Помоги проекту - поделись книгой:
Всадник в желтом халате важно следует дальше. Все вокруг оцепенело и затаилось. Еще один поворот Колеса. Божество Шиндже — Повелитель Смерти медленно пробуждается ото сна. Последний раз, семьсот лет назад, его вот также тревожил Великий Чингис. Семьсот лет пролетели, как один день. Шиндже сладко потягивается, оживают пять оскаленных черепов вокруг его огромной головы. Ну и повеселится же он скоро! Пора размяться после долгого сна, проверить на прочность Великие Арканы этого бездельника Джинджин-Наойна…
Наконец экскурсия Унгерна во вражеский лагерь закончена.[13] Он опять среди своих воинов. Конная лава ощетинилась пиками, взметнулись в едином порыве тысячи клинков, излучая холодный блеск смерти. Злой степной ветер рвет из рук желтые стяги, но гордо реют над толпой свастика-суувастик и подкова — чингисовы знаки.
«Ху-у-ра! Ху-у-ра! Ура, ура! — древний боевой клич монголов сливается с русским. Вся Азиатская дивизия, прибывшие князья и нойоны восторженно приветствуют своего вернувшегося командира, теперь уже вождя. — Веди нас в бой, на Ургу! Смерть проклятым гаминам!».[14]
Беда в том, что сочинять по карте военные планы Роман Федорович, даже став генерал-лейтенантом, не любил. Фронтальная атака, войсковая операция, безвозвратные и санитарные потери. Для барона-второгодника задача непосильная — два года в младшем классе Морского кадетского корпуса. Тактика, стратегия, позиции, диспозиции. Скука, заевшая еще в военном училище. То ли дело в конном строю да на пулеметы, впереди всех с шашкой в руке. Есть упоенье в бою! Лихая атака — как с утреца перед завтраком хватить стакан водки, лучше смирновской. Ощущения схожи, но веселый и смертельный свист пуль добавляет остроты и какой-то свежести. Все равно настоящей русской водки здесь, за тысячу верст от России, не достать! Богом забытый убогий край. И пьют несуесветную гадость — сделанную из хлеба пародию на водку — ханшин. Чем еще потешить, порадовать душу? Морфий уже был. Опиум? Тоже дрянь, если разобраться. Причем дрянь опасная, недаром англичане двести лет травят ею китайцев.[15] Из всей доступной хмельной дури остается игра со смертью, здесь этого сколько угодно и Роман Федорович — удачливый игрок.
А военными планами пускай забавляется штаб. Там карту Монголии уже измарали разноцветными стрелами, пунктирами, наляпали смешных кружочков и теперь с воистину детским усердием все это по линейке соединяют в какую-то стратегическую операцию. Пустая затея. У генерала Унгерна вся штабная документация сжигается каждые десять дней. По разлетающемуся в степи пеплу от рапортов и донесений — весь путь дивизии черным пунктиром. В самом деле, не таскать же по бескрайним просторам Монголии весь этот бумажный хлам. Лошадей и так не хватает. Сам же Роман Федорович письменный приказов отродясь не издавал. Офицеров называл только по фамилии, без имен и званий. «Сипайлов, всех пленных красноармейцев под пулемет! Я их видел, сплошь комиссары…».
Весь этот штаб давно пора к чертовой матери разогнать, да как-то неудобно, неприлично даже. Целая дивизия под командованием генерал-лейтенанта и без своего штаба. Не солидно! И что скажут монголы? Что их Джинджин-Наойн умеет только шашкой махать?
День штурма. Но штабные затейники напланировали такого, что Ургу удалось взять только с третьего раза. Да и то, наверное, благодаря чингисову знамени, которое по приказу Унгерна появилось в боевых порядках, что-то долго просыпался в то утро разленившийся монгольский бог войны.
Только к третьему штурму разгорелись костры на священной горе Богдо-Ул. Стремительно завертелось Колесо, окруженное молящимися ламами-хранителями.[16] В лагере китайцев поднялась паника. Увидев приближающихся галопом казаков, услышав странный звук — свист Великих Арканов степи, солдаты-гамины стали разбегаться. Изрублен в капусту их конный резерв. Несколько ошалевших от ужаса пулеметчиков судорожно вцепились в гашетки своих «Максимов» и пытаются беспорядочной стрельбой заглушить страх. Их успокаивают гранатами, а особливо непонятливых — штыками и казачьими шашками. К вечеру всё было кончено.
По законам войны, если город взят штурмом — три дня на разграбление. Ликует Шиндже-Повелитель Смерти, доволен Джинджин-Наойн, все взятое, на саблю, на пику, на штык, победителями — его добыча, бьется в конвульсиях охваченная Арканами Страха столица Урга…
Старинный, красного дерева, тяжеленный комод с оглушительным грохотом разлетелся на доски в нескольких шагах от Унгерна. Испуганно шарахнулась даже привыкшая к близким разрывам снарядов его черная кобыла Машка. Комод вылетел с третьего этажа богатого купеческого дома на главной улице.
— Эй, черти, поосторожней! Что здесь происходит? — Унгерн осадил Машку и сердито посмотрел наверх. Из распахнутого окна выглянул хорунжий Азиатской дивизии в мохнатой, надвинутой на глаза, папахе. Его лицо надвое рассекал глубокий сабельный шрам, глубокий настолько, что, казалось, сдвигал, нарушая симметрию, половинки усатой физиономии. Усмехнувшись барону зигзагом раздвоенной жуткой улыбки, хорунжий радостно доложил:
— Виноват! Так что, ваше превосходительство, ищем тута большевиков и китайских шпионов! Бывает, что и в шкафах злодеи эти хоронятся…
Напялив на свои старые шинели новенькие шёлковые китайские халаты, казаки с шутками и прибаутками вытаскивали из дома туго набитые узлы. Добра набралось уже на три воза. Рядом уныло жевали жвачку запряженные монгольские верблюды, сердито взъерошив свою зимнюю густую шерсть. Из распахнутых окон доносились отчаянные женские крики.
Барон недовольно поморщился:
— Ну, хоть русских могли бы и не трогать, хорунжий!
— Да хто ж их трогает, ваше превосходительство? Это мы так, знакомимся… А ежели попадется баба у которой имеется законный муж, то тут и вовсе ни-ни, никаких амуров, прости господи! У нас с этим строго, озорничать не дозволяем…
У соседнего уже разграбленного дома, в густой луже крови, ничком лежала китайская девочка, ребенок лет семи. Некогда нарядное — в ленточках и бантиках, а теперь в клочья разодранное платье издали делало ее похожей на куклу, надоевшую и брошенную. Рядом пристроился огромный степной ворон и принялся выдергивать из детского тельца светло-розовые кусочки мяса. Ворон недовольно покосился на подъехавшего Унгерна и, волоча по земле черные крылья, отбежал в сторону.[17]
— Сипайлов! — подозвал начальника своей контрразведки барон. — Это что за паскудство! — плетью-ташуром он указал на тело девочки. — Убрать немедленно и похоронить! И, вообще, пора прекращать эту вакханалию! Нам в этом городе еще жить!
Полковник Сипайлов оскалил в улыбке порченые зубы:
— Осмелюсь напомнить вашему превосходительству, что согласно вашему же приказу город на три дня отдан войскам. Осталось два дня, пусть наши казачки порадуются, душу отведут… А девочку мы похороним, не звери, не извольте беспокоиться…
Вернувшись в штаб, Унгерн первым делом осушил залпом стакан местной водки — отвратительного ханшина. Победители…Зверье! Дикари! И с такими скотами ему возрождать Срединную Империю — Четыре Угла Азии под одной крышей. Фантасмагория! А может как раз с такими и возрождать? И какой странный человек этот Сипайлов.[18] Приблудился к удиравшей от красных дивизии Унгерна еще в Сибири. Непонятные, похожие на липу, документы, жалостливый взгляд оставленной хозяевами собаки. Череп обтянут желтоватой кожей, слегка раскосые глаза — то ли какой-то азиат, выдающий себя за русского, то ли русский, смахивающий на азиата. Уверял, что побывал в чекистских застенках: «расстрелян, закопан, бежал». Как раз открылась вакансия начальника отдела военного контроля — контрразведки дивизии. Занимать ее никто не хотел — пакостная и гадкая работенка. Даже не тыловик, не штабная крыса, а какой-то господин жандарм, заплечных дел мастер. Хорошего офицера из благородных не поставишь, а казаки годились только в расстрельную команду.
Чтобы найти подходящего человека барон прибег к верному и надежному средству — пригласил шамана погадать на бараньей лопатке. Еще год назад, после сокрушительного разгрома в Сибири, Унгерну стало ясно: когда вокруг обман и предательство только бурятским шаманам и можно доверять. Теперь он часами неотрывно смотрел на их дикие завораживающе пляски и прыжки у ночного костра, слушал жуткие завывания и монотонные удары бубнов…
Шаманы указали на полковника Сипайлова — лучшего начальника контрразведки не найти. Сипайлов с радостью принял кожаный, в бурых пятнах крови, фартук и монгольскую плеть-ташур, оставшиеся от застрелившегося предшественника. Злые языки потом что-то толковали о подкупе и взятках, но барон не верил. Подкуп и взятки — это в прогнившей Европе, а здесь, на Востоке, только чистые помыслы и вечные истины…Да и сам Сипайлов оказался явно на своем месте за что удостоен прозвища Макарка-Душегуб, хотя по документам числился Леонидом…
В освобожденной от китайцев Урге работы контрразведке хватало. Выявляли оставленных шпионов и притаившихся большевиков. Еще надо обеспечить безопасность Богдо-Гэгэна, торжественно доставленного в столицу в обозе Азиатской дивизии. Скоро коронация — хороший шанс для барона. И, самое главное, в городе нужно отыскать личную печать Сотрясателя Вселенной — вторую из трёх великих реликвий Чингиса. Если верить тибетскому посланнику — стоящая вещь, правда, не совсем понятен принцип действия. Молитвы, божества, Великие Арканы… Бесполезно! Европейцу Востока не понять, в это можно только верить. Кстати, о вере. Предстоит принять буддизм, таково условие Богдо-Гэгэна. Ему, барону Унгерну фон Штернбергу, местные туземцы уже ставят условия, но без этого никак не стать князем-ваном — элитой высшего монгольского общества. А там рукой подать до трона возрожденной Срединной Империи — дело, которое не завершил Великий Чингис.
Барон подошел к окну. Сквозь давно не мытое стекло — главная улица Урги, не метенная, не чищенная, с не убранными, наверное, еще со времен Чингиса-Сотрясателя Вселенной, кучами мусора. Оставляя позади какие-то затейливые круговороты из грязи и почерневшего снега, мимо промчалось легковое авто, отчаянно, без нужды сигналя клаксоном. На переднем сиденье, рядом с водителем, надрывался и подпрыгивал патефон, истязая иглой заезженную пластинку. «Дышала-а-а-у ночь восторгом сладострастья-я-я-у-е!..». Сзади, в обнимку с рыжей красавицей, щеки которой кокетливо натерты свекольным соком — местный макияж, небрежно раскинулся молодой монгольский князь. Другой рукой он сжимал походное знамя — чингисова свастика на желтом фоне.
Топорща усы, Унгерн злым взглядом проводил романтическую парочку. «Вот всыпят тебе, князек, пятьдесят горячих, тогда будешь знать, как на казенном бензине разъезжать с потаскухами! Попадешь к Сипайлову, познаешь, голубчик, и восторг, и сладострастье! Неплохо бы за компанию и шофера, да уж ладно, обойдется неделей на крыше…». Водителей многочисленных, захваченных у китайцев, грузовиков и легковушек барон предпочитал плетью-ташуром не наказывать. После экзекуции три недели нельзя сидеть, да и лежать получается только на животе или на боку. Пострадает служба, некому будет вести машину. А вот посадить, мерзавца, на крышу, да в сорокаградусный мороз, да на пронизывающий до костей ветер, самое милое дело!
Но все это ерунда, работенка для комендантского взвода, отвлекающая барона от главного. Сейчас надо утроить бдительность, опасаться скрытых врагов, лазутчиков охотящихся за Тайной Тайн. Китайцы, японцы, русские чекисты, англичане. Кто еще? Список далеко не полный… Близится новая мировая война и невидимый крупье в жульническом казино политиканов повышает ставки; джокер в рукаве теперь нужен всем — мощное секретное оружие. А как и почему оно работает — не суть важно, главное результат!
Барон налил еще водки-ханшина, стакан опорожнил не морщась и не закусывая. А вечером дивизионный лекарь вкатает внутривенно очередную порцию морфия — в лазарете держат, как болеутоляющее. Потом лучше думается, самое время вспомнить и о заветах Агвана Доржиева, услышанные тогда, в юрте, на окраине Петербурга. Господи, как давно это было, как далеко занесло Черного Всадника!
— Сипайлова ко мне! — очнулся и принялся командовать барон.
Сипайлов явился.
«Проклятье, позвать позвал, а зачем? Сразу и не сообразишь. Нет, нужно меньше пить, морфий не так часто колоть…» — чтобы скрыть свою неловкость, Унгерн полистал первое попавшееся под руку донесение из груды бумаг на столе.
— Э…э…Сипайлов, любезный, послушайте…Что-то на вас много жалуются в последнее время. Суровы с дамами — на допросах в пьяном виде истязаете их плетью. Щипцы зачем-то в кабинете держите. Помилуйте, так нельзя! Вы же дворянин! И еще, Хутухта Богдо-гэгэн недоволен. Опять же, плетью лупите почем зря его князей. А они наши союзники…
«Идиотское начало! — недовольно подумал Унгерн, — Кого это сейчас может волновать в заваленном неубранными трупами городе. Да и сам я не без греха, уже два ташура обломал, вразумляя непонятливых и упрямых…».
Начальник контрразведки слушал терпеливо, молчал.
— Да, так вот, нужно ускорить розыски государственной монгольской печати со знаками Чингисхана, — наконец вспомнил о главном барон. — Я вам рассказывал, как она выглядит. Вырезанная из белого халцедона, он вроде кварца. Просейте китайские трофеи, прошерстите брошенное ими имущество, с пристрастием допросите пленных. Печать где-то в Урге, мне это доподлинно известно!
— Слушаюсь! — вытянулся по струнке Сипайлов. — Печать сыщем, не извольте беспокоиться! Мимо не проскочит!
«Да, мимо тебя не проскочишь, что правда, то правда…» — устало одумал барон.
Когда Сипайлов ушёл, Унгерн тяжело опустился в кресло, закрыл глаза. Только сейчас хмель приятно расслабил и босыми ножками живого тепла пробежался по жилам…
Глава 5
Задержавшись в кабинете Сипайлова еще на минутку, он выбрался оттуда только через час. Американская с бородатым бизоном банкнота, надписи на которой пришлось переводить, разворошила в сокрытом от посторонних глаз статусе Дениса, притаившиеся там до поры до времени, озорные искорки предпринимательства, заработал, замелькал цифирью внутренний, давно, еще в начале девяностых, встроенный в мозги калькулятор возможностей и допустимого риска, из своей уютной норки осторожно выглянула пока еще намеком, не четким контуром, прибыль. И все почему? У некоторых обитателей этого монгольского парка юрского периода имелась валюта, доллары во всяком случае, а что если… и чем чёрт не шутит… попытка не пытка — хотя нет, как раз это не факт…
Род занятий почтенного Сипайлова предполагал существование, наличие у него и ему подобных, — подобралась здесь, по всему видать, достойная гоп-компания таких, — угадывалось наличие у них некоей заветной котомки, детской с секретом копилочки, захалявной заначки на крайний случай, на чёрный день. Знание истории давало гостю из будущего приличную фору, чем все закончится — зацветут, распустятся белой акации цветы эмиграции — ему известно. Догадываются об этом, не могут не догадываться и господа офицеры-золотопогонники, непременные члены Английского в Петербурге клуба, лакированные лейб-гвардейцы, уланы в пенсне. Вот и возник прямо в кабинете Сипайлова, нарисовалась — большого мастера картина маслом — заманчивый вариант. Общипать, в самом начале века двадцатого, всю эту вынырнувшую в Монголии белогвардейскую братию, потрогать за вымя богатеньких из местных, если таковые, не ограбленные, не зарезанные, найдутся. Раз уж дома возвели Дениса Лагоду в ранг афериста-фармазона, таланты ему такие приписали, то стоит попробовать, не каждому дано уйти и возвратиться. Семь бед — один ответ. Но главное сейчас — разыскать Тамару — здесь она, Денис это чувствовал, подсказывало что-то, и дальше только вдвоем, без неё никак.
