Змеиное Солнце

— Я сказал правду! — отрезал Хаста. — Сегодня ночью мне будет нужна помощь твоих людей...

* * *

Перед рассветом из утреннего тумана, висевшего над рекой, вынырнул отряд накхов на взмыленных лошадях. Стража на стене протрубила тревогу, но отряд остановился на расстоянии чуть больше перестрела, не доезжая до заставы перед мостом, ведущим на остров. От отряда отделилось несколько всадников.

— С вами говорит Аршаг, саар рода Зериг! — закричал один из них, гарцуя вблизи стен. — Мармар, сохранивший верность государю, был моим братом! Я — враг самозванца Ширама! Я готов сражаться вместе с вами против него!

Со стен послышались раскаты смеха.

— Эту хитрость еще твоя бабка придумала! — кричали оттуда. — Кого ты решил обмануть?

— Откройте ворота! Я встану с вами плечом к плечу! — не унимался Аршаг.

На стене появился воевода.

— Проваливай, накх! — заорал он. — Или я прикажу стрелять!

Аршаг повернулся к своим воинам, крикнул им что-то. Те развернули коней и, призывая проклятия на головы защитников крепости, умчались в степь.

Вскоре, едва стража решила, что опасность миновала, со стороны гор послышался слитный гул копыт большого войска. Вновь загремела труба, и вновь от воинства, раза в три превышающего первый отряд, отделился всадник. На этот раз, впрочем, это была всадница, седая и величавая. Она остановилась перед воротами и заговорила так, что у стражников сразу пропала всякая охота глумиться:

— Вы дали убежище изменнику Аршагу и его людям! Выдайте их — и крепость не пострадает! А если вы решите дать им убежище, мы войдем в Двару по вашим мертвым телам и вырежем сердца всем, кто останется жив!

— Я бы с радостью отдал тебе ваших змеенышей, саари, — отозвался со стены воевода, — но мы не впустили их в крепость. У вас есть глаза — посмотрите следы.

Предводительница что-то приказала своим подручным. Те поглядели и закивали, подтверждая слова воеводы. Саари, не прощаясь, развернула коня, и войско умчалось прочь от стен Двары.

Впрочем, прошло еще немного времени, и вдали, как раз там, куда поскакали накхи, послышался шум битвы, доносимый ветром.

— Похоже, этот Аршаг не врал, — под нос себе пробормотал воевода.

Его помощник, руководивший конными лучниками, глянул на своего начальника, не скрывая довольной улыбки:

— Что с того? Змеи сцепились между собой. Пусть хорошенько порвут друг друга. А мы выждем и ударим им в спину!

— Хорошая мысль, — похвалил воевода. — Вели седлать коней!

Вскоре после того, как конники из Двары умчались вслед накхам, к воеводе подошел начальник стражи и сообщил, что к нему просится чужеземный купец.

— Чего ему надо? — нетерпеливо спросил предводитель местного воинства.

— Это старшина саконов, которые привезли оружие на продажу. Он клянется, что его сведения будут полезны всем нам.

— Клянется, — проворчал воевода. В прошлом саконы не удостаивали Двару своим появлением. Однако сейчас был удобный миг, чтобы наладить с ними торговлю напрямую. — Он по-нашему хоть говорить-то умеет?

— Умеет, — подтвердил стражник.

— Ладно, ведите его сюда, на стену. Только следите, чтобы не схватился за нож.

Очень скоро смуглый мужчина с пышными черными волосами стоял перед воеводой. Он держал голову высоко, явно не собираясь, подобно обычным купцам, низко кланяться и славить доблесть повелителя твердыни.

— Что ты хотел рассказать? — насупив брови, недовольно спросил воевода.

— Вчера днем я видел здесь одного человека... — начал тот.

— Неужели? Только одного?

— Это жрец по имени Хаста, — пропустив насмешку, продолжал торговец оружием.

— И что с того? В храме много жрецов.

— Может, и так. Но этого я на днях встретил в Накхаране. Мы приехали туда торговать. Однако нам было сказано, что саарсан идет войной на эти земли. У нас хотели забрать товар, но Ширам запретил. Он не хочет ссориться с саконами. Но и покупать ему сейчас не на что. Так вот жрец Хаста был там рядом с саарсаном. Ширам называл его своим другом и ближним советником...

— Вот как? — Лицо воеводы потемнело. — И сейчас он здесь? Ты в этом уверен?

Начальник стражи закивал, поддерживая слова сакона:

— Привратники видели его. Он прежде уже бывал в Дваре. Он пришел сюда вскоре после того, как на рассвете здесь вроде как видели Ширама.

— Ах он, гадючий выползень! Стало быть, этот жрец продался накхам. Где он?!

— Мои люди говорят, что в храме.

— Он в храме, — подтвердил сакон. — Я сам видел, как он туда зашел и больше не выходил.

— Что ж, придется наведаться к верховному жрецу и сообщить, что нас всех крайне беспокоит его здоровье!

Воевода глянул на начальника стражи:

— Я возьму с собой четырех воинов. Остальных на стены — и глаз не смыкать! Если в городе лазутчик, возможно, накхи задумали какую-то пакость. Но тут они просчитались — мы будем наготове. Какую награду ты себе хочешь, сакон?

— Если впредь мы будем ходить сюда с товаром, — деловито произнес торговец, — то пусть нам не придется платить дорожные пошлины.

— Хорошо, — отмахнулся воевода. — Обещаю.

— А вот еще бы и местовые сборы...

— Ты хочешь слишком много! — невольно расхохотался воевода.

— Я готов привести на стены свою родню с нашим оружием.

— Лишние воины не помешают, — кивнул глава воинства. — Если с твоей помощью мы успешно отобьем накхов — будь по-твоему, саконы тут не будут платить ничего. Ступай, призови своих людей.

* * *

Верховный жрец храма Двары встретил наместника в воротах, как будто заранее знал, что тот явится. Сейчас предстоятель являл собой воплощенное величие.

— Твои люди желают войти сюда с оружием? — удивленно поглядев на воеводу, спросил он.

— Под твоим кровом скрывается гнусный изменник, жрец Хаста! — рявкнул воевода. — Выдай его! И мне не придется заходить в храм с оружием.

— Если желаешь, ты можешь убить меня, — дрогнувшим голосом ответил жрец. — Но я не позволю воинам, подобно диким зверям, врываться под священные своды дома Исвархи! Владыка мирового пламени покарает всякого, дерзнувшего нарушить его покой!

Голос жреца окреп — за его спиной показались воины храмовой стражи. Воевода поморщился. Устраивать бойню в воротах почитаемого святилища ему хотелось менее всего.

— Ответь мне, — делая своим воинам знак отступить, спросил наместник, — здесь ли жрец Хаста?

— Да, он здесь.

— Я желаю его видеть.

— Что ж, вложи оружие в ножны и следуй за мной. Если опасаешься, возьми с собой воинов, но пусть они тоже вложат клинки в ножны.

Они вошли под каменные резные ворота и, обойдя храм, оказались в уютном саду. Рыжий жрец как ни в чем не бывало стоял под деревом и глядел на медленно восходящее солнце.

— Ты — тот, кого называют Хаста? — сумрачно спросил воевода.

— Да, я жрец Хаста, посланник святейшего Тулума в этих землях.

— Даже не пытайся врать мне. Ты изменник и должен быть казнен!

— Вот оно как? Значит, ты говоришь, что изменники должны быть казнены?

— Не пытайся запутать меня своими жреческими хитростями!

— О нет, я лишь уточняю. Помнишь ли ты, какая именно казнь установлена за такую вину?

— Послушай, я готов смягчить тебе наказание, памятуя, что ты не воин, а жрец. Пусть твою судьбу решают твои собратья.

— Весьма любезно, — кивнул Хаста. — И чего же ты желаешь от меня в ответ?

— Ты раскроешь мне, что замышляет Ширам.

— Хорошо, — не меняясь в лице, согласился Хаста. — Я укажу, где найти его, а остальное ты спросишь у него сам.

— Будь по-твоему!

— Тогда оглянись!

Рыжий жрец поднял руку, указывая за спину наместнику. Тот резко повернулся, хватаясь за рукоять меча, но тут же вскрикнул от внезапной боли — кто-то ударил его по пальцам. Ширам, сын Гауранга, саарсан Накхарана, стоял в шаге у него за спиной. В руках у повелителя накхов был привычный жезл — тот самый, с которым он прежде охранял покои государя.

Чуть поодаль находилась еще дюжина воинов рода Афайя — все с расплетенными косами и мокрые до нитки. Вместе с саарсаном они переплыли реку и проникли в крепость с помощью жрецов храма Исвархи и веревки Хасты.

— Если бы я желал убить тебя, ты был бы уже мертв, — сообщил Ширам. — Но я хочу говорить, а потому слушай. Сейчас, когда мы беседуем с тобой, мои люди уже захватили городские ворота. Но они никого не убивают — лишь обезоруживают. Всякий поднявший меч на моих людей поднимает его на законного наследника престола Аюра. А это измена — и всякий изменник, как ты верно сказал, должен быть казнен. Сообщи своим людям, что Двара отныне под властью солнцеликого Аюра, сына Ардвана. Те, кто присягнет ему, останутся живы.

Вдали, с той стороны, куда ускакали лучники, завыла бронзовая труба, затем умолкла и завыла снова, переливчато, будто всхлипывая.

— Что это? — завороженно спросил воевода.

— Твои люди попали в засаду. Я не ссорился с Аршагом. Лучникам Двары предложили сложить оружие и присягнуть Аюру или бесславно погибнуть. Они сделали правильный выбор и скоро будут здесь. Решай же скорей — будешь ли ты и далее воеводой и наместником Двары, или мне придется освободить храм от твоего присутствия.

Саарсан кивнул в сторону стены сада, за которой, как было прекрасно известно наместнику, находилась обрывистая скала — та самая, по которой накхи забрались в крепость.

— Я покоряюсь, — через силу прохрипел воевода. — Если ты клянешься, что не причинишь вреда...

— Я не воюю с Араттой, — перебил его Ширам. — Я лишь восстанавливаю справедливость.

Глава 8Урок правосудия

Главная башня Двары, казавшаяся неприступной с берега, вблизи выглядела еще мощнее. Уже несколько веков она охраняла этот город рыбаков и торговцев. Сложенная из дикого замшелого камня, она была в шесть человеческих ростов высотой. Меж зубцов мелькали головы в шлемах — запершиеся в твердыне воины готовились к бою.

«Может, сходить поговорить с ними? — раздумывал Хаста, осторожно наблюдая за осажденными из-под арки выбитых ворот окружающей башню стены. — Впрочем, если они не послушали собственного воеводу...»

Хаста поежился и поглубже зашел под арку — сюда-то стрела точно не долетит.

— Прячешься? — раздалось у него над ухом.

Жрец оглянулся и увидел перед собой Ширама. Косу тот уже заплел и выглядел как обычно. За его спиной темнели плащи воинов. Саарсан сейчас казался возбужденным, даже радостным, но Хаста уже знал, что означает такая радость.

— Хочешь убить их? — без обиняков спросил он.

— Да. Я предложил им присягнуть на верность Аюру и призвал Исварху в свидетели, что не причиню никому из них вреда. Но они только посмеялись сверху. Теперь я хочу посмеяться.

— Послушай...

— Они сказали, что никогда не склонятся перед накхом, а на мои клятвы им плевать! Стало быть, они не желают служить законному государю и не уважают Исварху. Они бунтовщики. Ты знаешь, как накхи карают бунтовщиков?

Хаста тяжело вздохнул.

— Дай им время разобраться, — тихо попросил он.

— Зачем? — удивился саарсан. — За всякое преступление должно быть справедливое воздаяние. Хочешь, я расскажу тебе, как отец учил меня вершить правосудие?

— О нет!

— А я все же расскажу. Тебе будет полезно узнать это.

Ширам глядел на башню не отрываясь и, кажется, готов был рассказать свою повесть бревенчатому своду арки, створкам ворот, что валялись в пыли, — но более всего обороняющимся сторонникам Кирана.

— Мне было тогда около девяти лет. Отец разбудил меня глубокой ночью и велел одеваться. Он сказал, что желает кое-чему меня научить. Я не удивился — отец часто будил меня среди ночи. Порой бросал глиняные шары, так что я в конце концов научился уворачиваться от них не просыпаясь... Но я не о том. В ту ночь мы с небольшим отрядом отправились к одной из наших башен. Я уже не помню, что там произошло, — да отец и не рассказывал. Он лишь сказал: «Изменяют только свои. Чужак может навредить, враг — убить, но изменить...»

— Да-да, я понял, — желая поскорее закончить этот разговор, закивал Хаста.

— Не смей перебивать. Так вот... Мы ехали всю ночь. Когда приехали к той башне, уже рассвело. Но мы не стали идти на приступ, хотя ворота были заперты и мостки убраны. Оставив наблюдателей, мы спустились вниз, на равнину, и начали кого-то искать в лесу. Наконец мы наткнулись на ветхую хижину углежогов. Рядом с ней сидел, переводя дух, словно после долгого бега, молодой мужчина. При виде нас он громко вскрикнул, вскочил и снова бросился бежать. Он прыгал между камней и деревьев, словно олень, но все впустую — ни одному оленю не удавалось уйти от моего отца ... — Взгляд Ширама затуманили воспоминания. — Странный то был человек, я таких и доныне не видал. Он был с головы до пят разукрашен извивающимися полосами, похожими на водовороты или вихри, — должно быть, колдун, а может, раб из далеких земель или то и другое...

— А знаешь... — начал было Хаста, однако прикусил язык.

— Его схватили и притащили к башне, — не слушая его, продолжал Ширам. — Отец потребовал открыть ворота и опустить мостки. Но там, как вот сейчас, решили биться до последнего. Тогда отец вытащил клинок и отрубил раскрашенному пясть, а его воин прижег рану. Я до сих пор помню, как тот колдун заорал. Но башня молчала. Затем отец отрубил ему руку по локоть. Потом глянул на меня, дал мне свой меч и приказал отрубить пленнику кисть другой руки. Прежде я никогда такого не делал. Я глядел на этого человека — он уже, кажется, ничего не чувствовал и не соображал. Он пытался упасть, но пара крепких воинов держали его. Кровь сочилась из прижженной раны, и он кричал так, словно с криком из него выходила душа. Меня замутило от запаха горелой плоти, но я не мог оторвать от него взгляда. Должно быть, я стоял и смотрел слишком долго, потому как отец отвесил мне тяжелую затрещину и крикнул: «Руби!» Я взмахнул мечом и на выдохе ударил, как много раз до этого по кабаньей туше. Пясть осталась в руке у державшего его воина. Второй воин тут же ткнул факелом в рану. Но раскрашенный, кажется, уже не заметил этого — продолжал себе кричать. Затем он наконец умолк, и его бросили со скалы в поток. Отец кинул отсеченную мной пятерню вслед убитому. И тут из башни кто-то прыгнул прямо в пропасть, в бурлящую внизу реку... Вскоре после этого осажденные спустили мостки и открыли ворота. Отец вошел в башню. Он казнил всех, кто был там, и воинов, и рабов, но их он убил быстро. И все твердил: «Воздаяние! Воздаяние!»