Пожиратели облаков

– А вот и наш афорист, – неизменно возглашал его сверстник Эрик, когда Лео заходил в комнату отдыха. Из персонала подготовишки Эрик был единственным, помимо Лео, носителем члена в штанах. Что такое «афорист», ему, похоже, было невдомек. Вряд ли он читал и те самые листы, потому как фразы Лео в них были чем угодно, только не афоризмами. И слыша от Эрика очередное напоминание, что в этом мире господствуют дураки и олухи, Лео начинал беззвучно твердить мантру из нескольких правдивых, хотя и банальных идиом, усвоенных им на одном из собраний общества анонимных алкоголиков (он несколько раз туда заглядывал после той совершенной в забытьи поездки до дома): «Не торопись с осуждением. Я отвечаю за свои поступки. Принципы прежде личностей».

Но почему ни одному из его коллег не приходило в голову, что об этих детях пишется и сообщается недостаточно? Что дети – даже эти, из финансово благополучных семей – в сущности, без гроша в кармане и неграмотны, и если об их времяпрепровождении приходится держать какой-то отчет, то кто-то же должен делать это за них? Те свои цидульки он и сам всерьез не воспринимал: вокруг разом клубилось столько, что просто не зафиксировать. Дети для него были эдакой стаей поднадзорных, фактически в загоне. Он же был нанятым по контракту пастухом, и власть его над ними исходила из большей физической силы; из того, что он мог быстро оттащить, а если надо, то поставить в угол, а если не помогает и это, то и отшлепать ребенка, машущего палкой как палицей, а скакалкой как удавкой. Детям редко когда представлялся даже шанс – во всяком случае настоящий – побыть самими собой, и потому Лео как мог предоставлял им такую возможность, чтобы видеть, как они выражают свои чувства, предпочтения и позывы. В эти минуты, или когда он опускался между ними на колени, молча наблюдая за очередной их ссорой или примирением, Лео чувствовал и сознавал их маленькое сообщество. Хотя в целом понимания о мотивах происходящего у него было не больше, чем у какого-нибудь взъерошенного репортера на площади Тахрир[16]. При этом ему не хотелось выдавать себя перед ними за некоего арбитра, мудреца для несмышленышей.

В работы не своего профиля Лео старался не скатываться. На его добросовестность в исполнении порученного коллеги могли вполне положиться; лямку своих обязанностей в подготовишке он тянул вполне себе исправно, в чем-то даже преуспевал. В круг его забот входил догляд за поведением от легкой до средней степени, ну и, понятно, физическое вмешательство при улаживании споров. Удавалось это Лео хорошо, и все его в «Новом дне» любили и жаловали.

Пока не появилась Шэрон. Она тут же начала до него довязываться насчет задержек. Временами его подмывало спросить: «Ты что, не видишь, что, кроме тебя, до этого здесь никому нет дела? Ну, опаздываю я на пятнадцать минут. Зато ты вон весишь пятнадцать лишних кило. Может, на этом и сойдемся?» Вслух он, впрочем, этого не произносил. К своей работе Лео относился с симпатией и опасался, что Шэрон его таким образом подсиживает, чтобы турнуть. Нет, ну в самом деле: то, что он опаздывает, всем до лампочки. Зато уходит всегда почти последний. И дверей на нем девять, которые надо проверить и запереть, и журнала три, которые подписать перед сдачей, и только тогда уже можно уйти: сидишь ждешь как на привязи. Раз в неделю именно он, Лео, оставался для приемки уборщиков – разномастной артели мексиканцев в форменных куртках. Для таких уборка в подготовишке, должно быть, не тягость, а так, раз сплясать. Он почему-то представлял, что основная работа у них – чистка злачных мест после пожаров и самоубийств.

Два-три раза в месяц Лео гарантированно выпадало засиживаться с гиперактивным мальчиком по имени Малькольм, чья мать затем под визг тормозов приносилась на своем «BMW», отчаянно за все извиняясь с умоляющим выражением лица. Надо сказать, что согласно полису и контракту с «Новым днем» подобный родитель должен был за такую задержку платить – доллар в минуту за ребенка, оставшегося после 18.00. С этой глупой карательной мерой Лео в душе не соглашался, а потому втихую скащивал маме Малькольма сумму долга, занижая срок опоздания до пятнадцати минут. В последнюю свою задержку она вжала Лео в ладонь купюры прямо возле входа, под темным сырым небом. Вышло это так проворно и незаметно, что деньги он случайно взял, как какой-нибудь метрдотель. Последовала неуклюжая попытка сунуть купюры обратно, что в итоге удалось лишь путем плотного сближения. А это, в свою очередь, привнесло новые сложности: сверкнула некая искорка, и оба борющихся внезапно и резко сделали вывод: не полезней и не приятней ли вместо этого вялого топтания взять и активно перепихнуться?

«Какая-то во мне разбалансировка, это факт», – невесело размышлял Лео, подкатывая рядом с собой охромевший велик к дверям «Нового дня». Правая сторона туловища начинала себя чувствовать куском мяса, слишком туго обернутого в целлофан, а руки возились с замком велосипеда так неуклюже, будто пальцев на ладонях было не по пять, а по два. «Ни хрена себе навернулся: не руки, а клешни», – подумал он и смешливо фыркнул, что болью отдалось в ребра.

Так и не управившись с замком, он дошел до угла здания и набрал на домофоне код входа в игровую зону, куда и вкатил велик. Персоналу держать свои велосипеды в игровой не полагалось (еще одно назначенное Шэрон правило).

Первой его заметила Луиза, серьезный пятилетний ребенок на самокате.

– Что это с тобой? – подкатив на бреющей скорости, спросила она.

– Да вот, Луиза, с велика упал, – посетовал Лео.

– А шлем на тебе был?

– Нет. Как-то забыл.

– Нельзя такое забывать, – вдумчиво осудила Луиза и укатила, голосом изображая мотор.

Через минуту к нему пыхтя подбежали Беннет и Майло, неразлучные четырехлетки в кроссовках без единого пятнышка.

– Что это с тобой? – с ходу спросил Беннет.

– Ничего, Беннет, – ответил уклончиво Лео. – Как вы тут нынче?

– Ничего, – сказал Майло. – Ты с велика упал?

Иногда у Лео возникало подозрение, что мелкие чада растут из какой-то одной грибницы – может, действительно так?

– Ага, – откликнулся Лео, – хотя в целом нормально.

– А давай в «Смерть на колесах» сыграем? – предложил Беннет.

– Может, чуток погодя, – вздохнул Лео.

– А когда? – спросил Майло.

– Дайте отдышаться, парни, – попросил Лео, соскальзывая вдоль стенки на землю. Шея ощущалась как стебель растения. Голову он старался удерживать между плеч строго над туловищем. Кожа сейчас до странности напоминала собой мешок, удерживающий в себе нутро. Ощущение не из приятных.

Подошла Алка – маленькая индианка, вся из глаз, ресниц и распущенных шнурков.

– Ты чего тут, Лео? – спросила она. – С тобой все хорошо?

– Хорошо, Алка, все хорошо, – ответил он с попыткой кивка. А с учетом того, что она ребенок и в силу этого не назовет его шизанутым, добавил: – Только мне кажется, меня только что пытались убить.

– Осторожней надо, – посоветовала девчушка.

– В следующий раз, Алка, непременно. И это, кстати, всех нас касается.

Быть может, из-за того, что он был несколько отобщен от своего тела – или наоборот, слишком тесно с ним связан, – он как-то не заметил Шэрон, незаметно подошедшую к забору сзади.

– Лео, нам нужно поговорить, – сказала она.

– А Лео сейчас хотели убить, – сообщила ей Алка.

– Нет, Алка, это он все шутит, – сказала ей Шэрон. – Придумал для забавы. Иди вон, поиграй с Сесилией.

Шэрон была в пурпурном брючном костюме. Пятилетняя Алка не посмела ослушаться и послушно затрусила в указанном направлении.

– Лео, я жду у себя, – властно напомнила Шэрон. И словно услышав в ответ возражение, добавила: – Не сейчас, а сейчас же.

Каждому почтенному человеку известно: в жизни за спиной не мешает иметь какую-нибудь былую историю о своем увольнении. В свою очередь, тот, кто такие истории выдает, должен заранее преодолеть в душе некое смущение перед таким действом, и излагает их в улыбчивом свете того, что, дескать, в будущем все у вас наладится. Лео в разное время и за разные провинности увольняли уже не раз, так что проход по коридору от игровой к кабинету заведующей выдался медлительным, в том числе и из-за того, что ноги в своих реакциях на команды мозга несколько отставали – иными словами, шел он нетвердо.

Остальные воспитатели на него не смотрели. Возможно, потому, что им действительно нужно было заниматься детьми, за которыми на прогулке глаз да глаз, иначе вот так же шваркнутся, тем более что случаи уже бывали. Сэмюэл к подобным детям не относился. Этот маленький стоик-загадка, с блаженным видом складывавший кубики под воинственный рев сверстников, барражирующих в опасной близости (возможно, вскоре эта черта сложится в характерный диагноз), бросил свою акварельную кисточку и по прямой устремился к Лео.

– Тише, тише, Сэмюэл, – остерег на приближении мальчугана Лео. Но тот призыв проигнорировал и, растопырив руки для объятия, напрыгнул со всего маху. Пришлось крепко его ухватить и притиснуть к себе, на что не замедлил сердито отреагировать спинной хребет. Лео бережно опустил ребенка на землю. Шэрон стояла у открытой двери в свой кабинет. Под ее взором Лео прошаркал внутрь.

Кабинет Шэрон был уставлен пуфами в виде лягушек: она считала это по-детски милым и располагающим к доверительной беседе. Лягушки всех размеров – плюшевые, резиновые, матерчатые – сидели и лежали везде. Жестом указав садиться, шефиня тоже села в своем лягушечьем царстве и сложила на столе руки.

– Лео. Думаю, для нас обоих не секрет, зачем мы здесь, – начала она.

Безусловно. Но на выручку ей он не шел.

– Для повышения? – с улыбкой мирной грусти спросил он.

Толстые пальцы шефини нервно барабанили по толстому ежедневнику.

– Последние месяцы, Лео, вы ведете себя все более странно. Боюсь, что детей в этом учреждении я вам больше доверить не могу. А потому думаю просить вас уйти.

– В самом деле? Просить?

– Нет. Требовать. Так понятней? Я требую, чтобы мы расстались. Так что не будем усугублять, ладно? «Новый день» в ваших услугах больше не нуждается.

Лео сделалось душно; небольшая комната стала вдруг как будто меньше, словно ее ужали. Он почувствовал себя ребенком. На глаза навернулись слезы (ч-черт, этого еще не хватало). Он лишался чего-то несказанно дорогого. Мелкого ада уборки после лепки, рисования и аппликаций, веселого буйства «Смерти на колесах», блаженного покоя тихого часа. Детей. Им совершенно не было дела до бардака, в котором протекали для него все эти десять лет. Их радость была беспорочна, лгунишки из них были никудышные, фантазеры самозабвенные, а сердца их были распахнуты настежь. Эти маленькие непоседы и забияки, замарашки и бессребреники пленили его сердце, согревали своей щедростью. Они любили его.

– Кто же будет писать на них листы пребывания? – хотел он спросить, но голос предательски дрогнул, а накаленные волнением слова скапливались и теснились, невысказанные, кое-как перебивая желание разрыдаться.

– Я хочу, чтобы вы покинули это здание сию же минуту, как только выйдете из этого кабинета, – сказала Шэрон. – Вы меня поняли?

Лео попытался собраться. Внимательно прислушался к своему дыханию. Поджал губы, посмотрел на свои руки. И тут произошло нечто странное: гнев в нем, взрастая, начал затмевать и боль, и смятение.

– В таком случае мне от вас нужна выплата по уходу. Не выкинете ж вы меня вот так просто-запросто?

– Если вы внимательно посмотрите на свой контракт, то увидите, что вам полагается оплата за две недели. Соблаговолите взглянуть.

Его контракт? Он уж и позабыл, что чего-то там подписывал.

– Ладно. Тогда я жду этой оплаты сейчас.

Шэрон вылупилась на него бельмами одной из своих лягушек.

– Да-да, сейчас! – воскликнул Лео. – У вас в этом столе найдется девятьсот шестьдесят баксов?

– Нет, конечно. Я накажу Линде выслать вам чек.

«Накажу Линде выслать вам чек». И всё, на этом «Новый день» с ним развяжется. От этого вскипала кровь, а голова становилась пустой и легкой. Сколько сил, сколько заботы он дал этим детишкам – так, как он, никто бы не смог. Даже и сомневаться не приходится. Никогда им не лгал, не юлил, окружал всей заботой, какой только мог. «Накажу Линде выслать вам чек». Сейчас бы броситься, вывернуть, обшарить один за другим все ящики стола Шэрон, а заодно и кошелек. Сгрести все деньги, оставить на ее брючном заду след от своего пинка. Переломать эти жирные пальцы, выпотрошить весь этот стеллаж с бесконечными папками, скомандовать своим четырех-пятилеткам наброситься на нее стаей шакалят – пускай искусают, исцарапают. Ух-х. Кое-что из этого он, кажется, вымолвил вслух.

Наряду с гневом было и еще одно чувство: хмельное, злое удовольствие чувствовать в себе кипение гнева. Он за него цеплялся, упивался им, потому что за его пределами находилось глубокое озеро печали и данность того, что он только что потерял любимую работу, что этих детей ему больше не увидеть, что завтра бездельные часы будут тяготить душу своей нескончаемостью. Другие пойдут на работу, а он будет влачиться через обломки никчемного дня. Кроме того, бюджет был тесней смирительной рубашки, без всякой подушки безопасности. Каждый цент, который можно потратить, был потрачен. Выручая в прошлый раз деньгами, сестры недвусмысленно дали понять, что устали его подстраховывать. Хватит, большой уже.

Он встал настолько порывисто, что стул, на котором он сидел, накренился и упал. Шэрон у себя за столом подскочила. Она что, в самом деле боится? Вот здорово. Пускай. Раздуваясь от гнева, выпотрошенный горем, он распахнул кабинетную дверь.

– Я не хочу, чтобы вы потревожили детей, – кинула вслед шефиня. – Вы меня слышите, Лео? Вам необходимо сейчас же уйти. Насчет раздаточных листков не волнуйтесь, их могу писать и я.

«Что?! Ты будешь их писать? Да ты, лахудра, и для гастронома-то списка толком не составишь». Неведомо как под руку Лео попала тряпичная лягушка. Обернувшись, он ее метнул. В тесном пространстве кабинета та шмякнула Шэрон прямо в глаз и упала на столешницу.

Начальница и подчиненный потрясенно замерли; невозмутимость сохраняла лишь брошенная лягушка, все такая же зеленая, с улыбкой от уха до уха – чего у лягушек отродясь не бывает. По истечении момента Лео, довольный своим первым актом агрессии за всю сознательную жизнь, припустил на выход.

– Ах он, сволочь! – провопила следом Шэрон. – Это же оскорбление действием! Нет, вы видели? Он на меня напал! – Рука ее тянулась к трубке.

Но Лео уже спешил к выходу. По пути он приостановился, прощальным взором окидывая зал занятий. Взрослые здесь пришибленно суетились, малыши же самозабвенно носились и галдели.

– А ну дайте им как следует! – выкрикнул напоследок Лео.

На дальнем конце комнаты солидарно вскинул кулачок маленький Сэмюэл.

Нью-Йорк

– Прошу сюда, мистер Деверо. Прошу.

Лабиринтом длинных, с невысокими потолками коридоров секретарь провел Марка к комнате отдыха и, не входя, открыл перед ним дверь. Марк заглянул внутрь – кожаные диваны; разнообразие сухих завтраков, запотевшие бутылочки соков и вод, выпечка в фольге и чай в пакетиках; глянцевые журналы с броской надписью «Margo!» ворохами разложены по столикам. За одним из таких столиков рассеянно помешивал кофе какой-то элегантный мужчина, вдумчиво изучая перед собой стопку бумаг.

– Послушайте, – не входя в помещение, обернулся Марк к секретарю. – Я считал, что мой представитель уведомила вашего человека, с которым была на связи, что мне для подготовки необходима отдельная комната. Причем с окном, в целях медитации. Вы можете мне это обеспечить?

Секретарь, дважды моргнув, с медленным кивком заглянул к себе в планшет.

– Ну да, конечно, – вздохнул он. Шишечка микрофона на гарнитуре напоминала крупную жирную муху, зависшую возле его рта. – Быть может, вы подождете в этой комнате, пока я все устрою?

– Хорошо. Буду дожидаться именно здесь.

Марк проводил секретаря взглядом, взвешивая вариант выхода в телеэфир прямо вот так, без предварительного разогрева. Впрочем, за исключением этой оплошности, все складывалось примерно так, как он и рассчитывал: за ним прислали черное авто; на заднем сиденье рядом с ним чопорно сидела привлекательная ассистентка (серая юбка, опрятная альпинистская ветровка с капюшоном, затрудняющим обзор северного полушария головы). Всю дорогу эта особа перебирала пальцами клавиши своего «Блэкберри», как монахиня четки. А когда Марк добрался до студии, на полсотни метров перед ним уже расстилался горизонт событий, в диапазоне которого все сознавали его присутствие, а также кто он такой. Похоже, он узнал и того элегантного мужчину в комнате отдыха: популярный кулинар по имени якобы Николас Регби. На прошлое Рождество Марку, не сговариваясь, прислали его книгу трое разных людей. Называлась она «Кормим свое истинное Я», и в ней находились профессиональные фотографии лапши на разных стадиях приготовления с фривольными воодушевляющими комментариями. Можно было войти сейчас в комнату, представиться, и они оба, возможно, сделали бы вид, что относятся друг к другу с почтением, и может, стали бы звездной парой друзей; Марк пригласил бы Николаса отужинать, а тот сварганил бы ему свою знаменитую лапшу – в звездной манере, на кухне с открытой планировкой, которую Марк думал обустроить в своей только что купленной в Бруклине квартире. Впрочем, нет: сейчас знакомству мешал растущий мандраж. Может, удастся организовать это после записи. А пока лучше дождаться в коридоре, когда его отведут в приватное помещение, причитающееся ему по статусу.

Примерно за год по ходу того, как он начал стремительное восхождение по своей специфической звездной лестнице, Марк уяснил для себя, что тех, кто отвечает за его комфорт, прикалывает в нем своеобразность некоторых его желаний: номер кресла в самолетах от одного до десяти (не больше) и чтобы непременно справа от прохода. Трибуна не выше одного метра. В чести были и некоторые причуды. В карманах одежды он держал по десятку ручек и разных записных книжек. Предварительно Марк специально взъерошивал их странички (сгибал картонный переплет, отчего они взлохмачивались), и когда вытаскивал такую книжку, вид у нее был такой, словно он просто-таки фонтанирует идеями. Марджори Блинк, его ушлая советница, поощряла такую линию поведения, особенно в капризах перед появлением на публике. «Не суетись и не сволочись, просто будь тверд, – наставляла она. – А суетиться и сволочиться предоставь мне».

В его стандартный контракт она вписала несколько условий, которые Марк великодушно отверг: лимонные кружочки, а не дольки, гипоаллергенный макияж, зеленый чай только люксовых брендов. Это, объяснила она, твои шаги навстречу: мелкие уступки, которые ты якобы делаешь и тем самым кажешься куда более благоразумным, чем тебе вменяется контрактом.

«Если дело дойдет, говори, что понятия не имел о том, что агентство вписало тебе в контракт лимонные кружочки, – внушала она ему, – а еще говори, что такие требования считаешь нелепыми».

Поначалу все эти махинации несколько его смущали. А потом он увидел, что они действительно неплохо срабатывают. И вскоре перестал считать их за махинации. Тот факт, что Марк милостиво воспринимал у себя в стакане с газировкой как кружочки, так и дольки, было свидетельством того, что он не мелочен. Он знал: в самом деле есть люди, которые придают подобным вещам значение, но он был не из их числа. Однако находиться наедине с собой в комнате с окном – этим он поступаться не собирался. Через несколько минут ему предстояло выступать перед десятимиллионной аудиторией. Если все пройдет гладко, то его имя и карьера расцветут, словно чернила в воде. Есть такие, кто рассчитывает убедиться воочию, что успех его книги способен повториться, а его воззрения умножиться в тиражах. На сегодня агентство Блинк уже принесло ему больше денег, чем мать потратила на его взращивание. Но Марк был не дурак. Со временем неизбежно появится кто-то с более свежими идеями, и шарм его новизны потускнеет. А потому, пока он еще не наскучил читающей журналы публике, необходимо использовать свою шальную удачу, сконвертировав ее во что-то более прибыльное. Марк верил, что можно вынуть из этой безумной колоды идею и благополучно ввести ее в обиход. Сделай он это, и ему больше не нужна будет Марджори Блинк с ее стаей редакторов и прогностов. Отпадет надобность и в трусоватом магнате, владельце «Синеко» Джеймсе Строу, чья приверженность на первых порах к книге (он объявил, что она послужит доктриной менеджмента для его техноимперии, и каждого ее служащего снабдил купленным экземпляром) заставила Марка на сегодня обзавестись агентом, публицистами и бухгалтером, а также (с той поры как он начал получать нацарапанные паучьим почерком письма от какого-то особо рьяного и явно ненормального фаната) консультантом по безопасности.

Грэй Скерт шла к нему, часто постукивая каблучками – «цок-цак, цок-цак»; звук, опережая, раздавался как бы впереди нее.

– Какая-то проблема с комнатой отдыха? – спросила она с якобы участливым выражением на лице.

– Нет, что вы. Никаких проблем. Просто мне перед выходом требуется несколько минут одиночества. Помедитировать, сфокусироваться. Комната с окном, если есть такая возможность.

– Думаю, это мы можем устроить, – натянуто улыбнулась Грэй Скерт.

«Еще б вы не могли», – подумал Марк с чем-то похожим на головокружение от мысли (особенно последнее время), что ему будет – и будет непременно – внимать миллионная аудитория. Что это, игра в нулевой вариант? Какая-то хорошенькая девушка собралась проводить его в приватную комнату при телестудии; значит ли это, что кто-то другой, где-нибудь в другом месте такого обращения лишен? Едва ли. Но ведь и частных самолетов на всех желающих, наверное, тоже не хватает. В некоторых из них он уже успел налетать десятки часов; спал на диване, несясь со скоростью восемьсот километров в час в воздушном туннеле над землей, подернутой синеватой дымкой. Хотя если вдуматься, то и полет эконом-классом для многих представляет недосягаемое в плане финансов преимущество, разве не так? Да что там полет; поездка на машине и та из аналогичной категории. Кто из нас заслуживает того, чем располагаешь ты? Марк ловил себя на некоей лицемерной двойственности, которая окружала его нынешнюю жизнь («Молодой мудрец без притворств», – окрестил его «Тайм», хотя на прошлой неделе этот самый мудрец, будучи изрядно подшофе, охотился на кабана в лесах ранчо Кармел, принадлежащего Строу). Однако он всего лишь просит от жизни то, что ему положено по его статусу. О чем, собственно, и повествуется в его книге «Изнанка, явленная наружу». Кстати сказать, когда он намекнул своей провожатой, что в студии холодновато (сказал просто так, флирта ради), та неожиданно вручила ему кашемировый свитер, которых в стенном шкафу оказалась целая кипа.

– Прошу: свитер «Margo!» от самой Марго, – сказала Грэй. – Она специально поддерживает в студии такую температуру, для чуткости сознания. Это одно из многих новшеств, которые она ввела после того, как прочла вашу книгу.

Это что, подначка? Если нет, то тогда перед ним действительно ценная штучка; впору и взволноваться. Марк еще раз отсканировал ее взглядом на предмет внешне различимых дефектов, которые мог упустить при первичном осмотре. На каком-то отрезке между черным авто и прохладной студией свою экстрим-ветровку эта особа сменила на царственную шаль, приоткрывающую ее несколько больше. Теперь взгляду открывались густые темные волосы, игривая линия плеч. И все-таки может статься, что подначивает. Легким холодком веет от той степенности, с какой она реагирует на его слова и реплики – возможно, из-за того, что он здесь гость, а она третий, а то и второй зам Марго, а значит, фигура в студии более важная, чем он. Если ей просто в обузу эти свалившиеся на нее обязанности, то тогда ничего. Тогда, возможно, удастся обаять ее тем, что ему нарочито побоку ее разыгрывание из себя старшей по званию. Однако ему хотелось истребить саму вероятность того, что она принадлежит к числу людей (должно быть, их немало), считающих, что его книга – голимый вздор.

Знает ли она, что он теперь толком и не помнит, как именно пришел к своим так называемым умнозаключениям? Что он весьма смутно представляет истинный смысл терминов вроде «напередубежденности»? Догадывается ли она, что за месяц, отведенный на верстку, он вместе с восемью редакторами от агентства прошерстил рукопись сотни раз, но так и не разглядел в своем афористичном, обволакивающем сознание опусе ни одной из тех идей, которые сделали его «Мотивацию в несправедливом мире» достойным чтением?

«Мотивация в несправедливом мире» – так называлась небольшая работа, которую Марк написал два года назад. Суть ее он выжал из себя за одну-единственную ночь, сидя на кухне за допотопной пишмашинкой, гудящей, как генератор на корабле. Взбадриваясь оксиконтином[17] в паре с шардоне (когда шардоне закончилось, в ход пошел рислинг), он, не вставая из-за стола, напечатал десять страниц – сбивчивых и хаотичных, но с яркой логической нитью между абзацами, неотрывно влекущей читателя через всю ткань текста.

Или влекла бы, – решил наутро Марк, – если б получилось сгладить несколько наиболее крутых дуг между идеями и найти способ не звучать столь резко в концовке; а еще лучше, вообще убрать призвук резкости, заменив ее отрешенностью тона, что неплохо удавалось ему в первой трети.

В тот же день, после сигареты и прогулки по кварталу, он сел править рукопись за тем же столом (из еды за сутки – чашка крепчайшего кофе и тост с маслом поутру, а под вечер плотный «Гиннес» и снова тост с маслом). К следующему дню у него было уже десять тысяч слов о том, как некий человек – точнее, как он сам, Марк Деверо, – приходит к нужным и правильным для себя решениям. В тексте нашлось место для Канта. А еще для Эли Визеля, Ханны Арендт и Джона Ролза. Поместились также Джеймс Болдуин и Уокер Перси[18]. Заковыка была в том, как оставаться под мухой достаточно, чтобы писать со всей смелостью, но при этом трезвым настолько, чтобы видеть экран и не поддаваться соблазну поохотиться за порнухой. А еще в том, чтобы писать для читателя в лице одного-единственного человека. «За честные деяния не уготовано награды. Награда приходит извне и туда же возвращается; то, что мне дано, никогда не бывает подлинно моим. Даже воздух отпущен мне в долг».

Опорные точки в работе напоминали листья кувшинок на поверхности озера – гигантских цветков, которые он однажды видел на болотах во Флориде. На таких не рассядешься, но, видимо, можно коснуться налегке и переступить на следующую.

В целом вполне себе ординарный, без изысков текст о том, что доскональной уверенности не бывает никогда и ни в чем, а существует лишь бесчисленное множество вариантов, подлежащих контролю, и суть жизни, возможно, состоит в том, чтобы научиться соблюдать нужный баланс – задача, которую ни в коем случае нельзя назвать легкой; остается лишь уповать, что, сохраняя доброту и осмотрительность, пытаясь с ними себя отождествлять, мы в итоге постигаем, что это и есть наша награда как таковая. И надо сказать, что в своем повествовании Марку удавалось извлекать самые нужные ноты. Такого с ним прежде не бывало. Созидая свою рукопись, он чувствовал, как тяготение его «я» ослабевает, а перед мысленным взором открываются ворота истины. Даже скрип ножек стула по линолеуму внушал ему продолжать свое писание. Или благодарить приходилось разжеванный риталин[19] вкупе с лужицами этилового спирта где-то на задворках мозга, в его проулках и извивах? Сосед по комнате уехал на лето; с подругой Марк пару месяцев как расстался. Люди, которых он знал, женились, находили новые вакансии, выбирались из домов, которые можешь себе позволить, работая в прачечной. Было у него несколько друзей по работе – возможно, потому, что это была фирма по биотеху, для которой он готовил пресс-релизы и квартальные отчеты, и состояла она в основном из сверхинтеллигентных индийцев и сверхскупых не-индийцев, из которых весьма немногие горели желанием сразу же после работы приступать к выпивону в местном баре – во всяком случае, с таким же рвением и частотой, как Марк (то есть ежедневно и пока крыша не поедет). В общем, в эти дни он был предоставлен сам себе, так что никто не отслеживал ни его соскальзываний в дурман, ни, получается, сидения за писанием. Не читал, соответственно, и написанного. Тогда-то, справившись с особо заковыристым абзацем (…потому что судьи есть. Всегда где-то есть. В вашем уютном мирке, в биении вашего сердца, в ноже, которым вы размазываете масло по тосту, в руках, которые вы кладете на чьи-нибудь плечи. Судя и одновременно будучи судимыми, мы отрешаемся от себя, как делаем это во сне, и в этой тишине – наше спасение. В лучшем случае мы находим некий х, и этот х = 0), Марк вдруг подумал, а не кропает ли он кромешную галиматью. И отправился слоняться по пыльному июньскому Сомервиллю – мимо католической часовни, чем-то напоминающей воткнутую в землю ванну; мимо старых португалок в газовых платках, хмуро толкающих по тротуарам скрипучие тележки. Остановился покурить, затем взял пластиковую чашечку кофе, который ему возле углового магазинчика набулькал автомат. После этого Марк решил взять про запас две жестянки «Будвайзера» и брикет мороженого. С тем и пристроился возле еще одного автомата за стариком, который, тихо ворча, долго наскребал в своей разбухшей пятерне четвертаки, а затем кое-как взял себе пачку «Кэмела» и пару билетиков мгновенной лотереи. Управившись наконец с покупками, Марк повернул в сторону дома. Здесь он взошел по двум пролетам кривеньких деревянных ступенек и, врубив сидюк (для двух часов дня, признаться, громковато), завалился на продавленную тахту и предался подобию дремы, из которой он периодически выплывал, а затем вновь погружался, словно хлебнувший воздуха ныряльщик.

Нет. Всё было на самом деле. «Это реальность», – промолвил он вслух. Столь же достоверная, как те занятные фокусы, которым его обучал неудачник-иллюзионист отец, прежде чем свалить в Европу и отдать концы в Берлине от запойного пьянства (Марку тогда было двенадцать). Как и в тех фокусах, эффект был реален по своей сути, а потому какое дело, какими методами он достигается?

В школе Марк врал и списывал, подругам бессовестно лгал, укрывался от звонков матери; прикидывался эрудитом, которым ни в коей мере не являлся; прикарманил себе смартфон, случайно найденный в бытовке на работе; искусно мухлевал в картах, кидал мусор без разбора, плевать хотел на Африку и голодающих там детей, забывал дни рождения, спокойно проходил мимо нищих на улице. Был тщеславным, дерганым и эгоистичным, свою слабость к наркоте ставил выше отношений с людьми. Так что как он посмел наложить лапы на всю совокупность нравственных норм? Те привычки и достоинства, которые он лепил в своих строках, словно переливчатых мушек на клейкую ленту, в его собственной жизни присутствовали, мягко говоря, незначительно. Но может, сейчас он открывал в ней новую страницу. Быть может, на него снизошла сила перемен, или же он сам в себе ее обнаружил. И сейчас, опрокинув в себя «Будвайзер» и сожрав мороженое, он снова взялся за размышления.

Проблема (теперь он был уверен) состояла в том, что все люди – вернее, большинство их, а если еще точнее, то он сам, живут в ложном убеждении, что на своеобразном водительском креслице позади их глаз сидит и рулит некое автономное «я». И что все – в частности он, Марк – всю дорогу переоценивают свою собственную важность, действенность, центральность. «Покуда я могу уживаться с сознанием, что «я» – это более-менее счастливое стечение обстоятельств, я никогда не буду свободным». Пусть читатель сам решает, проблемно ли это применительно к нему или к ней. Говори только за себя. Но помни и вот о чем: «Я – это ты, а ты – это я. Если ты предпочитаешь не быть мной, круто. Возьмем людей, что катят свои чемоданы на колесиках – одни быстрей, чем ты, другие медленней – по главному вестибюлю вокзала. Они не просто статисты, они самые что ни на есть главные действующие лица своих собственных историй. Все те олухи в футболках с эмблемой NFL[20], что без умолку квохчут в свои идиотские смартфоны – это тоже ты. И те, что плачутся на «Си-эн-эн» о своих погибших родственниках, – это опять же ты». Нет, это уберем. Вернемся на землю. Что он такое хотел сказать? И кстати, выпить еще что-нибудь осталось?

– Эта подойдет? – спросила Грэй Скерт.

Опять этот тон. Неужто все-таки насмешка? Сложно сказать. Она стояла в открытых дверях небольшой комнаты, указывая внутрь. Жест нарочито размашистый – ладошка выставлена, локоток кверху – как будто хозяйка подает гостю невидимый поднос. До Марка внезапно дошло, что за все утро она ни разу не посмотрела ему в глаза. Он быстро оглядел комнату. Возле одной стены здесь плотно, на манер «лего», стояли белые коробки с папками. У другой часовыми застыли четыре пылесоса. У третьей выстроились бутыли с водой для кулеров. Ну а в четвертой стене было окно – высоковато, но все честь по чести, и к тому же открывалось. В общем, все как надо.

– Преогромное спасибо, – кивнул Марк. – Лучше и не придумаешь. Естественный свет способствует просветлению ума.