Пожиратели облаков

– Кто б сомневался.

– Вы не проследите, чтобы я побыл один… э-э… десять минут?

Грэй Скерт сверилась с часами на своем «Блэкберри».

– Боюсь, только восемь. Вам еще на макияж.

– Ах да.

Судя по всему, впечатления он на нее не произвел. Ну да что ж теперь. Сейчас задача – пыхнуть из этого окошка припрятанным в кармане косячком. Дверь за спиной у Грэй Скерт защелкнулась, и Марк оценивающе оглядел окно. Вот блин – высота под два метра. Ухватив за горлышко одну из бутылей, он подкатил ее к окну. Балансируя на колбе одной ногой, он смотрелся эдаким шалуном-юниором, только вместо мячика в руке у него был «косяк». Окошко, зараза, открывалось вовнутрь, и слишком сильно дернув фрамугу, он потерял равновесие и жестко шлепнулся задом об пол; досталось и запястью.

Ладно, сфокусируемся на хорошем: самокрутка-то вот она, в руке, цела и невредима. Пристроив бутыль, он подкатил к ней еще и вторую, после чего взобрался на них, словно ковбой на родео с двумя конями. Ну вот, так-то сподручней. Звонко щелкнула зажигалка, высунув крохотный синеватый язычок; затрещала «травка», а «косячок» вместе с дымом пыхнул секундным огоньком. Выгнув шею, Марк высунул из окна голову и как следует затянулся раз, другой, третий. Прошла минута, и в голове сладко поплыло, отгоняя беспокойство и сомнение; так пена прибоя, полощась белесым платком, покрывает собою выступы камней и деревянных обломков. Вокруг в теплом ветерке неспешно рокотал жизнью городской центр. Где-то невдалеке тихо урчал кондиционер. Вон там через проспект, за стеклом, люди у телефонных аппаратов делали деньги. Какой-то толстяк нетерпеливо приплясывал перед большущим телеэкраном. Откуда ни возьмись к зданию подлетел голубь и, фыркнув крыльями, скрылся на зернисто-сером фоне крыши.

И тут Марка начало одолевать смутное беспокойство (его как будто принесла своим появлением птица): быть может, он еще не созрел, не готов к этому появлению на ток-шоу. Прежде на телеканалах он уже несколько раз появлялся, но они были все новостные, короткими блоками, к тому же не в прайм-тайме, а с утра, по нескольку минут, и говорили там по большей части ведущие, которые, бликуя улыбками, нахваливали книгу Марка. Что же до семинаров и корпоративных курсов умиротворения, которые он вел, то их можно назвать сущей банальностью. Содержание, само собой, но аудиторию, как известно, больше цепляет непосредственно подача и умение держаться – зрительный контакт, всякие там уловки с жестикуляцией: талант, унаследованный Марком от отца.

Внизу верещал и пиликал полицейский «Додж», отрезая от проспекта какой-то грузовик. Тот неуклюже втянулся в общий поток, к тому же на красный свет, и коповское авто, угрожающе проплыв вблизи, припустило куда-то вперед, словно само удирало от нарушителя. В вышине со стороны Ла-Гардии пророкотал авиалайнер, оставляя за собой розоватый след – капсула с людьми, пущенная, быть может, на другой край света. Ох уж этот мир – сплошной прикол. Нет, всё будет нормально; он не обмишурится. Многие «говорящие головы» порют на экране такую чушь, что он в сравнении с ними просто гуру. К тому же он не шарлатан, а лишь малость подустал от своих приемчиков. Разве это не свидетельство, что он в ладу с собой? А какой шанс на дальнейший рост! И мать будет смотреть; наверняка всю свою богадельню усадила перед экраном. От Марго она без ума. Он как сказал ей, что появится на этом телешоу, так она, кажется, аж обронила трубку (да-да, слышно было, как что-то брякнуло и по полу рассыпался кошачий корм).

– Тебе нужно что-то сказать, – стоя на пьедестале из бутылей, вслух обратился он к самому себе. – Что-то предложить.

Он повернулся к предвечернему солнцу, давая сожмуренным векам впитать его лучи (получились искристые головастики, зависшие в розоватом море). Вслед за этим Марк сделал десять глубоких вдохов и выдохов.

Зазвонил мобильный, и он вздрогнул, чуть не шмякнувшись с бутылей вторично. Он глянул на дисплей, думая скинуть вызов. Но высветившееся имя (от которого он внутренне невольно поморщился) было не из тех, связь с которым обрывают. Скорее наоборот. И Марк, загасив чинарик об угол оконной рамы, плотно задвинул фрамугу и принял звонок:

– Слушаю?

– Марк. Это Джеймс Строу.

– О, мистер Строу! – воскликнул радушно Марк, одновременно закладывая в рот мятные лепешечки, которые обычно посасывал после курения.

– Марджори Блинк говорит, что ты сегодня выступаешь на ток-шоу той женщины?

– Да, сэр. Марго. Я сейчас, кстати, уже там, в кулуарах.

– Марк, я же тебе говорил: не называй меня «сэр». У меня ощущение, что мы с тобой за это время стали гораздо ближе.

Строу говорил это уже не раз, но так и не обозначил, какого уровня фамильярности достигли их отношения.

– Да-да, в самом деле… мистер Строу. Именно так.

Вместо ответа последовала леденящая пауза. О том, чего он хочет, Строу обычно давал знать без промедления. Спустя еще пару секунд Марк решился сам его об этом спросить:

– Э-э… Мистер Строу? У вас, наверное, был какой-то вопрос?

– Успокойся, парнище, – жизнерадостно призвал магнат. – Я звоню лишь затем, чтобы пожелать тебе удачи. Для тебя это большой день, я знаю. И я хочу помочь тебе обрести ту самую кристальную ясность мысли, которую столько раз помогал получить мне ты. Даже я иной раз чувствую себя на взводе перед советом директоров или с моими делишками в конгрессе, что я завел с прошлого года. Так вот это ты меня научил, как со всем этим успешно справляться.

– Спасибо, большое спасибо.

– Мне тут докладывали, что эта Марго дама еще та, – продолжал Строу. – То она говорит «мне импонирует ваша искренность» или «да, это так интересно», а потом вдруг – бац! – и она тебя на чем-то подловила. Занозистая женщина.

Марк об этом как-то даже не задумывался.

– Так вот я хочу, чтобы ты знал: я уверен, что ты блеснешь на этом чертовом телешоу. И чтобы внести определенность, я предельно четко дал понять организации Марго, что все мы в «Синеко», и я лично, глубоко верим в тебя и твою работу.

– О, вы так добры, мистер Строу. Это для меня… э-э… значит очень многое.

В дверь снаружи постучали:

– Мистер Деверо. Готовность две минуты.

– Всё, меня зовут. Пора идти.

– Конечно, конечно. Слушай, Марк?

– Да?

– Пожалуй, мне нет необходимости разъяснять, что сегодня у нас открывается великолепная возможность объединиться в один тандем, о котором мы с тобой разговаривали. И ты, кстати, дал согласие.

Ум у Марка метался. Он даже не сразу нашелся с ответом.

– А, ну да, разумеется. С волнением это предвкушаю.

(Вот черт. На что я такое соглашался?)

– Прекрасно, просто прекрасно. Ну что, дружище: гляди им в глаза. В самые глаза!

Это было одно из изречений философии Марка: «Каким бы ни было ваше желание, глядите ему прямо в глаза».

В окружении световых табло и всевозможной аппаратуры Марка препроводили из гримерной на небольшой пятачок перед выходом под камеры и софиты. Слышно было, как Марго объявляет имя своего гостя. Марк мельком представил, какую, должно быть, радость и гордость испытывает его мать, слыша сейчас по телевизору имя своего сына. На главном табло высветилась команда «в кадр», и Марк вышел в безупречную сценическую имитацию гостиной, под одностороннее око десяти миллионов зрителей. Телеведущей он деликатно пожал руку, помахал рукой в объективы камер и с подчеркнутой старательностью изобразил, что усаживается поудобнее. Началось с самого легкого: он скромно кивал в такт словам Марго о внезапном оглушительном успехе его книги.

По тому, в какой манере она вела свой рассказ, можно было подумать, что он нашел лекарство от какой-нибудь ужасной болезни или придумал средство доставки воды в Африку. Марго поведала аудитории, что он изменил миллионы жизней. А затем с таким видом, будто до нее это дошло только сейчас, заявила, что была чуть ли не первым промоутером «Изнанки, явленной наружу».

– Не уверен, что это как-то связано с ее успехом, – улыбчиво перебил ведущую Марк, попутно прихлебывая элитный зеленый чай из кружки, заранее приготовленной для него на «звездном» приставном столике. Марго эта реплика застала будто бы врасплох. Как, она в самом деле слышит такое от своего гостя? И кому это хватает наглости ей дерзить?

Тут Марк ей возьми и подмигни. Подмигивание у него выходило мастерски. Здесь главное совершенно не задействовать мимические мышцы: ни лоб, ни брови, ни губы. Все должно быть четко рассчитано: мигнешь слишком медленно, и это будет выглядеть глупо; чересчур быстро, и это будет смотреться как нервный тик. (Марк был также отменным свистуном: мог запросто останавливать свистом такси хоть через улицу). Камера № 2 ухватила подмигивание Марка во всей его красе, а камера № 1 зафиксировала на лице Марго что-то вроде нервозного румянца.

– Я полагаю, вы шутите, – сказала она.

– О да, Марго, – нагловато согласился он. – Разумеется, я шучу. Вы, можно сказать, создали меня как писателя.

– Вот как? А мне кажется, Марк, вы создали себя сами. Разве нет?

– Создал, создаю и буду создавать. Но кто бы нам поверил, сделай мы вид, что все это происходит исключительно благодаря мне? – Он опустил кружку и мягким жестом обвел софиты и камеры.

– Однако именно вы сказали в своей книге: «Я визуализировал будущее, был верен себе и стремился».

Сделав паузу, она поглядела на Марка чуточку усмешливо. А он приподнял руки ладонями кверху и, потупив взор, возвел брови: жест человека, искренне сомневающегося в искренности только что прозвучавшего.

Марго взяла обеими руками его скромный пэйпербек.

– Вот оно, ваше творение, – сказала она, глядя на аннотацию. – А то, чего вы хотели, струилось из вас, по вашим же словам, «как вода с горного склона, как информация из поисковой системы». Думаю, что многие, многие люди сочли эти слова вдохновляющими. А сами вы так не считаете?

– Очевидно, да.

Марк чуть подался вперед, уперся локтями в колени и свел пальцы домиком. Сделал вдох, чтобы заговорить, и вдруг задержал дыхание, отчего возникла пауза для телеформата неимоверно долгая, прямо-таки недельной длины.

– Я благодарен всем этим людям уже просто за то, что они прислушались ко мне. Ведь это такая честь быть услышанным. Вам это известно, Марго. – Еще одна пауза, и что-то вроде легкой тени набежало на его лицо. – А сейчас мне следовало бы посмотреть всем в глаза и сказать, что мой успех, успех этой книги, вряд ли собственно мой. Ведь я все время полон сомнений, неизбывных, и чувствую себя неуютно, когда меня выдают за человека, у которого на все есть ответы.

– Вот как? Марк Деверо все время полон сомнений?

– Да еще каких. – Марк как бы встряхнулся, выходя из задумчивости.

– И о чем же?

– О, они разные, эти сомнения. Ну скажем, об общей форме кривой, о справедливости судей, о принципах того, как мы можем сделать себя лучше.

– Но вы-то лично себя уже улучшили. Во всяком случае, говорите так в своей книге. Вы пишете, что были, э-э… – Марго взялась листать страницы.

– Страдающим, всех в чем-то винящим нытиком-нулем, – пришел ей на выручку Марк.

– Да-да. Очень, надо сказать, резко, беспощадно резко. А потом вы открыли источник ваших «умнозаключений», – подсказала в свою очередь она. – Взялись работать над собой и стали лучше.

– Именно стал лучше. Но я ли работал над этим? Кто может это утверждать? И вообще, открывал ли я что-либо? Конечно, у меня было, так сказать, право голоса. И мой голос срезонировал. И опять же, Марго, я так признателен всем и каждому, кто прочел или внял хоть единому моему слову… Нужно всего лишь уяснить…

– Впечатление такое, что вы отступаетесь от слов, сказанных в вашей же книге: в частности, насчет того, что сила изменить себя зиждется во всех нас.

Марго, приподняв подбородок, взглянула с внезапной пристальностью.

Марк снова сделал один из своих вдохов-пауз, после чего подался к телеведущей так, что одно бедро у него приподнялось над подушкой кресла, а правая рука коснулась локтем стоящего между ними столика. Затем он четко, с медленной назидательностью постучал по столешнице указательным пальцем – тук, тук, тук.

– Я. Не. Отступаюсь, – мерно произнес он, свои слова соразмеряя с каждым «туком». – Ни от чего.

То был самый неожиданный и странный жест, когда-либо имевший место на телешоу «Margo!» (до этого произошел только инцидент, когда один кулинар подпалил себе рукав, а затем сбил пламя утиной грудкой).

Руку Марк убрал, корпусом уйдя обратно в кресло.

– Послушайте, Марго. Мы все время, постоянно меняемся. Здесь нет и быть не может никакой статики, а уж тем более застоя. И именно в этом состоит самая прекрасная для нас новость. Знаете, в чем ее смысл? В том, что мы всегда можем стать лучше.

– А успешней?

– Ммм… да. И успешней. – Марк слегка растерялся. Но теперь у него в руках была нить. – Когда я писал то, что написал, я делал это отстраненно, словно другой человек. Делал это верой. Вам не памятно ощущение, Марго, когда, просыпаясь по утрам, вы мысленно себя спрашивали: а на верном ли я пути?

Марго непроизвольно кивнула.

– Ну вот, – продолжил Марк, – теперь подтверждение своим догадкам я наблюдаю повсеместно. Вы знаете: все эти деньги, люди, что постоянно интересуются, о чем я думаю, к чему стремлюсь. И вот нынче я с новой силой убеждаюсь, что именно жизнь в сомнении придавала моим мыслям силу. Необходимость делать ставку на каждый прожитый день.

– Знаете что, Марк? – с улыбкой переспросила Марго. – А ведь я помню те свои дни. Как-то раз для того, чтобы оплатить месячную ренту, мне пришлось продать пианино.

– Ваше фортепьяно? Ай-яй-яй, как можно. Расскажите-ка мне об этом инструменте.

– Это было ничейное старое пианино, проведшее до этого сорок лет в церковном подвале. Спереди у него была такая красивая резьба в виде цветов, а дека, увы, настолько покороблена, что не поддавалась настройке. Но я его любила. – Марго улыбнулась с задумчивой нежностью, что делало ее прелестной.

– Я где-то читал, что теперь у вас в доме роялей и фортепиано целая дюжина. Это так?

– О, Марк. Я просто люблю музыку.

– Но наверное, чего бы вы только не отдали за то, чтобы получить назад то ваше первое пианино. Я прав? Так вот, примите как данность: оно к вам теперь уже никогда не вернется. Мы все с невыразимой ностальгией вспоминаем наши тортики со свечками.

– Да, – согласилась она. – Заодно с теми, кто сидел с нами за праздничным столом.

– Безусловно. Ведь мы бесконечно рождаемся заново.

– Какие прекрасные слова.

– Спасибо, – грациозно склонил голову Марк. – Да, мы беспрестанно рождаемся из раза в раз. И я полагаю, так будет всегда. Моя методика, нацеленная на персональный успех, требует, чтобы мы себя визуализировали. В книге использован термин еще более четкий: футуризировали, то есть представляли себя в будущем в таком виде, в каком бы желали. Но закрыть дверь в свое прошлое мы тоже не можем, поскольку должны сохранять целостность. Признаюсь вам, Марго: мне сейчас изрядно не по себе. Объясню: как раз перед тем, как выйти сюда к вам, я медитировал, пытаясь настроиться на футуризацию. Но на это наслаивались еще и мысли о моем отце. Как раз сегодня исполняется десять лет со дня его смерти.

– Ах, какая жалость! – всплеснула руками Марго.

Даты смерти своего отца Марк не знал, но ему в этот момент показалось абсолютно правдоподобным, что юбилей отцовой кончины приходится именно на сегодня. И хотя об отце он не вспоминал уже как минимум месяц, но заслышав сейчас от Марго слова сочувствия, ощутил в них толику искренности и моментально почувствовал у себя в горле растущий комок.

– Так что, видимо, параллельно я прохожу еще и через это переживание. И оно осложняет мои практические действия. Та самая практика, которую я пытаюсь преподать остальным… По-видимому, я и сам не могу похвастаться, что всегда имею к ней доступ.

Комок в горле понемногу рассасывался. Но Марго, чувствуется, ухватилась за его слова. Десяти миллионам зрителей явно хотелось, чтобы он всплакнул.

И с этой целью Марк представил в уме свою собачонку из детско-юношеских лет – двортерьера по кличке Монополька, с которой они целыми днями шарашились по пустырю с грудами битого стекла, который выходил к хилому леску за бензоколонкой. Как-то на ночь глядя Монополька срыгнула жеваниной из травы и куриных косточек прямо своему хозяину на новое покрывало – да не простое, а с героями «Звездных Войн». Марк тогда рассвирепел, выкинул свою питомицу из дома и лег спать без нее. И надо же было случиться, что именно в ту ночь два раскормленных на отбросах енота набросились и вспороли ей мягонькое брюшко, распотрошив его своими вонючими зубьями и серповидными когтями. Не исключено, что Марк то нападение даже слышал: тявканье и скулеж Монопольки бороздили его сны и ненадолго разбудили. Но за своей собачкой он не вышел, поскольку был мал и боялся окружающей ночи: зловещего света фонарей, мятых мусорных баков с потеками гнили, прохладной сыроватой земли и теплого гудронного запаха улиц. Может, ему просто почудилось, что он слышал гибель своей Монопольки; теперь уж картину не восстановить. Про тот случай он никому не рассказывал. Но с той поры так и не простил тем гадам из «Звездных Войн» – особенно Люку Скайуокеру, за чей обгаженный ханжеский облик поплатился жизнью его маленький друг, а сам Марк запятнал себя невольным предательством.

Марк закрыл глаза и, помедлив, качнул головой.

– Даже и не знаю, Марго, к месту ли я сейчас смотрюсь со всеми этими словесами об успехе и душевном спокойствии.

Отбеленными зубами он на манер Клинтона прикусил нижнюю губу, воссоздавая в памяти образ своей Монопольки – как она преданно сидела рядом с ним на кухне, а он из обломков соснового сайдинга, найденных под домом, вытачивал себе полозья салазок. Как она утрами просыпалась рядом с ним и потягивалась, при этом словно потирая себе глаза кончиками светло-желтых лапок. Волна неподдельного горя прошла через грудь, сотрясая жалостью; вновь образовавшийся комок стиснул горло, заставив дрогнуть челюсти и подбородок – дрожь, которую безошибочно ухватила камера. Слезы зажгли глаза, и когда Марк снова заговорил, голос его был густ и прерывист от соленой влаги.

– Извините. Видно, к передаче я подготовился не так, как надо.

Студийная аудитория тихо замлела. По всей Америке женщины наблюдали, как сильный мужчина на экране пускает слезы о чем-то абстрактном.

– О чем вы говорите, Марк, – истово выдохнула Марго. – Вы и так делаете нам честь. Это, видимо, и есть та Беспримесная Честность, которая, по вашим словам, нужна для того, чтобы прийти к осознанию наших умнозаключений.

– Да, судя по всему, это так, – сказал он. – И знаете, Марго, я… мне просто нужно… нет, нам нужно… присовокупить это знание к нашей совместной работе. Эти… это сомнение, этот страх, эта смятенность – ведь все это тоже откровение ума, вывод из умнозаключений. Все это мы складываем воедино, и наш Покров Знания становится настолько же прочнее.

– Покров Знания! О, как мне нравится эта формулировка, Марк! Лично свой покров я пытаюсь все время уплотнять.

– И делать это нужно при всякой возможности. Со всей возможной частотой.

– А что с ним намерены делать вы?

– С чем? – шмыгнув носом, переспросил Марк.