В жизни каждого состоявшегося, при делах, мужчины рано или поздно, поздно или рано, но должна появиться женщина, которой он начнет приносить и отдавать свои, неважно где и как добытые, деньги. В ответ она, Ваше величество, тоже сделает такому мужчине подарок — эти деньги примет, выскажет желания полные блеска… А для чего, интересно, живем, бегаем, суетимся, наживаем пупочную грыжу, зачем коптим терпеливое небо, обременяем своим затянувшимся присутствием уставшую землю?
Но то, что начальник контрразведки осторожно открыл полутонами-намеками, до полной ясности затем довел резкими своими мазками англоман-улан из Петербурга, взявшийся проводить дорогого американского гостя в гостиницу — все это требовало нестандартных решений, подсказывало растворить мыслью все видимое, дабы постичь сокрытое, избежать заезженных финансовых схем.
По рассказу Извицкого всё выглядело так. Жалование своим офицерам барон Унгерн выдавал золотыми слитками-лянами из захваченного в Урге китайского банка, а рядовым казакам, собранным по всему Забайкалью бурятам и тувинцам Азиатской дивизии — серебряными долларами, правда, тоже китайскими, но отчеканенными почему-то… в далекой Мексике. Выдавать золота и серебро выдавали, а не видела их Урга давно, все что нужно — продовольствие, лошадей, фураж, снаряжение — Унгерн реквизировал у населения за так, за квитанции дивизионного полевого казначейства. Все делалось с благословения монгольского Богдо-хана, «многими возведенного, вечно живущего владыки семи сокровищ» — Халха-Джебцзундамба-хутухты. Он якобы, хутухта эдакая, и пригласил Унгерна с его дивизией освободить Монголию от китайских революционеров-гаминов.
Китайский генерал Сюй-си-чен пока сидел в Урге, успел отучить местных и от бумажных денег. Случилось это так… Великая смута начавшейся задолго до российской, китайская революция 1911 года погрузила Поднебесную в хаос, Гоминьдан появился, пошел распад империи и многочисленные самостоятельные провинциальные правительства во всю принялись рисовать собственные деньги. Эмиссию фейковых денежных знаков норовил наладить и каждый революционный генерал, дабы свою личную армию ими оплачивать. Мешки, вагоны разного качества и разной степени паршивости бумажек с нарисованными на них цифрами — не обеспечивалась никем и ничем. Да и кому обеспечивать, если свои деньги — купоны и разменные, на сдачу, бонны — начали выпускать…рестораны, знаменитые китайские цирки, театры. Несколько мешков «денег» давно прогоревшего китайского театрика Хау Ю-тай из Владивостока чудесным образом появились и в Урге. Лиловые листики с красивыми драконами, затейливыми циферками и иероглифами, печать, подпись главного бухгалтера. Генерал Сюй-си-чен, как военный правитель Урги, бумажки китайского театра объявил единственным законным платежным средством, обязательными к приему деньгами монгольской столицы. Получив вместо жалования новую монгольскую валюту, китайские солдаты поспешили на главный базар города. Но причудливо разрисованные, незнакомые листки, даже с подписью и печатью театрального главбуха, никто не хотел принимать. Побродив впустую вдоль прилавков, избив несколько особо крикливых торговцев, солдаты убрались восвояси. Через пол часа на центральную базарную площадь въехал, ощетинившийся пулеметами, китайский броневик. Вращая башни, пулеметами стал прицениваться-прицеливаться по торговым рядам. Толпа оцепенела. Воспользовавшись ситуацией, веселой гурьбой вернулись приунывшие было революционные солдаты-гамины. Новыми деньгами с монголами расплачивались щедро, без счету. Брали красиво, затейливо расшитые халаты, тюки ткани, меховую одежду, еду. Утащили несколько огромных десятивёдерных тульских самоваров и даже попавшийся под руку самогонный аппарат — гнать местную водку-ханшин.
Но на следующий день торговать на базар никто не пришел, между опустевшими торговыми рядами бродили грустные собаки. Араты-скотоводы начали объезжать столицу десятой дорогой, прекратился подвоз. Прогнав китайцев, — рассказывал ротмистр, — Унгерн на товарно-денежные отношения в Урге махнул рукой, пустил все на самотёк и скоро все как-то так, само собой наладилось, устаканилось. Возродилась торговля, из далёких улусов опять потянулись в столицу скотоводы-араты. Расцвел натуральный обмен, кое где всплыло долгожданные золото и серебро. Но вот иностранная валюта, вопреки ожиданиям, шла плохо, принималась неохотно. Для монголов — это всё те же бумажки, только вместо иероглифов с драконами — лики незнакомых президентов и монархов, геральдические морды зверей и голые бесстыжие бабы в орнаменте. Высоко ценились только привычные монголам, их соседям бурятам царские «катеньки» и «петеньки» — сто, пятисот рублёвки и российские дореволюционные деньги помельче. Изображённая на сторублёвом билете Екатерина II бурятскими буддистами-ламами объявлена земным воплощением Белой Тары, верили, что вселился в российскую императрицу дух просветления, а её женское начало — путь постижения.[19]
Советские — «пятаковки», новые московские червонцы — здесь не принимали, даже хранить боялись. Найдут — большевик, чекист! — к стенке милости просим!
Кое-какая свободно конвертируемая валюта, СКВ, по карманам и в укромных уголках действительно осела, но баловались ею в Урге главным образом иностранцы, предпочитая английские фунты, доллары только начинали своё победное шествие по миру. Да и само количество валюты было ограничено в этом плохо посещаемом парке опасных для жизни аттракционов, извне почти не пополнялось, константа. Её друг другу и перепродавали без конца одни и те же неугомонные молодчики, поистрепавшиеся в походах прапорщики и поручики.
— Вот так и живем, дорогой мой американец! — завершил свой рассказ Извицкий. — Финансовые предложения ваши занятные, интересные, но это не для Монголии, тут вам не Америка! Так что присматривайтесь пока, думайте… А вот и ваша гостиница! Отель… Это лучшее, что в Урге гостю могут предложить, остальное — обычные постоялые дворы и ночлежки. Довольно чисто, хотя хозяева — китаец с женой. Здесь же и корпункт свой откроете. Удобно.
Гостиница размещалась в двухэтажном деревянном здании, типичной для центра Урги архитектуры. Встретила лишенная возраста, сильно наштукаренная, китаянка в шелковом халате. При виде офицера и высокого мужчины в необычной европейской одежде, женщина изобразила смущение и, прикрыв нижнюю часть лица ярко раскрашенным веером, принялась из своего укрытия обстреливать взглядами гостей. Пошли поклоны — китайские церемонии — дальше приветствие на неплохом русском. Все это время гостей пытался напугать стоящий в углу на задних лапах, оскаленный бурый медведь — побитое молью, с проплешинами старое чучело из некогда грозного хищника. В соседнем русском трактире, откуда медведь был родом, в лапы ему вставили большой поднос, на котором теперь лежали горкой восточные сладости. Из дверей за спиной женщины осторожно выглянул старый китаец, но увидев офицера контрразведки, быстро, испуганно исчез.
— Мадам Юнь-Лунь, — галантно обратился к китаянке Извицкий, — привел вам нашего гостя из самой Америки! Газетчик. Отведите ему лучшие комнаты и уделите максимум внимания, ну так, как вы, проказница, умеете, — Извицкий подмигнул Денису. — Номер, все расходы запишите за контрразведкой, всё как в прошлый раз…
Бросив на ротмистра быстрый, полный немого упрека, взгляд китаянка обреченно вздохнула и стала записывать в книгу данные нового постояльца.
— Китайская роза, лотос моего сердца, не сердись! — Извицкий поднес руку женщины к своим губам. — Скажи лучше, монгольские князья сейчас живут какие-нибудь в гостинице?
Судя по всему галантное обращение ротмистра заставило сердце хозяйки гостиницы трепетать, она мило улыбнулась и легонька провела своим веером по губам офицера, на его вопрос ответила:
— Князья живут, уже с неделю, как поселились Урдонэ и Данзан, вы их знаете, со дня на день ждем Намсарай Гуна из лятсутайского аймака. У монголов скоро какой-то праздник и все сиятельные потянулись в столицу отдохнуть от государственных забот, понежиться на моих перинах…
Извицкий вызвался проводить Дениса до самого номера, дабы убедиться, что гостя контрразведки приняли достойно. Зашли вместе и ротмистр сразу уселся на низенький диванчик у открытого окна, привычно вытащил очередную сигару и, спросив разрешение, закурил:
— Так вот, дорогой Денис, обратите на монгольских князей своё внимание, — щурясь от выпускаемого ноздрями дыма, заговорил ротмистр, — эти князья — Урдонэ, Данзан и этот, как его, забыл…, — в Монголии все они из самых богатых! При китайцах стали еще богаче, умудрились. Генерал Сюй-си-чен поручил им по степям собрать с кочевников военную контрибуцию, содрать старые налоги, авансом взыскать новые. Для отправки в Китай сгонялись огромные стада, солдаты-гамины тащили из монастырей-дацанов золотую утварь, дорогое убранство, для устрашения расстреляли несколько лам-монахов. Все революции похожи, в Пекине — Сунь Ятсен, в Москве — Ленин. Ну да ладно, Бог с ними, — продолжал дымить ротмистр. — Китайцев с их революцией барон Унгерн прогнал обратно в Китай, полетели из Урги кувырком, а собранное нашими добрыми князьями так у князей и осталось — и контрибуция, и налоги, и золото, и скот. Шанхайский, токийский банки под залог всего этого хорошие деньги предлагали, даже валюту, доллары, которые вы, Лагода, так любите. Куда там, князья монгольские, ваны, гуны, и слов таких не знают, не понимают.
Денис лукаво посмотрел на Извицкого:
— А что вам мешает провести еще одну…э…как это по вашему…реквизицию! Пощипали бы теперь самих князей, сам видел, как вас монголы боятся! В контрразведку вызвать, побеседовать. Ваш полковник Сипайлов, уверен, нашел бы убедительные аргументы — война с большевиками, нужны деньги и все такое…
— Куда там! — в сердцах отпарировал ротмистр. — Унгерн с местной знатью, с этими туземцами не хочет ссориться. Не позволяет их и пальцем тронуть! Они опора трона монгольского Богдо-хана, а мы в Монголии по его высочайшему приглашению — так объяснили народу. Смешно сказать, наши офицеры думали, думали и придумали — обчистить князьков этих в карты, в простую девятку или в штосс, нашлись и вашего американского покера мастера. Не тут-то было, играют знатные монголы только в какие-то дурацкие китайские игры на пальцах, Будда не велит играть на деньги — рекомендует шахматы, поэтому проигравшего здесь просто лупят палками. Находят в этом большую для себя забаву — ты князь, а тебя палками. Дикари!
— Рулетку не пробовали? — деловито поинтересовался Денис. — Говорят, помогает…
— Да какая здесь, в Урге, в Тмутаракани этой, может быть рулетка? Вы что, с неба свалились? В общем, думайте, янки, думайте! Не счесть алмазов в каменных пещерах. Я с Сипайловым очень на вас надеюсь, американец вы наш! — закончил Извицкий.
Когда он вышел, Денис прямо в одежде бухнулся, не раздеваясь, на взбитые перины широченной, трёхспальной, купеческой кровати, смотревшейся диковато в хрупком, изысканном китайском интерьере гостиничного номера — стыдливо приоткрытые ширмы, украшенные вытканными по ткани фривольными сюжетами любви по-китайски, низкий, инкрустированный столик для чайных церемоний, остальная мебель тоже, как из кукольного домика, не надежная какая-то. Только сияющий, как новенькая копейка, начищенный красавец-тульский самовар смотрелся на обеденном столе молодцом, домовито, намёком на какой-никакой уют.
Уставившись в недавно побеленный потолок, Денис Лагода размышлял. Всё что с ним произошло за последние несколько часов — присниться могло только в ночь сильных магнитных бурь или когда следующим утром собираешься крепко простудиться, грипп с высокой температурой начинается. Поскорее бы Тамара приснилась, а то, чем дальше, тем желанней она, блистает своим отсутствием. Сон? Вот явится сейчас полковник Сипайлов со своим, на часок позаимствованным со стенки в кабинете, кнутом, заклацает из той же коллекции ржавыми клещами лейб-улан Извицкий, завсегдатай Английского в Петербурге клуба — появятся, хором скажут: «Баю-баюшки, баю, наш Дениска, не ложися на краю!». И где-то здесь, в этом паноптикуме, в Кунсткамере этой, здесь может быть Тамара, ходит, ждет от него помощи, защиты, в безбрежные лужи Урги окуная свои ножки. Денис вскочил и зашагал по номеру. Решено. Забирать Тамару и вместе выбираться отсюда, но куда, как? С ширмы на него сочувственно поглядывали, вытканные шёлком персонажи китайских сексуальных церемоний.
Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, решил попробовать чай из самовара. Взяв расписанную драконами большую фарфоровую кружку, подставил ее под медный носик. Повернул витиевато загнутый краник. Из самовара потекло нечто, на чай вовсе не похожее, странно резко пахнущая муть. Денис осторожно пригубил содержимое кружки. Похоже на разбавленный тёплой водой спирт, гадость!
Что пьют, чем живут обитатели этой неведомой страны? Первые впечатления: вокруг настоящие, очень реалистичные, не из массовки, белогвардейцы — ротмистры, полковники, казаки, уланы. Пятак твою распротак… На советское кино похоже и не похоже одновременно: адъютант его превосходительства, вдруг вдали у реки засверкали штыки… и так далее. В целом — опасное для жизни, смутное время. Чем эпоха интересней историкам, тем опасней в ней жить. Получится ли, даже если скоро отыскать Тамару, отсюда выбраться? Найдутся ли здесь еще волшебные зеркала династии Мин для возвращения домой? Вспомнилась прочитанная давно, в каком-то научно-популярном журнале, статья о путешественниках по времени. Рассматривался там вопрос — что произойдет, если такой путешественник сможет сотворить в прошлом нечто, резко меняющее ход истории. Убить, к примеру, народом любимого вождя или, наоборот, тирана, притащить из своей эпохи какое-нибудь гениальное изобретение, ускорить, замедлить прогресс. Появится ли тогда еще один параллельный мир с новыми, переписанными, школьными учебниками? Или новый абзац в летописях, неудобные факты просто постараются не замечать, а из новой редакции текста — тихонько выбросят? Нет, автор статьи убедительно доказывал, что разорвать связь времен никому не удастся, как не старайся, не нами она с такими трудами налажена, скомутирована, озорника из прошлого, из будущего, — без разницы — просто выбросит вон, вернётся он домой, в своё время. Заманчиво. Вот только чтобы такое, эдакое, сотворить, учудить, как заслужить, чтобы тебя вернули обратно? А лучше в день лет за десять до истории с Ментовским городищем — соломки постелить, потому как уже знаешь, где упадёшь…
В общем, будь что будет, хватит на купеческих перинах валяться, пойти пройтись по городу — решил Денис. На столике у кровати только сейчас обнаружил, прикрытый салфеткой и по всему видать, ротмистром незаметно оставленный, декорированный монгольским орнаментом, кошель с серебряными монетами. Ревизор Николай Васильича Гоголя как-то сразу вспомнился, бессмертная и всегда актуальная классика. Взятки. «Начало обнадёживает, — подумалось, — теперь главное не размениваться по мелочам».
Он спустился вниз и сразу очутился в эпицентре семейного скандала, во всю разгоравшегося за гостиничной стойкой ресэпшена. Пожилой китаец, очень похожий на злого мужа, как раз замахивался на несравненную Юнь-Лунь бамбуковой палкой. Женщина испуганно присела, пытаясь заслониться веером. Оба разом увидели нового постояльца и смущенно замерли в немой сцене. Поднятая для удара бамбуковая палка замерла тоже. Судя по всему старый муж не одобрял кредитование женой контрразведки Сипайлова, но кроме жены поделиться своими сомнениями ни с кем больше не может.
— Извините, — решил вежливо вмешаться Лагода, сперва на всякий случай супругам поклонившись, — я только хотел спросить. А что это у вас за чай такой, неожиданный, в самоваре? Экслюзивная местная заварка?
Китаец в ярости швырнул свою палку в угол и скрылся за дверью. Юнь-Лунь кокетливо поправила прическу и подарила постояльцу фирменную улыбку.
— Мой американский господин, это не заварка и не чай! — почти без акцента защебетала китаянка. — До вас в вашем номере жил важный русский генерал, тоже большой друг господ из контрразведки, так он каждый день заказывал полный самовар нашей водки, очень, очень вкусной, из козьего молока. Арька, по монгольски называется. Мы решили раз вы новый гость русской контрразведки, то вам тоже понравится. Хорошо пьётся, легко…
«Чёрт знает, что такое! — сердито подумал Денис. — Водку — самоварами. Козлиное молоко… Алкоголики несчастные! Хорош русский генерал — прямо ходячий голливудовский стереотип».
Но вслух хозяйку вежливо поблагодарил, наговорил ей любезностей. От комплиментов она расцвела подобно хризантеме в императорском саду. Воспользовавшись удобным случаем, теперь можно попытаться разузнать о главном, о Тамаре.
Он достал айфон, включил. Зашёл в папку фотографий, нашел изображения Тамары. Где он её только не снимал — на пляже, в музее, в лесу, в каких-то развалинах, даже на царском троне. Выбрал крупным планом самый удачный портрет и показал китаянке.
— А эту женщину вам встречать не приходилось? Хотя бы мельком могли видеть…
Юнь-Лунь с детским смехом маленькой шалуньи выхватила айфон и принялась его разглядывать, вертеть в руках.
— Какая у американского господина интересная пудреница! И в ней портрет любимой женщины, ведь так?
Денис терпеливо ждал. Наигравшись, налюбовавшись айфоном, китаянка наконец сказала:
— Лицо этой дамы мне знакомо! Видела её недавно на балу в доме губернатора, но имя не запомнила, очень русское что-то… В вашей Америке, мой господин, такие красивые волшебные пудреницы дарят, наверное, только самым любимым женщинам?
— Бывает, дарят… — согласился Денис и принялся напряжённо размышлять над услышанным.
Зеркала времени, отправили Тамару, как и Дениса, в Ургу. Прижился, видать, у них маршрут. Если, конечно, китаянка не ошиблась — ей все европейцы на одно лицо. Но Тамара, принцесса на горошине. Не успела здесь появиться и сразу, — фу-ты, ну-ты! — к губернатору на бал. Тяжело ей здесь, наверное, приходится. Народ вокруг всё больше стрёмный, с порочными наклонностями. Азия! Ладно, Урга не пурга, город не велик, не мегаполис, сегодня же Томку нужно найти, сыскать.
На прощанье узнав у Юнь-Лунь, где можно купить принятую в этих местах одежду, Денис вышел на улицу.
Выяснилось, что в Урге пристойно одеться можно только на городском базаре. То немногое, что ещё таилось на торговых складах, в лавках и магазинах — после нескольких лет смуты, государственных переворотов и правления полуумных, жадных до чужого генералов — было вконец разграблено, растащено при взятии Урги в незабываемом феврале 1921 конниками барона Унгерна. Азиатская дивизия, так они себя называли в оперативных сводках, в приказах и обращениях к населению. После богами войны разрешённых, отпущенных трёх дней на грабежи и погромы в любом взятом на саблю, на штык, на пику городе — завершилось Великое Перераспределение богатств этого мира, кто был никем, тот стал ничем и взошло наконец-то, воссияло над монгольской степью Солнце высшей справедливости, а в лучах его заблистала, заиграла Золотая, приготовленная всему миру, плётка самого Чингисхана. Шёпотом рассказывали, что теперь держит её в своих руках барон Унгерн, разом открылось ему на нужной странице чингисово Заветное Сказание… А то, что не смог вместить, принять многочисленный обоз Азиатской дивизии и примкнувших к нему отрядов монгольских князей и лихих нойонов, всё это очутилось на ургинском базаре.
Не терпелось заняться поисками Тамары, но сначала нужно приодеться сообразно эпохе, в которую попал. Щегольская кожаная курточка и вельветовые джинсы — одежда на все времена, но следом уже увязалась стайка любопытных, издали приценивались подозрительные, похожие на нищих, оборванцы. Базар был как раз для путешественника по времени, торговые ряды пестрели артефактами разных эпох, здесь было всё — от настоящих костяных монгольских луков со стрелами и до поющих голосом Шаляпина музейных граммофонов. Там, где торговали одеждой, больше всего народу собралось у прилавка за которым одноглазый, с серьгой в ухе, казак предлагал европейское женское бельё. На исцарапанном чьими-то когтями, крепко побитом, но ни в чем не виноватом, грудастом женском манекене красовался новенький пеньюар. Разглядывавшие его молодые широкоскулые монголки стыдливо хихикали, пряча лица за широкими рукавами своих халатов-ховонтэй. Пройдя торговыми рядами дальше, Денис не удержался и примерил перед чудом уцелевшей половинкой зеркала парчовый халат китайского чиновника-мандарина. Халат смотрелся, надел и прямиком в Запретный город, во Дворец Спокойного Долголетия мухой на полусогнутых. Хорошо, в широком ассортименте были представлены разнообразные военные мундиры, шинели, черкески, папахи. Красивая девушка с петербургским усталым лицом и в английском, набекрень, берете продавала напольные часы с боем. Подбирая озорные мелодии, аккомпанировала себе на балалайке. Дальше шли мясные ряды с жирными мослами и торчащими бараньими ногами. За порядком на базаре присматривали вооруженные винтовками буряты в собачьих шапках-малахаях и со знакомой уже, перевёрнутой свастикой на погонах.
Наконец Лагода набрел на то, что искал. Пошли в оборот серебрянные китайские доллары из оставленного Извицким кошеля. Приглянулся новенький, явно ещё не надёванный зеленоватый интендантский френч с накладными карманами, пасхальные брюки московского купеческого фасона пришлись впору. Бойких обозных молодцов, примерно в таком же одеянии, можно было встретить возле штаба Унгерна, примелькались. Из нарядного на выход, поторговавшись, купил ресторанный смокинг с бумажной хризантемой в петлице. Внезапно ожил стоящий рядом на земле патефон и голосом Вертинского начал петь под руку глупости: «Я любовник мамин, а она у мужа, старого, седого — твоего отца, так сказали люди…».[20] Старый казак в папахе с жёлтой лентой в сердцах сплюнул и зло сказал: «Развелось, понаехали из Расеи, понавезли пакости всякой, а кто их сюды звал, спрашивается, антилегентов ентих недорезанных! Видать чека в Москве плохо работает…».
В обновке Денис почувствовал себя уверенней, изменилась даже походка. Шел по улице вальяжным, довольным собой господином в котором угадывались большие возможности. Похожий на Сережу Есенина высокий блондин с голубыми задумчивыми глазами, хороший экспонат мужской породы. Раздвинулись перспективы. Гулявшие навстречу европейские дамы в невесть откуда здесь взявшихся, фасонных шляпках с перьями, прикрывшись от монгольского солнца зонтиками, бросали на Дениса обещающие нет, не многое, а обещающие всё и даже больше взгляды. Дамы начала XX века, интересно, как здесь с ними знакомятся, о чём говорят, куда приглашают? Хотя, куда-«куды» их здесь, в Урге, пригласишь? Вокруг караван-сарай какой-то, отовсюду скалятся свирепые каменные драконы и львы.
Некогда торговая улица, по которой шёл Денис, выглядела, как малобюджетная, но талантливо исполненная декорация к очередному на историческую тематику блокбастеру или фильму катастроф. Несколько до самого фундамента умело сожжённых домов, в остальных через одно выбиты окна, куда-то позаимствованы на минутку двери. Перекошенные, на одном гвозде, знакомые по фильмам вывески, некоторые по-китайски, остальные все на русском: «Чай Кудиярова», ниже сокрытая реклама «Поставщик двора яго императорского величества», дальше по улице — «Лавка колониальных товаров», «Шорникъ из Петербурга Улюлюкин», «Аптечный магазинъ» — маркеры эпохи. Некоторые здания уже привели в порядок, «Трактиръ „Парижъ“», к примеру. Под крест накрест прошитой из пулемёта вывеской «Меховая торговля. Зильберштейн, Тишкин и компания» нагрели себе местечко гадатели на бараньих лопатках и верблюжьих потрохах. Рядом задумчиво потряхивал бубенчиками шаман.
В городе удалось выведать, узнать, что появилась здесь недавно, похожая на Тамару, русская графиня или княгиня даже. Фамилия, правда, другая — почему-то Окладская и зовут Еленой. А вдруг? Хотела стать китайской принцессой, но на крайний случай сойдет и русская княгиня, почему нет? — томкин фирменный стиль. «Если любишь, должен был найти меня сразу, догадаться, где искать…». Дальнейшие расспросы вывели к бывшей резиденции российского посланника — уездная архитектура, присутственное место. Где-то здесь расположился кружок знатных, породистых эмигранток — салон, как его называли, баронессы фон-Штекельберг. Урга, — понял Денис, — на самом деле недооценённое, значительное место, даже салоны свои имеются. Дверь открыла молодая, куколкой китаянка с дежурной улыбкой горничной.
— Мне нужна… Я бы хотел видеть… — неожиданно растерялся гость. — В общем, позови княгиню Окладскую. У меня к ней дело!
Кивнув, китаянка удалилась и не очень скоро привела тщательно скрывающую свой возраст полноватую даму в платье от Анны Карениной. К эпохе, в которую забрался, Денис уже начал потихоньку-полегоньку привыкать, поэтому вместо приветствия, сходу, припал даме к ручке.
— Сударь, вы кто? — быстро убрав свою руку, строго спросила явно, собственной персоной, баронесса фон-Штекельберг. — Здесь нет дам по вызову, вы адресом ошиблись! Прошу немедленно нас покинуть!
— Но мне княгиня нужна, срочно! Я знаю, она у вас бывает! — принялся настаивать Денис. — Я, может, тоже из высшего общества, почти барон, без пяти минут граф! — понесло его.
Баронесса сердито поморщилась:
— Если вы, как утверждаете, граф без пяти минут или даже почти барон, то сначала вас должны в мой салон отрекомендовать достойные люди, которые имеют честь быть у меня принятыми. Люба, проводи гостя!
Хозяйка салона, сердито шурша по полу длинным платьем со шлейфом, удалилась. Появилась Люба, всё та же кукольная китаяночка-горничная. Открыв входную дверь, она выжидательно уставилась на гостя. Видя его замешательство, строго, подражая баронессе, напомнила:
— Вас, господин, просят!
А за дверью, в украшенном колоннами вестибюле дома, его уже ждали. Из-за колонн внезапно вынырнули два, перетянутых портупеями, офицера.
«Сударь, на два слова!» — Дениса грубо схватив, затащили его под лестницу, где у нападавших, судя по всему, был оборудован наблюдательный пункт.
— Я американский журналист! Чего пристали? — начал хорохориться Денис, допуская худшее.
Поделиться книгой: