Беглец отовсюду (СИ)

Слово «думает» он изобразил при помощи суровейшей нахмуренности и указательных пальцев, приложенных к вискам. Слово «смеется» — при помощи хриплого карканья и удивительно поглупевшего выражения лица с ненатуральной улыбкой.

Довольно непросто Доктору далось объяснение того, как звучат понятия «плохой» и «хороший».

Сначала он состроил злую физиономию, начал потрясать в воздухе кулаками, демонически хохотать и рычать. Потом успокоился, ткнул себя пальцем в грудь и заявил:

— Плохой!

Затем принял вид какого-то тихого идиота, сложил руки на животе, вытаращил глаза и растянул рот до ушей:

— Хороший!

Пол непонимающе помотал головой.

Тогда Хтоний покопался в книгах, которые в изобилии громоздились по углам, и извлек два тома. Один из них был новеньким и ярким — с нарисованной на обложке ярко-красной розой. Второй был потертым и, кроме изящных буквиц, ничем не украшен.

Доктор открыл на середине книгу с розой, брезгливо взглянул на ее содержимое и изобразил декламацию:

— Тари-тари-татарам!

Тари-тари-татарам,

Тари-тари-татарам -

Та-тарам, та-ра-рам!

Затем громко захлопнул книгу и плюнул на пол:

— Тьфу! Плохой!

Взяв вторую книгу, Хтоний бережно полистал ее страницы, показал Полу разворот, воткнув в красновато-коричневые строчки указательный палец, и изобразил что-то вроде удовольствия от еды:

— М-м-м! Хороший!

Пола, который было решил, что Доктор показывает ему пару «злой-добрый», был сбит с толку и снова покачал головой.

Шимма, сидевшая за шитьем и наблюдавшая эту сцену, вдруг рассмеялась, вскочила и убежала наверх. Вернувшись, она подошла к мальчику и показала ему два яблока. Одно было безнадежно гнилым, а другое так и лучилось внутренним светом.

— Яблоко. И яблоко… Это плохое яблоко, — Шимма подняла повыше то, что гнилое, — А это хорошее яблоко, — показала она второе.

Затем девочка выложила на стол перед Полом обыкновенный гвоздь:

— Гвоздь!

Рядом с первым — новеньким и чистым, она пристроила другой — кривой и ржавый:

— Хороший гвоздь! Плохой гвоздь!

Пол сопоставил то, что показывал Доктор, и то, что принесла Шимма, и до него наконец-то дошло:

— Я понял, — он пошарил глазами по комнате, увидел недалеко от двери одинокий изношенный сапог и показал на него:

— Плохой!

Затем поднял свою ногу, обутую в подаренный отцом ковбойский сапожок, и ткнул в него пальцем:

— Хороший!

Старик улыбнулся, потрепал Шимму по голубым волосам и довольно заявил:

— Молодец — сообразила.

После занятий с Доктором Пол ел одну и ту же простую еду. Как правило, на обед всегда было мясо в том или ином виде, лепешки, иногда — мясной же — суп, тинман, мед. Однажды Шимма принесла к обеду глиняный широкогорлый сосуд, который был тщательно закупорен и защищен от проникновения воздуха какой-то замазкой.

Когда его торжественно вскрыли, оказалось, что внутри — вкуснейшее варенье из незнакомых Полу красных ягод.

Пока он пробовал первую ложку, Шимма нетерпеливо смотрела на него с вопросом в глазах, а когда Пол энергично закивал головой и сказал «Вкусно! Очень вкусно!» — буквально просияла. «Наверное, сама варила», — подумал Пол и, как мог, яснее изобразил свой гастрономический восторг. Варенье, кстати, на самом деле было исключительное.

С Шиммой было интересно и даже весело, хотя лет ей, на взгляд Пола, было всего тринадцать-четырнадцать. Она с удовольствием учила его языку, не прерываясь ни на минуту — называла вслух все предметы вокруг и свои действия с ними, притаскивала разные книги с картинками и, они вместе подолгу просиживали на ними.

Она учила Пола здороваться и прощаться, объясняла как обозначаются понятия «право» и «лево». Иногда вцеплялась в какие-то необязательные слова. Например, полчаса объясняла слово «пиявка» — рисовала ее углем на своей ноге, выпучивала глаза, издавала сосущие звуки. А когда Пол растерянно объяснял, что не понимает — хохотала до слез, и начинала сначала.

В один из дней Шимма его совершенно поразила. Показав в книге на изображение закованного в броню мечника, она сбегала в библиотеку, где, будучи в гостях у Доктора, хранила свое оружие. Вернувшись с мечом в руках, девочка пристроила на спине ножны, вложила в него клинок, встала на пятачке пола, свободным от книг, заплесневелых сосудов и пучков трав, и пригласила Пола смотреть.

Сосредоточившись и глядя в пространство перед собой, Шимма вдруг молниеносно выхватила меч, совершила им рубящее движение сверху вниз — прямо из-за спины, одновременно отступив на шаг назад, и закончила атаку блоком. Затем волчком обернулась вокруг себя, пригибая голову, и, развернувшись лицом к воображаемому противнику, «нанесла» ему страшный, по мнению Пола, удар — как-то слева и снизу. Тут же отпрыгнула назад и ловко вложила меч обратно в ножны.

Пол просто оторопел. Ожидать от этой веселой и легкой в общении девчушки таких отточенных боевых движений он никак не мог. Выговорить ему удалось только одно слово:

— Еще!

Шимма с готовностью заплясала с мечом по комнате — прямо-таки вдохновенно. Правда, кончилось это тем, что она в запале разрубила деревянную кружку из-под тинмана, стоявшую на столе. После чего сникла и детским голосом простонала:

— О-о-ой…

Однако расколотую сверху вниз кружку они затем благополучно спрятали на чердаке, а рассеянный хозяин Башни ничего не заметил.

Лишь однажды у Пола с Шиммой случился неприятный инцидент. День на пятый, уже чуть-чуть научившись объясняться ломаными предложениями, он прикоснулся к волосам девочки и спросил:

— Зачем твой волосы голубой? Такой краска?

К изумлению Пола Шимма вспыхнула, сбросила к колен книгу прямо на пол, чего никогда себе раньше не позволяла, крикнула «Дурак!» и выскочила из Башни. Больше в этот день она не появилась, даже за тем, чтобы забрать свой меч, без которого на улицу обычно предпочитала не выходить. А назавтра пришла и продолжила свои веселые уроки, словно ничего и не произошло.

Озадаченный Пол решил не напоминать девочке о неловком моменте, но при случае спросить Доктора о том, что он сделал не так.

Если дни были полны жизни и интереса, хоть мальчику и объяснили знаками с самого начала, что выходить ему из Башни нельзя, то вечера стали настоящим мучением. Пола поселили на втором этаже — в библиотеке, куда он должен был убегать всякий раз, когда к Доктору кто-то приходил.

Старик устроив ему ложе под узким окном, бывшим когда-то бойницей, указал на книжные полки и сурово потребовал:

— Если смотреть — мыть руки! — и для верности показал ладонями соответствующие движения, став на секунду похожим на престарелого енота-полоскуна.

В библиотеке Пол, за исключением ужина, и коротал самое тяжелое время. Хоть огромная комната и была полна книг, читать он не мог — слишком слабо еще понимал язык. Ему оставалось только думать. И мысли его, как правило, быстро становились тоскливыми.

Он снова и снова представлял, как в одночасье постарели родители. Как в соцсетях распространяет его фотографию и приметы городское отделение поискового отряда «Лиза Алерт». Какой безнадежный кокон отчаяния свился вокруг их квартиры. Как участливо и с опаской разговаривают с мамой соседи. Как папе приходится обивать пороги полицейских начальников и слышать их неопределенные ответы на его вопросы.

Часами Пол корил себя за тупость в изучении языка, за то, что не может внятно спросить Доктора о месте, где он очутился и, конечно, о том, как можно было бы… вернуться? Перенестись обратно? Проснуться?

Каждый вечер он одинаково лежал на своей импровизированной постели, глядя на выщербленный временем окоем бойницы, и мучился час за часом, пока незаметно не засыпал. А наутро оказывалось, что веки его склеились от высохших слез.

Так прошла одна неделя и началась вторая, не обещавшая никаких улучшений в положении Пола. Однако вскоре ему стало некогда тосковать.

10. «Одобрено королем!»

Этим утром Хтоний собирался заняться с Полом счетом, но урок не состоялся. От Викула прибежал мальчишка и передал, что кузнец прямо сейчас ждет уважаемого Доктора в траттории господина Бонка и просит прийти немедля. Старик препоручил своего подопечного Шимме и, не раздумывая, поспешил на Большую Коряжью улицу.

Викул сидел с озабоченным видом в дальнем углу зала. На некрашеном столе перед ним возвышались две пустых кружки и одна полная. Вокруг нее кузнец выложил кольцо из жареных орехов.

Посередине закопченного зала расположилась компания из трех сплавщиков. Один из них сонно прихлебывал эль. А двое других, видимо, спорили — от их стола по сторонам разносился напряженный гул, в котором время от времени появлялась визгливая нота. В эти моменты Викул сильнее хмурил и без того изломанные брови, с какой-то тягостью поводил плечом и снова принимался поправлять и подравнивать ореховый круг.

Увидев вошедшего в тратторию друга, Викул с некоторым облегчением откинулся на спинку скамьи. Едва Хтоний и кузнец успели обменяться краткими приветствиями к столику неслышно подскочил Бонк, с поклоном поставил перед Доктором кружку с элем и непременную мисочку с орешками, а сам деликатно удалился.

— Что случилось? — осторожно спросил у Викула старик.

Кузнец неопределенно помотал большой головой из стороны в сторону и, словно с трудом подбирая слова, начал рассказывать:

— С Аниткой опять плохо. Помнишь тот, случай, когда паводком снесло пристань и куча сплавщиков потонула? Ну когда маленькая она еще была и за три дня до волны прибежала к реке и стала плакать, кричать и тащить мужиков оттуда за руки?

Я тогда, демон меня задави, подумал, что она дурочкой уродилась! Если бы не ты, так бы и сейчас думал…

Хтоний не торопил кузнеца и ждал, что тот продолжит сам.

— Ну вот опять, значит, она… того… В общем, она совсем не спит которую ночь. И твердит, как заведенная «Папа, надо уходить из города — будет беда. Папа, миленький, надо уходить!» Прямо «миленький» говорит и плачет…

Викул беспомощно поднял глаза на друга. Доктор пожевал губами, от чего его борода заходила вверх-вниз, невидящим взором уставился на свою кружку и принялся тихо объяснять:

— Я тебе как-то говорил, что к ясновидению надо относиться хоть и с осторожностью, но серьезно. В случае с Анит особенно, потому что у нее не просто дар видеть… вроде как живые картины, что свойственно большинству ясновидящих. Она, как бы это тебе сказать? Она считает в уме… ну, перебирает возможности. Видит много вариантов… картин сразу. И вот то, что наиболее вероятно, становится для нее все более живым и как бы уже произошедшим. И она переживает это по-настоящему, как будто оно уже происходит. Вернее не так. Анит как будто это уже помнит, как нечто с ней бывшее, хотя события еще в будущем… Ох, дьявол! Так я тебя запутаю совсем!

— Нет, почему? Я понял… Только вот она же не говорит ничего, что… «помнит». Не хочет. Я и так, и сяк, а она — «Тебе не надо знать, просто сделай, как я прошу, и ничего не придется знать».

Доктор задумчиво отхлебнул из кружки и покивал:

— Это даже умно с ее стороны. Если пойти по другой возможности, то та, от которой бежишь, будто бы «тает» и перестает быть живой. И знать о ней становится не нужно, потому что этих событий больше нет. То есть, никогда не было. То есть… Ну да, для нее это примерно так.

— Эх-х-х! — Викул расстроенно кивнул, подвинул с себе кружку и сделал богатырский глоток. — Всё равно я собирался через две недели на болота. Нашел вроде рудное место по осени. Сейчас все оттаяло — можно поковыряться…

Ну и пойдем пораньше, а чего? Отменяю на то, на сё сегодня все железо, что накопилось. Провизии соберу, да и выйдем. Так, что ли?

— Да, выходите на всякий случай. Я вас денька через три навещу.

Викул еще раз глотнул эля и, окинув взглядом зал траттории глухо сообщил:

— Только одно мне не нравится. Что я вроде как прячусь, не знамо от чего. Не привык, знаешь ли. Не по нутру мне…

— Легки на помине! — завопил тут на весь зал уже хорошо набравшийся рыжий сплавщик с остроносым лицом, — Вот и спросим щас!

Доктор и кузнец обернулись на голос и увидели, что в тратторию вошли трое высоких людей в плащах с капюшонами и прямо направились с столу сплавщиков. Один из вошедших сделал успокаивающий жест в сторону господина Бонка, и тот, подавшийся было вперед, остался стоять за прилавком.

Приказные, а это были явно они, подошли к рыжему парню и стали ему что-то негромко втолковывать. Тот наклонив голову на бок и саркастически скривив покрасневшую физиономию некоторое время слушал, а затем хлопнул ладонью по столу и визгливо закричал:

— Знать не знаю никаких барышей! И десятины вашей знать не желаю! Мы лес в Акраим гоняем? Гоняем! Королевский двор берет и нас не обижает. Оно ясно?

Один из высоких наклонился к крикуну и что-то негромко пояснил. Тот опять вскинулся:

— И чо пасека? Чо пасека? Это жены, а не моя! Вот с нее и спрашивайте!.. Ах, муж отвечает за все хозяйство? Я вот те щас поотвечаю…

Хтоний и Викул с беспокойством покосились на спорящих и увидели, как буквально секунды за три сонный сплавщик свалился с лавки навзничь, двое высоких скрутили руки визгливому хозяину пасеки и повели его к выходу, а третий приказной предостерегающе придавил к месту оставшегося сидеть мужичка, сильно нажав тому рукой на плечо.

Доктор взглянул на хозяина траттории, и тот, сделав большие глаза, значительно указал ими на спины приказных, выводящих скандалиста. Когда те вышли, третий высокий гость отпустил плечо побледневшего сплавщика, снова успокаивающе махнул господину Бонку и удалился.

Некоторое время в зале царило молчание.

— Крутенько берут… — заметил кузнец, — Ох, крутенько…

Он помолчал, помял бороду и доверительно сообщил Доктору:

— А знаешь, они и ко мне приходили. И речь, в общем, была о том, что за прошлый год я обязан представить в Приказный дом восемнадцать барышей десятины… «что следует из расчета средней выработки кузнецов-одиночек…» что-то там тра-ля-ля по королевству в год… Одобрено королем, короче.

— А ты чего?

— А я сначала прикинулся дурачком. Как же, мол, так? Закон обратной силы не имеет, то-сё… Я, мол, уже изделиями натурально отправил ко двору… А они с нажимом так: «Одобрено королем».

— И дальше что? — забеспокоился доктор.

— Выгнал я их. Прут неостывший взял — им и выгнал.

Доктор прикрыл глаза, устало потер их пальцами и глухо сказал:

— Так. Никакой мены оставшихся изделий. Немедля бери самое необходимое и уходите с Анит на болота. Очень быстро. Чтоб через два часа духу вашего в Тёсе не было! Я вас навещу завтра. Ты меня хорошо понял?

Викул, уже подобравшийся и поправивший тяжелый кожаный жилет, молча кивнул и встал. Преувеличенно беспечно пробасил «Хозяину — спаси Ворон за угощеньице!», а затем вышел из траттории.

Доктор Хтоний также поднялся, вежливо кивнул господину Бонку, показав лицом, что из разыгравшейся в зале сцены сделал надлежащие выводы, и удалился, лихорадочно соображая, что ему-то следует теперь предпринять.

11. Весточка

Когда старик вошел в свою Башню, на лице его отражалась спокойная решимость. Он застал детей смеющимися, причем Шимма заливалась во весь голос и хлопала ладонью по коленке. Доктор не стал вникать в причины веселья и нарочито отчетливо кашлянул. Смех прекратился мгновенно, и оба подопечных Доктора выжидающе на него уставились.

Хтоний стал коротко и быстро распоряжаться: