Я ненавижу таких, как я [СИ]

— Неумно меня посылать. Ведь ты умираешь… Оказывается, я живу пока живешь ты. Оказывается, мне больно, когда больно тебе. Так почему связь только в одну сторону? И почему ты не поймешь, что нам и без тебя жилось неплохо? Почему надо все испортить? Несправедливо!

Справедливо? Я оторвал ладонь от раны и, посмотрев на окровавленные пальцы, засмеялся. Он сошел с ума. Я сошел с ума. Весь мир сошел с ума. Разве нет?

— Я не хочу умирать медленно, — сказал он. — Если уж умереть… то сразу.

А кому нужна твоя жизнь!

Он скользнул рукой за пазуху и вытащил пистолет — точь-в-точь такой, из которого утром застрелили тридцать четвертого.

— Зачем он тебе? — усмехнулся я.

— Теперь они знают, кто ты… — не услышал он вопроса и…

… и прицелился в меня.

— Спрашиваешь, чем я лучше? — я заглянул ему в глаза, чувствуя неожиданный прилив наглости. Ведь бояться можно до определенной степени, а потом уже становится все равно. Мне стало все равно. — Может, тем, что не могу так просто убить раненного, беззащитного человека? А ведь…

… он даже не вздрогнул, будто и не понял, что я ему сказал. Может, и в самом деле не понял? Игнорируя пистолет, я провел пальцами по его щеке, оставляя на коже четыре красных дорожки. Продолжая улыбаться, издевательски замурлыкал. Откуда только слова и мелодия взялись:

«И ты продолжаешь фальшивый свой путь, Не пытаясь ни их, ни себя обмануть. Я ненавижу таких как ты. Я ненавижу таких, как я… Ведь у тебя уже нет мечты. Ведь у тебя уже нет меня»[1]

Он дернулся, но пистолета не опустил.

— …и тени сожаления нет, — продолжил я, глядя в него, как в кривое зеркало. — А ведь ты смотришь мне в глаза, убиваешь первый раз в жизни, а даже не содрогнешься. Ты вообще знаешь, что такое совесть?

— Я знаю, что не хочу исчезать.

— Исчезнуть может то, что существует, — засмеялся я. — А тебя и не было никогда.

Мальчишка стиснул зубы, на его щеках заиграли желваки. Гневается? А что с того? Я откинулся и, прислонившись спиной к стволу сосны, закрыл глаза.

И в самом деле, чем я лучше? Тем, что сейчас умру? Тем, что мертвых не судят? Или тем, что сдался?

Грянул выстрел, отозвавшись вибрацией в каждой клеточке моего тела. На лицо, на волосы прыснуло что-то горячее, и меня захлестнуло теплой волной облегчение. Все еще не открывая глаз, я истерически засмеялся.

Кто-то обнимал меня за плечи, прижимал к пахнущей потом куртке. Кто-то ласково гладил мои волосы и шептал что-то на ухо, а я все продолжал смеяться. До икоты. До дрожи. До хрипоты в голосе и полной опустошенности внутри.

И тут он почему-то запел…

«Here I stand, helpless and left for dead. Close your eyes, so many days go by. Easy to find what's wrong, harder to find what's right. I believe in you, I can show you that I can see right through all your empty lies. I won't stay long, in this world so wrong.» [2]

— Фальшивишь! — прошептал я, и показалось на миг, что знакомая мелодия просится к горлу вместе с далекими, едва ощутимыми воспоминаниями и странным чувством внутри… удовлетворенности, наверное?

— Я знаю, — ответил он. — Это же ты у нас талантливый паршивец, а не я.

— Издеваешься? — воскликнул я, отталкивая своего утешителя.

Увидев, кто меня спас, я похолодел, сразу же забыв о странной песне:

— А теперь и меня застрелишь?

— Не говори глупостей, — человек в черном стянул маску.

Надо же, а ведь эти, в черном, живые. Гораздо более живые, чем мы. И глаза у него не пустые, блестят странной, детской радостью. Такая бывает, если найдешь что-то очень для тебя дорогое. И не осторожен он совсем. Пистолет-то рядом лежит, в зарослях папоротника. Стоит протянуть руку, сомкнуть пальцы и…

Но почему-то не хотелось. Почему-то верилось этому взгляду, в котором было незнакомое, но так нужное мне тепло. Почему-то хотелось улыбнуться в ответ, но рядом, в кустах ежевичника, лежало то, что вернуло меня в жестокую реальность.

— Не смотри туда, — приказал он.

Привыкшее к подчинению тело двигалось быстрее разума и послушно отвело взгляд от светлых волос, запрысканных кровью.

— Ты ранен, — мягко сказал человек в черном, бросая мне белоснежный платок. — Я помогу. Вытрись.

Помогу? Я провел платком по лицу и с удивлением уставился на красные разводы, испортившие белоснежную ткань. Не добью?

— Почему? — тихо спросил я, когда спаситель начал уверенно снимать с меня куртку.

— Что? — отозвался он, доставая из кармана и встряхивая небольшой баллончик.

— Почему вы стреляете в голову?

Почему ты со мной разговариваешь?

— Потому что хочу быть уверен, что убил, — холодно ответил он, нажимая кнопку клапана-распылителя. — И заканчивай их жалеть. Забодал со своей страстью к вселенской справедливости.

Я ушам не поверил.

— Вечно из неприятностей вытягивай, — зло продолжил он. — То в школе с кем-то поцапаешься, то в лаборатории биоклонов затеряшься…

— А кто тебя про… — я зашипел от боли, когда, останавливая кровь, рану залепила ярко-белая, быстро твердеющая пена. И тут до меня дошло…

— Био… клонов? — переспросил я.

Последнее, что я слышал, это встревоженное:

— Дэн?!

Мне впервые дали выспаться. На лицо падали солнечные лучи, значит, на улице был уже вечер, значит, проспал я долго. Не только это было странным. Белье казалось слишком мягким, гораздо лучшего качества, чем обычно. Никто не ворочался рядом. Никто не посапывал во сне. Никто не переворачивался на другой бок, при этом шурша одеялом. И через открытые окна врывался не привычный запах соснового леса, а аромат цветущей сирени. Я действительно был в дормитории?

Я отрыл глаза и уставился в кремового оттенка балдахин, расшитый серебристой вышивкой. Нет, я явно не в дормитории. Там балдахинов не было. И кровати не столь широкие и не столь мягкие.

— Очнулся?

Я медленно повернул голову и узнал того странного мужчину, что спас меня в лесу.

— Кто ты?

— Марк, — чуть грустно улыбнулся он. — Твое плечо залечили, но ты слегка слаб. Думаю, это скоро пройдет.

— Где я?

— В моей комнате. Мы все еще в твоей… школе.

Я огляделся. В школе? Я и не думал, что в школе были такие комнаты. Приглушенные пастельные тона, картина с натюрмортом, письменный стол с включенным голографическим планшетом, белоснежные, мягкие занавески на окнах.

— Хорошо ты устроился, — прошептал я. — Уютно.

В дормиториях уютом и эстетикой даже не пахло. Такое мы видели лишь во время уроков на голограммах. Многое видели лишь во время уроков. Только мне не хотелось другого мира и другой жизни… до недавнего времени.

— Ты не хуже, уж поверь, — внезапно ответил он. — Полежи немного, я принесу тебе что-нибудь поесть. Тебе нужно как можно быстрее поправиться.

Полежать? Он издевается?

Стоило двери закрыться за спиной Марка, как я сполз с кровати и тут же схватился за журнальный столик.

— Как же голова кружится…

Вскоре точки перед глазами исчезли, головокружение почти пропало. Я осторожно выглянул за дверь и скользнул в узкий коридор, выложенный светлыми, деревянными панелями.

Никогда не видел эту часть школы. В том, что мы все еще в школе, я почему-то не сомневался. Как и в том, что надо бежать. Людям в черном, так легко убивающим, доверять нельзя. Даже если улыбаются они так тепло, как Марк.

Где-то вдалеке раздались шаги. Я в панике нажал кнопку рядом с ближайшей дверью. К моему удивлению, панель бесшумно отошла в сторону, открывая темное нутро комнаты.

Я проскользнул внутрь и прижался к слегка влажной, холодной стене. Услышав затихающие в коридоре шаги, тихо выдохнул — пронесло. Лишь тогда осмелился оглядеться.

Небольшое помещение было округлым, погруженным в полумрак. Вдоль стен стояли вертикальные капсулы, наполненные густой жидкостью. Завороженный испускаемым капсулами зеленоватым свечением, я медленно подошел к одной из них и вздрогнул, когда в зеленой массе различил контуры человеческого тела.

Человек в капсуле был жив, и, казалось, спал. Странно спал, неспокойно, то и дело дергаясь, как будто кто-то загонял ему под кожу иголки. Дернувшись в очередной раз, он вдруг оказался так близко к стеклу, что я смог различить знакомые до боли черты, трепещущую на шее жилку, даже небольшую родинку у левого уголка губ. Неужели и у меня была такая?

— Лучше отойди, — прошипел кто-то за спиной. — Одного раза нам хватило.

— Вы их… — выдохнул я, покрываясь холодным потом.

— Опять жалеешь? Поддаешься эмоциям? Они лишь спят, — уже спокойнее ответил Марк. — Отойди от капсул. Я прошу, — он поднял пистолет. — Я не хочу стрелять. Но если ты заставишь…

— И я так же буду спать?

— Ты не такой, как они, — мягко уговаривал Марк. — Я понимаю, что ты вновь жаждешь справедливости, но отойди от капсул, Дэн. Мне некогда объяснять.

— Что объяснишь, подонок! — вновь завелся я.

Марк посмотрел на меня, как на маленького ребенка, и… спустил курок. В мою шею врезалась тонкая игла, наградив вспышкой боли. Сразу же перестали держать ноги, перед глазами поплыло, внезапно нахлынула слабость. Беспомощно застонав, я осел на руки подоспевшего Марка.

Дверь отошла в сторону, вбежал какой-то человек и, нагнувшись надо мной, тихо выругался:

— А я думал, он сначала поест.

— Поест позднее. Когда очнется.

— Два Марка? — тихо прошептал я. — Биоклон? Твой…

— Ты так ничего и не понял, — ответил тот, что пришел позднее. — Не волнуйся, твое беспамятство — это ненадолго.

Меня осторожно уложили на гравиносилки и понесли куда-то по длинному, казавшемуся бесконечным коридору. Я безэмоционально смотрел на распахнутые окна, на колышущиеся занавески, на белоснежный, с хрустальными люстрами потолок. Я чувствовал, как по телу растекается сладостная слабость и уже почти не сопротивлялся, когда меня усадили в кресло и защелкнули на запястьях и лодыжках фиксирующие браслеты.

Пластиковые, приятно холодные полоски охватили шею и лоб, окончательно лишая возможности двигаться. Я чуть слышно вскрикнул, когда острое жало вошло в основание черепа и почти привычно расплескало по позвоночнику боль.

— Неприятное ощущение, правда? — сказал один из Марков, вставляя в гнездо мнемокарту. — И ты его помнишь… как будешь помнить и все остальное.

— Марк… — прошептал я. — Прошу, отпусти.

— Мне очень жаль, — неожиданно грустно ответил он. — Приятного полета в прошлое… брат.

Последнее, что я помнил, погружаясь в водоворот моих-чужих воспоминаний, это дрожащие пальцы Марка, обхватившие мою ладонь. Сам не понимая почему, я судорожно вцепился в его руку, и боль сразу же ушла, став почти терпимой.

— Проклятый Марк, — прошипел я, падая в темноту.

Воспоминания оживали яркими пятнами, как бы расшивая картинками, запахами и эмоциями однотонное одеяло. Я и не думал, что эмоций было так много. До последнего времени я знал лишь все оттенки страха и страстное желание жить. Жить любой ценой.

Яркие пятна сливались в картинку. Перед глазами пронеслось детство в загородном поместье. Огромное ржаное поле неподалеку от дома. Долгие прогулки по лесу, манящий запах ягод в звенящем от жары воздухе.

Потом шумный, яркий мегаполис. Школа, множество друзей. Мое имя в верхних строчках рейтинга, глупые шалости и строгое лицо старшего брата, когда по школе начинали гулять голограммы с очередной издевательской песенкой.

Я судорожно смеялся над всем, чего не мог понять и принять. Над учениками, которые покупали оценки за деньги, над учителями, которые учить не умели, зато умели хорошо подлизываться к богатеньким родителям, над директором, который приглашал к себе в кабинет хорошеньких учениц «на разговор».

Директор бесился. Богатые ученики бесились. Продажные учителя бесились. Красивые девчонки, покупающие оценки телом — бесились. Остальные заражались моей тоской по другому, идеальному и справедливому миру.

Мои голограммы запрещали, за мою поимку назначили приличную сумму. Но остановиться было выше моих сил. Я не мог с этим жить. Я должен был из себя это выплеснуть.

Вычислил меня лишь один человек.

— Идиот, понимаешь, что будет, если тебя поймают? — прошипел Марк, силой сажая меня в свой флайер.

— So let me fall, — начал невозмутимо напевать я.

— Забодал со своими песенками!