоскливое многоголосное пение. У ворот со своих постаментов свирепо скалились стилизованные каменные львы, еще какие-то чудища, были здесь и старые знакомые — драконы. Вокруг бродили похожие друг на друга, завернутые в одинаковые пурпурные покрывала, бритоголовые люди.
— Монахи, ламы по ихнему… — прокомментировал увиденное скуластый казак. — Развелось их при Богдо-хане видимо не видимо, дикий народ, а Будду чтят, красиво, чисто у них и в храмах. Вера такая, не моги даже козявку-таракашку тронуть, грех, носят с собой лопатки особые и козявок энтих, чтоб не раздавить — лопатками с дороги убирают. А кругом война, куды не глянь, людей некому жалеть… Э-э-х, не о чем гутарить!
Казак в сердцах стегнул нагайкой коня.
Выехали на главную улицу. Тротуаров не было даже здесь, зато присутствовали огромные лужи. Но вопреки всему решил о себе напомнить век двадцатый — телеграфными столбами с натянутыми вдоль улицы проводами.
— Так, может, у вас и телефон есть? — полюбопытствовал Денис.
— Все у нас есть, в наличии имеется, — погруженный в свои мысли, буркнул казак. — Удачи нам только нет, сидим здеся, а для чя, на кой ляд сидим, Бог ведает…
Подъехали к каменному, казенного вида, серому двухэтажному зданию с решетками на окнах.
— Слезай, приехали! Контрразведка нашенская, дивизионная! — строго и с боязливым почтением объявил бородатый предводитель.
Подталкивая оробевшего Дениса, казаки гурьбой ввалились в нечто вроде приемной. На подоконнике, стволом на улицу, скучал на своих сошках ручной пулемет с пузатым ребристым диском. Офицер, с залихватски закрученными драгунскими усами, печатал за столом одним пальцем на машинке, другой офицер, перетянутый портупеями высокий блондин в пенсне, попыхивая огромной гаванской сигарой со скучающим видом монотонно диктовал: «…а посему приказываю, водителей грузовых авто боле за пьянство не пороть, потому как после экзекуции они к шоферскому делу долго не пригодны, за руль не посадишь…».
— Сипайлов у себя? — спросил бородатый. — Привели мы тут ему, в степи нашли…
— Полковник занят, обождите! — оторвался от печатной машинки офицер.
Потом с интересом уставился на доставленного.
— А что это, сударь, за обмундировка на тебе, интересная такая? Обыскали? Чекист?
— Да не, по документам вроде американец, газетёр. Вроде с аэроплана, что красные подбили, выпал… — протянул бородатый казак. — Да кто ж его, растудыть, теперя разберет. Вот, привели, нехай полковник ваш разбирается, он умеет, знаем…
Дверь в соседний кабинет распахнулась и оттуда, как ошпаренный, выскочил испуганный посетитель в фуражке телеграфиста. Следом на пороге появился усатый бритоголовый толстяк в казачьей черкеске.
— Иди работай и чтоб такое в последний раз было! — грозно прорычал толстяк телеграфисту. — А по дороге, загляни, голубчик, в комендантскую да скажи, что я велел всыпать тебе двадцать горячих! Ничего, телеграммы можно и стоя отправлять, потерпишь…
Денис облизал пересохшие губы, над головой сомкнулись горячие волны нахлынувшего страха, стало трудно дышать. Контрразведка — все как в советских фильмах — сначала бьют, потом спрашивают. Сейчас и за него примутся…
Первым в кабинет зашел бородатый казак, занес туда все найденное у Дениса при обыске. Сам он под охраной казаков дожидался в приемной. Бородатый пробыл у Сипайлова недолго, когда он вышел, пришла очередь доставленного.
Сипайлов сидел за письменным столом и сосредоточенно возился с обнаруженным при обыске айфоном. Клавиатура была на блокировке, поэтому беспорядочное нажатие кнопок вызывало на дисплей одно и тоже — текущее время, число, день недели, значки выбора функций. Дальше начальнику контрразведки продвинуться пока не удалось.
— Часы какие интересные… — озабоченно пробормотал Сипайлов и указал на стул, предлагая присесть. — Отродясь таких не видывал! Или это не часы? — уже с подозрением в голосе начал допрос полковник. — Скорее похоже на детонатор для адской машины, чтобы взорвать у нас чего-нибудь! Ведь так, ведь правда, господин Лагода?
— Нет, не правда! — резко ответил он, понимая, что терять ему уже нечего, от его сообразительности зависит теперь сама жизнь, которую очень реально и очень скоро закончить под расстрельным забором. «Твоё мученьеце — это мое развлеченьеце!» — забралась в голову дурацкая фраза палача из какого-то фильма, забралась и принялась безобразничать, подсказывать глупости, мешая сосредоточиться. «Пытайте меня, мучайте, палачи! Все равно никого не выдам!» — всплыло следом давно забытое из прикольного советского фильма для детей. Нет, не то. Зачем им подсказывать, что делать, как поступить? В конце концов есть и другие варианты, должны быть! И уж совсем не кстати, откуда-то из роскошных, на двоих, апартаментов воспаленного воображения появилась Тамара, улыбнулась и тихонько прошептала в ушко: «Трусишка мой, зайчик серенький…». Решительно тряхнув головой, он прогнал ненужное, сами по себе сложились из там сям разбросанных слов правильные фразы:
— А вы хотя и полковник, но ерунду говорите! Адская машина, взорвать чего нибудь, — Лагода даже зажмурился от своих, обращенных к Сипайлову, дерзких слов. — Дайте сюда, я покажу, как надо!
Забрав у растерянного контрразведчика айфон, снял блокировку и сам не зная зачем, сдуру наверное, включил на внешние динамики проигрывание записанной музыки.
Сначала тишину кабинета разорвал хриплый визг Оззи Озборна — старые хиты Black Sabbath, но Денису нравились, любил слушать, простаивая в автомобильных пробках. Потом переключил на любимые народом отечественные песни:
— пообещала застывшему в своём кресле Сипайлову очаровательная Катя Лель.
— Дальше, полковник, все в том же духе! Муси-пуси! — экономя зарядку, неизвестно на сколько хватит, Денис выключил айфон. — Это последнее достижение техники, по вашему мини-патефон, музыку слушать. Вот так-то, дядя!
Побагровевший Сипайлов, вытаращив на бойкого посетителя глаза, некоторое время молчал. Потом пришел в себя и чуть слышно выдавил:
— Америка?
— А ты как думал? Она, родимая, — торжествовал такими трудами одержанную победу Денис.
Когда прошел первый шок, в Сипайлове опять зашевелился, подал признаки жизни наповал сраженный контрразведчик:
— Если вы американец — прочитайте, что здесь написано!
Он бросил на стол серо-красную, похожую на доллар, банкноту. Денис подчеркнуто небрежно взял ее в руки и впился глазами в то, что было на ней изображено. Десять долларов, но каких! 1901 года выпуска. Вместо привычного портрета американского дядьки в парике из смешных буклей — на держателя банкноты угрюмо уставился бородатый бизон. По краям, меньшего размера портреты каких-то старинных чудиков; выставив свои обнаженные груди, оливковые ветви над ними держали стилизованные полуобнаженные красавицы. На обороте — тоже ничего похожего на современную десятку баксов.
Фальшивка? Денис кинул на полковника быстрый взгляд. Благополучно выбравшись из омута финансовых катаклизмов начала девяностых, когда хлеб свой насущный зарабатывал менялой-«жучком» у обменников, Денис Лагода не только составил первичный капитал, но и приобрел бесценные практические знания психологии людей. Дресс-код, фейс-контроль и все такое. Без этих знаний тогда можно было запросто пропасть, бесследно исчезнуть вместе с накопленной за день выручкой.
В облике обрюзгшего толстяка Сипайлова, в его напряженном, но без намека на хитринку, взгляде, что-то подсказало, что банкнота не фальшивая. А с английским языком судьба свела Дениса давно, еще когда сдавал кандидатский по философии минимум. Потом приохотился читать в научной библиотеке иностранные, в основном американские, журналы по специальности, везунчиком попал по обмену на пол года в Соединенные Штаты. Там отшлифовал произношение, пополнил словарный запас. С американцами продолжал общаться и после, пересекались деловыми интересами, выполнял их поручения, в основном — найди, сведи, купи-продай, мани-мани.
Он быстро пробежал глазами предложенный текст и начал переводить.
— Погоди, погоди! — встрепенулся Сипайлов. — У нас есть ромистр, лейб-гвардеец из Петербурга, он вашенский американский язык хорошо знает, пусть тоже тебя послушает.
В кабинет из приемной зашел уже знакомый офицер в пенсне, докуривший наконец-то свою сигару.
— Знакомьтесь, американский газетчик Денис Лагода — ротмистр лейб-гвардии уланского полка Петр Извицкий! — представил их друг другу Сипайлов. — Извицкий, нашего американского гостя я попросил почитать мне по американски, но кроме ихних денег ничего такого не держим. Вот он мне про десять долларов сейчас и почитает. Кстати, господа, вам будет интересно на этом языке побеседовать промеж собой, пообщаться. Ротмистр непременный постоянный член Английского клуба в Петербурге!
Ротмистр уселся в свободное кресло, забросил ногу за ногу и приготовился слушать. Его высокие, хорошо начищенные офицерские сапоги со шпорами, выжидательно заблестели. При виде двух офицеров контрразведки и внушительного, всем своим видом располагающего к откровенности, кнута-арапника, висящего на стене, рядом зачем-то здоровенные ржавые клещи, английский словарный запас Дениса быстро, сам по себе, наполнился недостающими словами, вспомнилось даже то, чего он вообще не знал. Тем более, что и переводить-то было особенно нечего, десятка баксов она и в Монголии десятка…
— Славно, господин Лагода, прямо оксфордское произношение! — одобрил услышанное Извицкий. — Буду рад продолжить наше знакомство, если позволите, а то практиковаться в языке здесь негде, боюсь забудется. Американский консул сбежал вместе с китайцами при нашем штурме Урги, английские торговые агенты ездить сюда тоже боятся, особенно после того, как мы директора местного банка вместе с ростовщиками в расход вывели, еврейские меховые конторы просеяли. Культурно по английски пообщаться совершеннейшим образом не с кем, солдатики наши, казаки — они и по русски, знаете ли, не очень, сами слышали. Тудыть тебя да растудыть, и все такое… Азия! — ротмистр переглянулся с Сипайловым и сменил тему. — Денис, мы с вами одногодки и позвольте величать вас по простому, интересуюсь, а почему у вас фамилия такая, американская не очень, и русский хорошо знаете? Позвольте также полюбопытствовать, откуда вы родом?
Денис покосился на обещавший незабываемое кнут на стене и ржавые, наверное от крови, клещи.
— Мои родители — эмигранты из Киева… — с ходу, с чистого листа начал он выкладывать офицерам свою легенду, хотя придумывать почти ничего не пришлось. — Отец был врач, мать — преподаватель вуза…
— Пардон, а что такое «вуза», разъясните! — встрепенулся Сипайлов. — Явно большевистское словечко!
Денис осекся и понял, что за своими словесами надо следить строже, допрос не окончен. Контрразведка.
— Ну, вуз, это…это такое крутое учебное заведение, типа,…э…института благородных девиц! — вовремя вспомнилось из прочитанных в детстве книжек, советское правильное кино про ужасы царизма опять выручило.
Дальше пошло о жизни в Америке, здесь проще — как никак пол года стажировался в Нью-Йоркском университете, — хотя тоже надо быть осторожным. А то сорвалось с языка про интернет, про компьютеры и пришлось на ходу выдумывать, что слова эти в самом начале XX века могли обозначать. Челночные рейсы коридорами времени пролегли слишком близко от закрытых для полетов зон. Дотошный Извицкий все время пытался выведать у Лагоды фамилию действующего американского президента — примитив, дешевка, будто в московской чека американских президентов не знали — а почти сработало, потому, как с Джорджа Вашингтона и до Рузвельта Франлина Делано у Дениса на 150 лет американской истории досадный пробел, в эрудиции дыра черная. Ну, разве что Авраама Линкольна еще вспомнить, он как раз оттуда, из хижины дяди Тома. Выкручиваться пришлось левой резьбой, анекдот помог очень смешной про негров, вспомнился весьма кстати…
Расспросы, допросы, подходили к концу, на самом кончике пера уже трепетала, готовая кляксой сорваться истина, восторжествовать готовилась ясность — разновидностью полного тумана, именно тогда Сипайлов и попросил Извицкого выйти, оставив с гостем в кабинете наедине.
— Итак, моя американский друг, а теперь к делу! Что вы хотели секретное такое передать нашему барону? Мне казаки сообщили, при вас устное донесение, — полковник испытывающее уставился на гостя. — Надо понимать от атамана Семенова? Его превосходительство барон Унгерн сейчас в отъезде и я уполномочен от его имени.
— Нет! — поставил на зеро свою, опять начавшую резко падать в цене, жизнь Денис. — Не от атамана Семенова, а от американского народа послание!
— Так, так, так, — озабоченно пробормотал полковник и, выложив перед собой толстую, полную скорби по давно сбежавшим пассивам с активами, бухгалтерскую книгу-гроссбух, с видом старательно школяра приготовился записывать. — Диктуйте!
В старых театрах, когда на сцене сюжет пьесы требовал изобразить шум толпы, укрытая за кулисами массовка, но не хором, а каждый сам по себе, вразнобой произносила одну и ту же фразу: «Что говорить, когда нечего говорить!». Получалось очень похоже. Начальнику контрразведки так не скажешь, ясное дело. Как же быть? А вот как!
С ходу, с налету Денис выпалил:
— Американский народ просил передать его превосходительству барону Унгерну большой привет и пожелать успехов в борьбе с мировым большевизмом! Так барону и передайте!
Сипайлов разочарованно поднял глаза.
— И что, это все? Не густо! А с оружием как? Деньжат не мешало бы подбросить. Бензин нам до зарезу нужен, моторов в дивизии, грузовиков трофейных китайских, почитай с пол сотни наберется. Даже броневики есть, аэропланы. А Америка твоя — нам заместо всего привет! Смех один, право слово!
— А вот это уже будет от того зависеть, полковник, что я про вас в свою газету напишу! У нас очень влиятельная газета! — вовремя нашелся Денис. — Так что, будьте любезны, создайте мне надлежащие для работы условия, свободе прессы не препятствуйте! Открываю в Урге корпункт, а посему помещение мне поприличнее, транспорт предоставьте!
— Знаменитая американская наглость, размах, масштаб, — понимаю! — с плохо скрытым восхищением воскликнул Сипайлов. — Всё обеспечим, ты только правду пиши, газетчик, а то придумывают большевики про нас всякие небылицы. Напропалую врут, брешут, что в Урге казни без суда и следствия, в моей контрразведки пытки, зверства всякие, какой-то погром еврейский выдумали, резню, клеветоны сочиняют…
Получив от Сипайлова записку на поселение в лучшую городскую гостиницу, уходя, Лагода задержался в дверях кабинета:
— Полковник, вы человек умный, с принципами, поэтому у меня к вам деловое предложение. Видел у вас доллары, так вот…
Глава 4
Проспать семьсот лет, не срок для того, кто собрался спать вечно… Семьсот лет, как монгольской степью ушли и не вернулись в свои юрты воины Чингис-хана-Потрясателя Вселенной.
…Вращается Колесо Закона, поскрипывает ось мироздания, бежит время. Нет ничего вечного в этом мире, кроме самой Вечности… Год 1921, полчища всадников опять тревожат и топчут Великую степь. В Монголию входят полки Азиатской дивизии барона фон Унгерна. Буряты, уйгуры, монголы, даурские казаки. В России закончилась Гражданская война, расстрелян Колчак, а здесь всё только начинается. Красному Дракону из далекой Москвы не проскочить через вершины Тибета, и остановят его здесь, в монгольских степях, остановят воины Унгерна. Местные назвали его Джинджин-Наойном — Богом Войны. Боятся Унгерна китайцы, опутавшие Монголию паутиной хитрых и продажных чиновников,[5] боятся мирные монгольские князья, забывшие славу Великого Чингиса. Боятся, да не все. Барон вспоминает…
На речке Керулен держит свой флаг теперь уже генерал-лейтенант Роман Фёдорович Унгерн. Генеральские погоны нашиты на роскошный ярко жёлтый халат. Далеко виден он в бою, но не берут барона пули, бессилен смертельный всплеск сабли. Джинджин-Наойн, бог войны — живое воплощение Великого Чингиса. Вот такой воитель и нужен монголам, чтобы прогнать ненавистных китайцев с их непонятной, придуманной Сунь Ятсеном революцией.[6] Нейсе-гэгэн — духовный лидер кочевников — привел в ставку Унгерна почитаемых народом лам-монахов, не покорившихся чужеземцам князей-орхонов, полевых командиров-сангунов. Пришло время решать. Русская революция с севера, китайская — с юга. Посредине — нетронутые степи Монголии и пока неприступный Тибет…
Особый гость — тибетский посланник, приехал в ставку днем раньше. У него с Романом Федоровичем секретный разговор… Вокруг степь и ни души на сотни верст. У палатки степной ветер-буревей сердито дёргает полотнище личного штандарта барона Унгерна — на желтом фоне царская корона, ниже вензелем «М» с римской двойкой. Брат последнего русского императора Михаил уже два года, как расстрелян большевиками, а дремучие даурские казаки Азиатской дивизии все ещё почитают его живым. Рядом со штандартом барона реет на ветру знамя бурятской конной бригады: свастика по золотому полю, по-тибетски — суувастик, — знак, ниспосланный из Шамбалы учителями-гуру.[7] Два стяга внахлест полощатся, трепещут на ветру — желтое с желтым — разорванное единство.
Неторопливо ведет свою речь тибетец, коротко стриженый немолодой лама в пурпурном зимнем плаще монахов-странников. Каким-то чудесным образом остаются они всегда чистыми и опрятными, преодолевая пустыни и заснеженные перевалы, ночуя порой прямо на земле у разведенного в степи костра или в убогой кибитке кочевника.
— Гуру, благословившие меня на долгий путь сюда, считают, что вам, господин барон, теперь самое время поднять здесь, в Монголии, знамя Великого Чингиса. Мы верим вам. Только вы и ваши храбрые воины смогут защитить степи Монголии и вершины Тибета — оплот нашей веры — от двух страшных драконов, Красного с Севера и Желтого с Юга. Две такие разные революции — русская и китайская, а суть одна — смута, безверие и разрушение! Победив этих драконов вы понесете свет Востока, свет Истинного Высшего Порядка дальше, в Европу!
Унгерн задумчиво погладил редкую рыжеватую бороду, сделал вид, что разглядывает хатак — послание тибетских лам на шкуре белого бобра — редкий и почетный подарок. Все так, но готов ли он? Черный Всадник, теперь Джинджин-Наойн — нет ли здесь ошибки, не слишком ли много для остзейского барона и к тому же лютеранина? Но ведь он уже был избран для великого дела, тогда, в юрте Доржиева в далеком Петербурге! Наследнику великих — великая до Атлантики империя, Евразия, но он, Унгерн фон Штернберг, спасаясь от красных застрял пока здесь, в монгольских степях, на задворках истории…
— Роман Федорович, я вижу — вы колеблетесь! Что вас смущает? — стал проявлять нетерпение посол. Разговор шел по-монгольски, воздух резали непривычные русскому уху гортанные звуки.
— Я бы хотел прояснить для себя два вопроса, — наконец-то барон принял решение и заговорил. — Во-первых, я — лютеранин, не буддист, как быть с этим?
— У нас один Бог, хотя и называется по-разному. Сейчас вы в круге света исходящем от Будды. Именно этот божественный свет и освещает вам дорогу!
— Вопрос второй. Китайцев и большевиков слишком много, одной моей дивизии недостаточно!
Теперь паузу взял посланец Тибета, пристально вглядываясь в мерцающие угольки жаровни. Есть вещи на которые можно смотреть долго-долго, не отрываясь — на трепетный огонь, на струящуюся воду и на переменчивую игру облаков… Наконец, тибетец торжественно произнес:
— Вы, барон, посвящены в нашу, скрытую от непосвященных покровом вечного незнания, Тайну Тайн, — вам начертано собрать воедино три Сокровенных Знака Подлинного Величия — Золотую Плеть, личную печать Сотрясателя Вселенной и боевой, обласканный победами стяг Чингисхана — Цаган Сульдэ. С ними будете непобедимы, даже каждый из этих знаков в отдельности уже даёт его обладателю треть необходимого для великих планов могущества. И первую треть вы, возведённый и призванный Джинджин-Наойн, сейчас примите из моих рук. Вручаю вам походный стяг Чингисхана, боевое знамя непобедимого Сульдэ!
Тибетец торжественно передал Унгерну длинное копьё на котором трепетало сотканное из буйных длинных грив девяти белых жеребцов, разделённое на девять частей полотнище. Дальше тишина, но печать молчания через мгновение сорвана и зазвучали таинственные звуки, которые Унгерн уже слышал много лет назад в юрте Лобсан Доржиева — звуки тревожные и странные, будто по тёмным углам офицерской палатки, куда не проникал тусклый свет лампы, кто-то шепчет на неведомом языке, взывая к неведомым богам. Бхайам двитийабхинивешатах сйат…
В пространство пребывания барона вернул тибетский посланник, который опять заговорил:
— Остальное, личную печать Сотрясателя Вселенной и его Золотую Плеть вам, Роман Фёдорович, предстоит обрести самостоятельно, добыть в боевых походах. Печать, вырезанная из белого халцедона, находится сейчас в Урге, очутилась волею судеб и по капризу расшалившихся на небесах богов в руках глупого китайского генерала Сю, слуги жёлтого дракона китайской революции. Освободите Ургу, Монголию освободите от китайцев-гаминов и драгоценная реликвия в ваших руках. Надпись на ней гласит: «Указ возведенного волею Великого Неба, Всемогущего, да преклонится и затрепещет всяк, кто ему внемлет». И, наконец, Золотая Плеть. Кэшиктены-гвардия Чингиса после его ухода из этого мира — привезли её на Тибет. Почти семьсот лет хранилось она в тибетском монастыре Ташилхумпо, гордая и недоступная алчным европейцам. В 1835 драгоценность вернулась в Монголию по просьбе ее правителя. Когда началась великая смута и Монголию захватили китайцы, Золотую Плеть спрятали в землях урянхов, но там сейчас хозяйничают большевики, некий красный командир Щетинкин.[8] Вот цель вашего следующего уже Северного похода в пределы Советской России. Отсюда, осенённый знаменем Чингисхана, скрепляя приказы его волшебной печатью и начнёте свой победный марш в Европу, восстановите Великую империю Ясы. После Москвы вас ждёт Лиссабон, Лондон, выйти к Атлантике. Четыре угла мира под одной крышей! И хрупкая ось Сущего соединит для вас колёса Мироздания…
Унгерн недоверчиво покачал головой.
— Тайна тайн? Хрупкая ось Сущего? Вы же знаете — я человек военный! — начал он сердиться, отложив полученное от посла знамя в сторону. — Мы привыкли иметь дело с пушками, пулеметами, аэропланами. Моей дивизии нужны патроны и снаряды, броневики и радиостанции. Двадцатый век на дворе! Мало людей, мне подкрепления нужны — ещё минимум два-три дивизии. А вы, господин посол, толкуете про какие-то золотые плётки и сокровенные знаки. Седьмой год воюю и о таких слыхом не слыхивал! О чём вы, не понимаю!
Посол ответил голосом учителя-гуру, терпеливо открывающего прописные истины туповатому ученику-послушнику:
— Семьсот лет назад три Сокровенных Знака Подлинного Величия, тайное оружие посвящённых помогло Чингисхану всего с двадцатью тысячами воинов дойти от равнин Монголии до вершин Кавказа, не проиграв ни одного сражения, и только чума остановила Истинного Повелителя Мира. А противостояли ему лучшие полководцы Китая, Хорезма, Персии. И воинов у них было в несколько раз больше. Продолжатель Чингисова великого дела — Бату-хан, для русских — Батый, со своими непобедимыми воинами силу Чингиса унаследовал и достиг лазурных вод Адриатики, их кони уже щипали сочную траву полей Германии. Монгольский аркан взвился над Европой, Золотая Плётка грозила всему миру. Вот вам и три Сокровенных Знака Подлинного Величия собранные воедино, дальше их обладателю должно явиться Колесо Чудес Сотворённого — Колесо Закона, обвитое золотой нитью времени. Владеющий прошлым — завладеет настоящим, завладев настоящим — подчинит себе будущее… Но капризный вихрь времени не желая никому подчиняться развеял, разбросал бесценные реликвии по сундукам и кладовым истории, вырвал их из рук чингисовых наследников. И Монголия стала такой, какой есть сейчас — дикий край земли. Англосаксы, соперничающие с ними агенты московских большевиков хорошо понимают, что именно они который год ищут у нас на Тибете и здесь в Монголии! Обшаривают наши монастыри, рискуя навлечь гнев Будды! Чекисты в Петрограде о Тайне Тайн, о Колесе Закона узнали из секретных царских архивов, к ним попала переписка последнего русского императора с Далай-ламой. Вашего учителя Агвана Доржиева, уже трижды допрашивали, грозили тюрьмой и даже смертью. Вы же знаете, в Советской России это сейчас запросто. Америка. Будда впервые за много веков улыбнулся, когда за океаном знаменитого изобретателя Николу Теслу наняли практичные американцы — вычислить Тайну Тайн математически, раскрыть её могущество ключом формул. Все вооружаются против всех, всем нужны Великие Арканы Страха! Но только кто-то один их достоин и будет ими обладать…
Посланец Тибета уехал под утро, день должен застать его уже далеко в степи.
— …Итак, бхайам двитийабхинивешатах сйат… А ведь прав посол! Вселился в него, в остзейского барона, генерал-лейтента Унгерна фон Штернберге-Пилькау монгольский бог войны Джинджин-Наойн, — Унгерн вспомнил семь пулевых отверстий в своем седле, в лошадиной збруе и насквозь через походные сумки. Последнее сражение с китайцами-гаминами. Прямо на их пулеметы он в конном строю повел свою дивизию — сам в желтом монгольском халате, золотой блеск русских генеральских погон на плечах, в руках — желтое знамя Истинной Веры. Джинджин-Наойн — Бог Войны. Сотни выпущенных, пулемётами торопливо выстроченных по нему пуль и даже не ранен.[9] А его конники в том бою потеряли многих…
Проводив тибетского посланника, барон вышел из палатки подышать ночным воздухом. Февральская ночь погрузила Монголию в сон. Хотя, кто знает, когда она просыпалась в последний раз и проснется ли вообще когда-нибудь. Пусть так, но он полюбил эту страну диких и простодушных кочевников. Как малые дети одинаково склонны они к добру и злу, часто не видя разницы, а потому не знают за собой вины. Знаменитый разбойник храбрец Джа-Лама однажды попытался одарить барона особо ценным подарком — выдубленной кожей, содранной с живого человека — попавшего в плен киргизского богатыря. Но соплеменники жестокого разбойника, даже умирая с голоду, одинокому путнику отдадут последнее. Яса — Великий Закон Монгольской Степи…
Как-то необычно для человека, волчьим манером, Унгерн шумно втянул воздух, пропуская через свое чрезвычайно развитое в многочисленных странствиях и скитаниях обоняние далекие, почти неуловимые запахи. Пока только горьковатый запах костров казаков его дивизии. Ночь. В чернеющую пустоту перевернутой чаши ночного неба взлетают искры костра и там, высоко над головой барона, превращаются в звезды. Бурятские шаманы верят — если чашу неба приподнять, то можно заглянуть в узкую щель между небом и краем земли…
Итак, решено — в поход на Ургу, столицу Внешней Монголии.[10] Короновать чудом спасенного из лап китайских революционеров хутухту Богдо-гэгэна — духовного правителя монголов, восстановить Срединную Империю, себя провозгласить пока князем-ваном, потом… потом видно будет! Пока у него только треть обещанного тибетцем могущества — сотканное из грив девяти белых жеребцов знамя Чингисхана. Силы слишком не равны. На одного казака его Азиатской дивизии — десять китайских солдат.[11] У Унгерна всего две пушки — революционеры-гамины окружили город многочисленными артиллерийскими батареями. Каждый дом — крепость, в окнах — пулеметы.
…Прошло несколько дней, Унгерн все размышляет. Да, теперь, пожалуй, самое время испытать судьбу. Пока удача ему сопутствует. Как оказалось, тибетцы умеют не только молиться. Бурят хорунжий Тубанов привел в дивизию сотню монахов-лам из буддистских монастырей-дацанов. Проливать кровь им нельзя — грех, даже жучков-паучков всяких осторожно убирают с дороги специальными щетками. Чтобы взять в руки винтовки пришлось ламам снять монашеские одежды, одеть подобие военной униформы, потом в присутствии учителя-гуру сложили с себя монашеские обеты и стали мирянами. На время пока идет война…[12] Не причинив вреда ошалевшим от неожиданности китайским солдатам, тибетцы средь бела дня пробрались в Ургу, похитили Богдо-гэгэна и вернули монголам живое воплощение Будды. Поставили его между двух всадников и так, на весу, в полете, стремительно умчали на священную гору Богдо-Ул в четырех верстах от столицы.
Сегодня первое испытание силы полученной от тибетского посла реликвии — ровно треть обещанной мощи и величия. Или хитрые монахи-ламы, эти коварные азиаты, решили еще раз испытать самого Унгерна? Его, воплотившего дух великого Чингис-хана — Потрясателя Вселенной!? Ну, что ж, он им покажет, увидят узкоглазые на его генеральских погонах божественный блеск славы — отраженное солнце, которое завтра взойдет на Востоке…
Утро, рассвет. Горят священные костры, гудят бубны, начинается вращение священного Колеса на горе Богдо-Ул. Барон, в полном генеральском облачении, в своем хорошо знакомом китайцам ярко желтом халате, совершенно один въезжает в притихшую, занятую врагом, Ургу. Молчат пушки и пулеметы. Застыли в оцепенении часовые, не сводя с Унгерна глаз. Они слышат свист Великих Арканов Страха монгольского бога войны Сульдэ, ёжатся от неприятного холодка обволакивающего сердце, но еще не догадываются что это.
Унгерн едет внезапно опустевшими улицами Урги. Никто не смеет стрелять, разглядывая русского барона через прицелы винтовок и пулеметов. Он останавливается у штаба китайских солдат-гаминов. Неряшливо одетый часовой, простой крестьянский парень, разинув от удивления рот, чешет затылок. Фуражка сползла на нос, винтовка на ремне стволом вниз.
— Как стоишь перед генералом, скотина! — рявкнул Унгерн и монгольской плеткой-ташуром лупит беднягу по голове и плечам. — Распустили вас, собаки! Никакой дисциплины! Революционеры, смутьяны чертовы!
Русский мат хорошо сочетается с немногими китайскими словами, которые знает Унгерн. Солдат, испуганно прикрыв руками голову, бросает пост и бежит к штабу.
— Доложи своему начальству, что наказан мной, бароном Унгерном, за разгильдяйство!
Поделиться книгой: