Помоги проекту - поделись книгой:
— If I must fall.
— Да никогда не позволю!
— I won't heed your warnings.
— Хочешь или нет, а выслушаешь!
— I won't hear them.[3]
— Замолчи! Мир несправедлив! Как бы страстно ты не хотел, чтобы было иначе, но это так!
Я лишь пожал плечами. Так или не так, разве это важно? Молчать я все равно не буду.
Флайер плавно опустился на крышу здания. Некоторое время мы молча наблюдали, как небо прошивают тоненькие ниточки молний. Прокатился утробным перестуком гром, пролетел над нами фрайер идиота, который решил полетать в такую грозу.
Впрочем, а мы чем лучше?
— Чего ты добиваешься? — спросил брат. — Хочешь вылететь из школы? Из-за песенок?
— Хочу скорее пройти разделение, — ответил я, когда пауза стала невыносимой. — Хочу помогать тебе и отцу, быть рядом с вами. Быть вам полезным.
Марк вздрогнул. Некоторое время он молчал, а потом взлохматил ладонью мои волосы и заметил:
— Не спеши становиться взрослым. Это не так приятно, как тебе кажется. И перестань напевать свои дурацкие песенки, это меня раздражает.
— Так ли? — улыбнулся я.
Раздражает его. А меня вот нет. Мне нравится зависать в сети в поисках новых мелодий, и мое знание двадцати двух языков мне в этом очень даже помогает. Я могу перепеть любую песню, сходу запоминая слова и мелодию. А моя способность отвечать брату песней когда-то Марка забавляла. Когда-то.
— Страсть к справедливости затмевает тебе разум, — сказал вдруг Марк, протягивая мне прямоугольник мнемокарты. — Потому тебе так больно. Хочешь улучшить мир, а не знаешь как? Так попробуй это!
Я протянул было руку, чтобы взять мнемодиск, но брат меня одернул. Вставил карту в гнездо на подлокотнике моего кресла, пробежал пальцами по кнопкам, вводя код и активизируя программу. Щелкнуло рядом с виском, прошелестела упругая лента очков, закрывая мне глаза, и на время я окунулся в чужие воспоминания. Так и сидел неподвижно, когда Марк достал из гнезда мнемокарту и сломал ее в пальцах.
В дормиторий брат меня отвез поздним вечером. Я молчал. Ту ночь Марк спал на моей кровати, а я работал. До самого рассвета. А утром брат ушел с голограммой моей новой песни. Что он с ней сделал, я узнал лишь неделю спустя, когда приехал домой на выходные.
В ту ночь над мегаполисом вновь бушевала гроза. Проходя мимо кабинета отца, я в изумлении застыл, услышав доносившиеся из-за приоткрытой двери знакомые звуки, обработанные кем-то в качественную, берущую за душу мелодию.
— Ехидный паршивец, издеваться вздумал, — прошипел отец. Злость в его голосе смешалась с греющим душу восхищением. — Талантлив, гад! На толпу действует как наркотик, хотя песни пока пустоваты. Опыта ему не хватает. Но поймаю, голову оторву, кем бы он ни был.
Марк подмигнул мне и закрыл дверь. Что было дальше, я так и не узнал. Но мнемодиски в флаере брата прослушивал регулярно, и регулярно создавал для него ехидные песенки на политические темы. Издевался я над очередными глупыми законами, над сенаторами, пальнувшими, на свою голову, очередную глупость, над их обожравшимися женами и родней, так неумно пользовавшимися властью…
Перед тем, как отправиться на разделение сознания, я не удержался и послал брату приглашение — перепел привезенную кем-то с Земли безумно старую, но цапающую за душу песню «Dance With The Devil». Уж больно она подходила для этого случая. Да и нравились мне, почему-то, песни из двадцатого века.
— Я приеду, — холодно ответила голограмма.
Марк соврал.
Под дном флаера колыхалось сосновое море. Небо затянули тяжелые тучи, в тесном салоне пахло кожей и влажной одеждой: перед вылетом я успел попасть под дождь.
— Мы приедем чуть позднее, сын, — сказала полупрозрачная голограмма над лежавшим на моих коленях планшетом.
Я не поверил своим ушам:
— Позднее? Но сегодня…
— Я все понимаю, — ответил отец. — Пойми и ты — политический кризис…
— У тебя двенадцать личностей! — взмолился я, хотя и знал, что уже проиграл — отец никогда не меняет принятых решений. — У матери — восемь. И вы не приедете?
— Я прошу тебя, Дэн… Ты разумный мальчик…
— Слышать ничего не желаю, — ответил я, вырубая голограмму.
Что за дело мне до политического кризиса? Я панически боялся этого дня. Я хотел, чтобы они все были рядом, как были рядом с Марком, когда он делил свое сознание.
В тот день был настоящий праздник с банкетом, шампанским и дорогими подарками. Марк получил сразу десять новых тел. Тогда было много солнца, семья в полном сборе, а сегодня — хмурящееся небо и едва знакомый водитель рядом. Больше никого. И только и слышишь — «смирись» да «пойми». А если я не могу смириться? Если даже музыка не помогала?
— Проклятый Марк, — едва слышно прошептал я. — Почему тебя нет рядом, когда ты так нужен?
— Мой господин, мы приехали.
С легким шорохом поднялась дверца флаера. Я вышел на уложенную белым камнем площадку и посмотрел в темно-синее небо, на котором то и дело выступали вены молний.
— Кажется, будет гроза, — прошептал я.
Первая в этом году. Когда мы жили в загородном доме, первая гроза была для нас праздником. Марк поднимал меня с кровати даже поздней ночью, и мы выбегали на веранду, посмотреть на стегающий землю дождь, подышать будоражащим кровь запахом озона. Моя первая песня была о грозе. О брате.
Но с тех пор, как Марк разделил сознание, у него появились другие, более важные заботы. Понял ли брат, что я хотел сказать в приглашении? Если понял, то почему его здесь нет?
— Все пройдет идеально, господин, — пытался успокоить меня водитель.
— Спасибо, — ответил я, а про себя подумал, что ничего не пройдет идеально. Но показывать в очередной раз собственную слабость не стал — родители с детства впаривали, что я должен вести себя достойно. Я и вел, хотя внутри все и сжималось от страха.
— Оставайтесь здесь! — приказал я.
Несмотря на мой возраст, ослушаться сына вице-президента водитель не осмелился.
— Все готово? — спросил я, следуя по коридору за человеком в белом халате.
— Нам осталось лишь создать мнемокарту. Вы привезли документы?
Я кивнул, подавая ему регистрационный чип — разрешение родителей и результаты анализов.
— Отлично, — мужчина в халате и вставил чип в гнездо голограметра и показал мне на вторую дверь справа. — Сюда. Устраивайтесь. Я пока все подготовлю.
Я вошел внутрь и передернулся. Устраивайтесь? На пыточном кресле нормально не устроишься. Подоспевший профессор щелкнул кнопками на пульте управления, мое тело зафиксировали твердые, пластиковые ремни.
— Не двигайтесь, — предупредил он.
Я лишь усмехнулся. С такой фиксацией у меня нет выбора — придется не двигаться.
А потом стало не до усмешки. Даже с обезболиванием вхождение игл в позвоночник приятным назовешь вряд ли.
— Дэн, — чужой голос продирался через пелену усталости и облегчения после внезапно отхлынувшей боли.
— Марк… — не открывая глаз ответил я. — Выпусти меня…
— Еще не сейчас. Ты должен досмотреть.
— Марк, я…
— Ты должен сам понять, что натворил.
И вновь с головой накрыла черная волна боли. Провались ты, Марк! Почему я сейчас должен не только смотреть, но и вживаться не в свои воспоминания? Мало мне?
Я уже лет десять присматривал в лаборатории за клонами этого мальчика, но с оригиналом встретился впервые. А ведь действительно их не отличишь. Только на лице мальчика было не то отрешенное, безразличное выражение, к какому я уже давно привык, а живой, человеческий интерес. Такого я, пожалуй, застрелить бы не смог. Это уже человек, все остальные — всего лишь куклы. Хоть и ходят, разговаривают, едят, чему-то учатся, а все же какие-то неживые. И не чувствуют они ничего, не знают вкуса страсти, не понимают красоты, не умеют сочувствовать.
— Я хочу взглянуть на них…
Отказывать причины не было. Если это заставит оригинал почувствовать себя лучше, то почему бы и нет? Мальчику и так пришлось нелегко. Такой день, а рядом никого из родных. Оно и понятно — политики часто любят свой электорат, а про детей забывают.
И все же я надеялся, что клиент сегодня прибудет. Хотя бы для того, чтобы посмотреть на нашу многолетнюю работу или чтобы погордиться столь талантливым сыном. Люди, у которых личностей больше двадцати пяти, рождаются раз в сто лет, а у этого мальчика смотри, чтобы и больше не было.
Мы приготовили биоклонов к распределению сознания еще вчера. Все тридцать три находись в капсулах с питательной жидкостью и на время были неактивны. Очень скоро в такой же капсуле окажется и оригинал.
Мальчик приложил ладони к тонкому стеклу и долгим, вопрошающим взглядом посмотрел на собственного клона, шевеля при этом губами. Он что, поет? Я и не знал, что он умеет петь. Плохо. Клоны должны быть идентичны с оригиналом.
— Он так…
— … похож на вас, — как можно спокойнее объяснил я. — Это нормально. Когда вы разделите создание, вас будет не различить. Это для вашей безопасности, господин.
Судя по живому интересу и промелькнувшему в глазах оригинала удивлению, — ему ничего не объяснили. Впрочем, я и по показателям отчетов догадался — сознание мальчика еще спит. Сейчас это обычный ребенок. Может, чуточку более сообразительный, чуточку более мудрый, чем остальные, но в пределах нормы. Завтра его нормальным назовут вряд ли.
— Он такой как я?
Вопрос меня слегка удивил.
— Внешне да, вы одинаковы, — ровно, как учитель на уроке, ответил я. — Однако внутренне — вы разные. Мы старались, чтобы ваши показатели были идентичны, потому и мучили вас регулярно всевозможными тестами. Но воспоминания у него будут ваши.
— Разве у него нет своих воспоминаний? — искренне удивился оригинал. — Чувств?
А мальчик-то совсем ничего не знает. Впрочем, если родители не рассказали, оно и неудивительно. Есть вещи, которым в школах не учат, которые лежат в папочках «совершенно секретно». А те, кому не надо, уже давно забыли, что клоны пусты и аморальны, потому и отказались в далеком прошлом от идеи создавать из них полноценных людей.
Лишь после изобретения мнемокарт неожиданно отрыли, что некоторые люди обладают так называемым «расширенным сознанием», что их душевным ресурсам тесно в одном теле. Для них и возобновили производство клонов. Одно сознание в множестве тел — нечто, чему завидовала и чего боялась вся планета.
— Своих? — переспросил я, стараясь подобрать слова помягче. — Биоклоны не могут жить сами… у них нет… как бы это сказать. Человечности. Души. Их желания низменны и без вашего сознания они… асоциальны. Как животные. Им необходим строгий, непрерывный контроль. Душой, страстностью их одарите вы.
— Я хочу посмотреть, — повторил мальчик.
— Посмотреть на что?
— Я хочу увидеть его глаза…
А почему бы нет. Биоклоны по природе своей послушны. В нашей лаборатории их всегда делают чуточку больше, чем это необходимо. И лишних регулярно отстреливают на глазах других, чтобы не допустить бунта, показать, что мы делаем со «слабыми». Специальная, проверенная годами методика. Потому и подчиняются они беспрекословно, как собаки.
Для пробуждения я выбрал биоклона, который находился в капсуле рядом с господином Дэном. Какая разница — кого, они все одинаковые. И их «сознание» скоро исчезнет, сменившись сознанием мальчика. Так что напоследок сын вице-президента может и глянуть, если ему интересно.
Стенки капсулы с легким шелестом скользнули вниз. Обнаженный клон, кашляя, упал на пол у ног оригинала. Оно и понятно. Пробуждение не было приятным, но и оригиналу легче не будет — процедура передачи сознания должна проводиться в близком к коматозному состоянии. В кошмаре, когда не можешь двигаться, разговаривать, открыть глаз, но все так же ярко, может, даже ярче, чем обычно, — чувствуешь боль.
— Насмотрелись? — спросил я, желая приступить к процедуре.
— Как его зовут?
— У них нет имен. У них нет опознавательных знаков. Мы сделали все, чтобы они были неотличимы от вас и друг от друга.
Дэн не ответил. Клон, продолжая покашливать, встал на ноги. По его излишне белоснежной, как и у сына вице-президента, коже стекали зеленоватые капли питательной жидкости.
— Бедный, как же судьба тебя обидела, — прошептал мальчик, коснувшись пальцами щеки клона.
Нежно так, будто стирал невидимую слезу.
— Ты станешь мной. Ты больше никогда не будешь одиноким.
— Одиноким? — глаза клона вдруг наполнились смыслом. — Тобой? А с чего ты решил, что я хочу быть тобой?
Оригинал удивился, оттого и пропустил плавное движение двойника. Когда клон достал из-за пояса мальчишки оружие, в моей голове промелькнула молниеносная мысль — какой идиот дал ребенку столь опасную игрушку? Клон толкнул оригинал на пол и, ехидно улыбаясь, щелкнул предохранителем.
— Слушай меня, — сказал он мне, целясь в ошеломленного мальчика. — Ты ведь не хочешь, чтобы я его убил, правда?
— Не хочу, — выдохнул я.
Клиент никогда не простит нам смерти сына.
— Тогда пусть он станет таким, как мы. Пусть он помнит то, что помним мы. Пусть он будет одним из нас. Ты ведь можешь это сделать?
— Нет…
— Тогда он умрет! — и выстрелил.
Тонкий луч лазера прошил пол возле ладони оригинала. Клон действительно не шутит. Впрочем, шутить они, пожалуй, и не умеют.
Поделиться книгой: