Победителей не судят

«А как же англичане?». Да кто же их эти англичан любит! Если посмотреть на тех, кто заседает в британском правительстве (вроде Терезы Мэй, Бориса Джонсона и Майкла Фэллона), то можно понять, что любить англичан совершенно не за что. Ненавидеть их, впрочем, тоже не стоит – уж больно жалко выглядит сегодняшняя Великобритания. Наследники «Империи, над которой никогда не заходит Солнце», растеряв былую мощь своих предков, не приобрели взамен ни ума, ни такта. Ржавые британские корабли из-за хронического недофинансирования годами не могут выйти в море, а гонору у министров ее величества хоть отбавляй, словно на дворе последняя четверть XIX века и Британская империя сильна как и прежде.

Говорил в основном генерал Роммель. Он рассказывал о нынешней Германии, из путешествия по которой недавно вернулся30, а второй собеседник внимательно его слушал, время от времени вставляя замечания.

– Знаешь, Вольдемар, – задумчиво сказал генерал, – я предполагал, что все будет плохо, но даже не догадывался, что настолько. Я не узнаю немцев. Даже после Версаля не было такой нищеты духа и такого глубокого падения нравов. Находясь дома, немецкие мужчины не могут защитить себя и своих близких от произвола понаехавших в Германию разных там персов, турок, арабов и негров. В Германии немецких женщин насилуют на улицах прямо среди бела дня! А полиция смотрит на это, беспомощно разводя руками. И этим людям, которых в Германии уже несколько миллионов, немецкое правительство выплачивает пособие и обеспечивает их всем необходимым. Даже наши раненые солдаты, которых вы, русские, отправили в ту Германию, получают меньше, чем только что приехавший к нам сириец или суданец. Я встречался со многими из наших бывших солдат, которых вы отправили лечиться в будущее, и большинство из них говорят, что лучше они вернутся обратно и будут жить при коммунизме, чем останутся в этой клоаке, в которую превратилась Германия. Победоносный германский дух сменился унизительной психологией сытой свиньи, которую ничего не волнует, пока ее кормушка доверху наполнена помоями. Я – немец, и мне больно на это смотреть. Когда я был там, мне хотелось встать посреди улицы и закричать: «Немцы, опомнитесь!» В нынешней Германии живет мой сын Манфред, мои внуки и многочисленное потомство моих братьев. И я не хочу, чтобы они продолжали влачить подобное животное существование. Немцы – это все же великая нация, давшая миру множество ученых, полководцев и деятелей мировой культуры. А их превратили в безыдейных сытых потребителей… К своему величайшему стыду, я узнал, что военным министром в немецком правительстве работает баба-гинеколог, две трети танков в Бундесвере не могут сдвинуться с места из-за неисправностей, а почти половина самолетов по той же причине не сможет подняться в воздух. И это при том, что Бундесвер целиком подчинен американским генералам, а самим немцам запрещено даже заикаться о том, что у Германии есть какие-то государственные и национальные интересы. Нынешние немцы терпят то, что терпеть нельзя ни в коем случае!

– Эрвин, – ответил генералу его собеседник, – мне твой крик души понятен. И в газетах об этом пишут, и по телевидению показывают. Только я не оценивал бы все это пессимистично. Не так уж все в Германии плохо, и здравомыслящих людей в ней тоже хватает. При этом ты должен учесть, что, несмотря на отсутствие внешних признаков (вроде вражеских войск на улицах немецких городов), Германия до сих пор является оккупированной страной, а ее членство в НАТО – это фиговый листок, прикрывающий фактическую военную оккупацию. Американские базы на ее территории де-юре считаются как бы союзническими, а де-факто они оккупационные. До определенного момента немцев такое положение вещей в общем-то устраивало. И диктат американского хозяина был не таким навязчивым, и богатеть Германии тоже никто не мешал. А потом машина пошла вразнос. Спускаемые сверху требования становились все более идиотскими, да и собственные германские власти в порыве преданности общезападным идеалам стремились быть святее Папы Римского. Что из этого получилось, ты видел. Наглядный пример того, чего в твоем мире допускать ни в коем случае нельзя.

Роммель скептически хмыкнул и произнес:

– Ну, там-то ничего подобного уже не будет. Ведь вы с господином Сталиным постарались на славу, в политическом смысле не оставив от старой Европы и камня на камне.

– Камня на камне от старой Европы не оставили вы, – парировал слова Роммеля его собеседник, – и нам с коллегой Сталиным оставалось только до основания снести ваш дурацкий Третий Рейх, чтобы на его руинах попытаться построить Европу с человеческим лицом. Идейность – она, конечно, лучше, чем полная безыдейность и животное существование, но ваши идеи были откровенно людоедскими и попахивающими дерьмом. За что вы, немцы, и платите – и в этом, и в том мире.

– Да сколько же можно платить, камрад Вальдемар? – выругался Роммель. – Если так дело пойдет и дальше, то вскоре немцы окончательно перестанут быть немцами и превратятся в заштатную европейскую нацию, вроде датчан или голландцев.

– Никто не поможет немцам, кроме самих немцев, – ответил его собеседник. – Если ты примешь наше с Иосифом Виссарионовичем предложение, то тебе будут и карты в руки. Ну, а на нет и суда нет. Направим вместо тебя в современную нам Германию какого-нибудь Тельмана. Но все-таки мне кажется, что ты, Эрвин, в роли спасителя германской нации смотрелся бы значительно лучше. Особенно на контрасте с покойной Мамочкой Меркель.

– Знаешь, как мне кажется, я не рожден для такой работы… – задумчиво сказал Роммель, – но, допустим, что я соглашусь на твое предложение. И что будет потом?

– А потом, – улыбнулся его собеседник, – ты, Эрвин, если справишься с заданием, будешь пахать как раб на галерах ровно до тех пор, пока нация будет желать видеть тебя своим руководителем. И это совсем не важно, что ты не хочешь этой работы. Тут все правильно. По моему мнению, к власти, особенно к высшей власти, ни в коем случае нельзя допускать тех, кто к ней стремится ради самой власти. Такие люди способны только разрушать то, что им доверено сохранять. Единственное – я должен сказать, что мне очень бы не хотелось воевать с Германией хотя бы еще один раз, неважно в каком мире. Ибо эта война станет для нее последней. Мы все же надеемся, что однажды Германия станет дружественным нам государством. А теперь пойдем – раз ты согласен, то нас ждет много важных дел.

* * *

26 ноября 1941 года (16 июня 2018 года), Японская империя-1941, Курильские острова, о. Итуруп, ВМБ в заливе Хитокаппу (Касатка). Флагманский линкор «Ногато»

Адмирал флота Исороку Ямамото

Адмирал стоял на мостике флагманского линкора и с тяжелым чувством смотрел на медленно уплывающие вдаль припорошенные снегом скалы Итурупа. Настроение у адмирала было похоронным. Серое небо над головой. Серая вода за бортом. Крашеная серой шаровой краской корабельная броня. Адмирал вздохнул. Началось. Объединенный Императорский флот – все, что нажито непосильным трудом: линкоры, авианосцы, крейсера, эсминцы – все они отправлялись на войну. Японская империя пошла по тому пути, который неизбежно приведет ее к окончательной катастрофе. Гайдзины говорят, что благими намерениями выстлана дорога в ад. Для Японской империи сейчас все дороги ведут в ад. Какой бы выбор ни был сделан, он непременно закончится катастрофой. Можно будет пойти на развилке направо, прямо или налево, стоять на месте или вернуться назад – в любом случае через два-три хода Империю ждет столкновение с превосходящими силами врага, затяжная война на истощение и гибель.

Узнав, что операция «Восхождение на гору Ниитака» (план нападения на Перл-Харбор) отменена Императорским советом, адмирал Ямомото обрадовался. План войны с Соединенными Штатами Америки выглядел как самоубийство, настолько были несопоставимы возможности военных экономик противоборствующих сторон. Если для Японского Императорского Флота гибель крупного боевого корабля в военное время является невосполнимой потерей и трагедией, то американский US Navi, раскачав бюджет военного времени, способен строить авианосцы и линкоры в ходе военной кампании, а эсминцы и десантные корабли печь сотнями, словно горячие пирожки.

Если даже нападение на Перл-Харбор и закончилось успехом, и японским летчикам удалось бы потопить весь американский Тихоокеанский флот вместе со всеми его линкорами и авианосцами, то всего через год или полтора появилось бы еще более мощное соединение, с которым Японии справиться уже было бы не по силам. Плохо то, что американский флот постоянно получал бы подкрепления, а японская промышленность в ходе войны не сможет дать своим морякам ничего крупнее эсминца или десантной баржи. Войну с Америкой требовалось выиграть тем корабельным составом, который был в наличии на ее начало. Но это невозможно, а значит, без наличия сильных союзников Японская империя в этой войне была обречена. А союзники отсутствовали. Со всех сторон Империю окружали враги, причем этих врагов она сотворила себе сама.

Но в умиротворенном состоянии духа адмиралу Ямамото удалось пребывать недолго, ровно до того момента, пока до него не довели новый «гениальный» план – флот сражается на юге с англичанами и голландцами, а армия на севере атакует русских на всем протяжении границы с СССР и Монголией. Это даже не повторение инцидента под Номонканом, а вызов могучей силе, которая только что свернула шею Германии, и которая до того момента неудержимо шла от победы к победе. Кроме всего прочего, где-то там, в тумане войны, за горизонтом обыденного бытия, у Советского Союза имелся могущественный союзник, в любой момент готовый вмешаться, если русским понадобится помощь. При этом никто не может сказать, какие силы и средства будут им задействованы в ответном ударе. Но, если судить по тому, что в первые же часы войны с Германией авиация этого союзника за один налет вдребезги разнесла Берлин, Японии мало не покажется. В радиус действия их бомбардировщиков попадает вся территория Метрополии. Результат же бомбардировок может быть ужасен, особенно если целью ударов этих огромных самолетов, которым не может противостоять никакая зенитная артиллерия, станут не только города и железнодорожные станции, но и военно-морские базы.

То есть новый план войны также являлся самоубийством, но только самоубийством быстрым, почти мгновенным. Какие там год или полтора на раскачку – все решится на полях Манчжурии в течение нескольких недель, если не быстрее. Адмирала утешало только то, что в тот момент, когда русские будут превращать армию Империи в мелкий фарш, он со своим флотом будет находиться в южных морях, где ему придется решать совсем другие задачи.

Адмирал Ямамото поежился от порыва холодного сырого ветра. Выйдя из базы в заливе Хитокаппу, первоначально Объединенный флот должен был взять курс на восток, примерно как по предыдущему плану. Но потом, после выхода в воды, свободные от судоходных трасс, последует поворот на девяносто градусов вправо и долгий путь на юг по дуге, являющейся кратчайшим расстоянием между двумя точками на сфере. Целью похода японского военного флота станет богатая нефтью, каучуком, оловом Голландская Ост-Индия31, так необходимая стране Восходящего Солнца для дальнейшего процветания.

* * *

1 декабря 1941 года (21 июня 2018 года). Вечер. Лондон. Бункер премьер-министра Англии

Премьер-министр Уинстон Черчилль

Британскому премьеру сегодня что-то нездоровилось. Сильный озноб и легкая головная боль были вызваны то ли легкой простудой, подхваченной из-за гуляющих повсюду сквозняков, то ли отвратительно складывающейся международной обстановкой. Несмотря на то, что гитлеровская Германия внезапно сгинула – точно так же, как исчезает нечистый при третьем крике петуха – положение Британской империи от этого почти не улучшилось. Место проклятых гуннов по ту сторону Канала32 заняли не менее проклятые русские большевики с идеями социальной справедливости, а также их вовсе непознаваемый союзник из неведомых далей.

Высосав рюмку коньяку, Черчилль закусил его ломтиком лимона и поежился. Несмотря на то, что война с Гитлером окончена, русские войска не торопятся убираться на свою ужасную родину. Вместо этого они по-хозяйски расположились в Европе и устанавливают там свои порядки. Франко, конечно, был еще тот мерзавец, но он был своим, насквозь понятным негодяем, которым можно было пользоваться для реализации вечных британских интересов. Русские снесли режим каудильо одним ударом своих механизированных армий – будто лачугу бедняка, построенную из прогнивших досок. И тут же выяснилось, что накопленная за время гражданской войны ненависть никуда не делась, что сторонники красных живы и пылают благородной яростью, и что большевики, которые уничтожили антидемократический и тоталитарный режим, сами ведут себя вполне цивилизованно. Церквей они не взрывают и испанских крестьян в колхозы силой не сгоняют. Теперь с теми, кто пришел на место Франко, дело иметь совершенно невозможно. Эта Ибаррури по прозвищу «Бешеная» не понимает никаких разумных доводов, и силу к ней тоже применить невозможно, потому что за ее спиной маячит такая мощь, связываться с которой себе дороже.

С другой стороны, Черчилля изрядно напрягала русская механизированная дивизия, дислоцированная на границе Гибралтара. При этом полеты русской авиации с испанских аэродромов давали большевикам возможность контролировать большую часть Западного Средиземноморья, Гибралтарский пролив, Бискайский залив и солидную часть Атлантики. А ведь через эти воды проходит важнейший для Британии морской торговые пути в Индию и Южную Африку с ее золотом и алмазами. Стоит только чикнуть лезвием по этой туго натянутой пуповине, как Британская империя испытает ужасающую боль. А чикать у русских есть чем. Самолеты, которые сразу после нападения Гитлера на Россию вдребезги разнесли Берлин, дислоцированы где-то неподалеку от Британских островов. Теперь они совершают полеты в небе Туманного Альбиона, присматриваясь не только к морским коммуникациям Британии, но и к ее военно-морским базам, боевым кораблям, верфям, заводам, радарам, а также к иным важным объектам Империи, имеющим большое военное или промышленное значение.

И хоть они пока не сбрасывают на британскую землю бомбы, от такого соседства становится крайне неуютно. Дело в том, что эти русские полностью игнорируют Британию и все ее дипломатические и военные потуги, и ведут себя так, будто такой страны нет и никогда не было. Но больше всего это тревожит не самого Черчилля, который толстокож как бегемот, а нервных «министров» так называемого польского правительства в изгнании, которые, наверное, уже раз пятнадцать успели объявить России войну, но не дождались взамен ничего, даже обычных для русских рекомендаций пройти по очень короткому адресу. Такое пренебрежение приводит нервных поляков в бешенство, они бегут к нему, Черчиллю, и топают ножкой, требуя, чтобы он принял меры. И он их принял – то есть приказал охране не пропускать к нему гордых панов ни под каким соусом. Надоели попрошайки!

Да что там поляки – тут сам не знаешь, что с тобой будет завтра. Вроде пока нет никаких признаков того, что русские готовят что-то похожее на германский план «Морской Лев», но британской разведке стало достоверно известно, что боевые машины пехоты, стоящие на вооружении особых бригад, дислоцированных вдоль побережья Канала, поголовно являются плавающими, а их танки способны перемещаться по дну, выставив наверх длинную трубу-шнорхель. И думай тут что хочешь. Вроде бы занятий по такому десантированию не проводится, но сама возможность русского десанта остается. И это при том, что стоит русским добраться до территории островов, как их ничего уже не способно остановить. Дядя Джо явно не забыл того, как весной сорокового года британские и французские бомбардировщики собирались нанести удар по Баку, и только начало германской операции «Гельб»33 остановило это безумное начинание.

Попытка обратиться за помощью к заокеанским кузенам ни к каким значащим для Британии результатам не привела. Да, Рузвельт выказал Черчиллю свое сочувствие и даже согласился вместе с ним выступить единым дипломатическим фронтом, но поездка представителя британского премьера в Кенигсберг, недавно ставший эксклавом другой России, не привела ни к чему хорошему. Там его промурыжили пару недель, удостаивая бесед с мелкими клерками, а потом отправили восвояси, в то время как представитель Рузвельта Гарри Гопкинс явно добился решения поставленной перед ним задачи. Сговор «кузенов» с русскими за его Черчилля спиной был очевиден. У каждой стороны в этом треугольнике были свои интересы, и британские явно проигрывали. Единственный совет, который американский спецпосланник дал своему британскому коллеге, звучал так: «Договаривайтесь с русскими, договаривайтесь, черт возьми, договаривайтесь любой ценой!».

А ведь еще были дела на Дальнем Востоке, где над Британской империей тоже сгущались тучи. Вполне очевидно, что жаждущий крови японский тигр в любой момент может сорваться с привязи, и тогда не поздоровится никому. Под ударом могли оказаться такие колониальные жемчужины Британской империи, как Гонконг, Сингапур, Малайя, Австралия, Новая Зеландия и даже Индия, где уже примерно с год отмечалось усиление националистического движения, возглавляемое неким Чандрой Босом. Этот деятель по очереди пытался сотрудничать с русскими большевиками, германскими нацистами, и наконец остановился на японских самураях, которые выделили ему деньги и оружие для организации вооруженного восстания против Империи.

В то же время в Индию, Малайю или Гонконг сейчас нельзя перебросить ни одного британского солдата и ни одного боевого корабля, так как в любой момент может начаться русское вторжение на Британские острова – так же, как год назад в любой момент могло состояться германское вторжение. Дядя Джо уже доказал, что, когда надо, он умеет терпеливо выжидать в засаде, выгадывая удобный момент для нападения. И как только такой момент представится – напасть стремительно и неотвратимо. В этом вопросе он, Черчилль, не имеет права на ошибку, ведь речь идет не о чем-нибудь, а о жизни и смерти Британской империи. Сила, уничтожившая Третий рейх, может решить, что для гарантии безбедного существования союза двух Россий в придачу к Германской империи34 требуется ликвидировать еще и Британскую.

Он никогда не скажет такого на публике, но самому себе Черчилль вполне мог признаться в том, что те самые знаменитые британские интересы, за исключением коротких периодов наличия общего врага, везде и всюду противоречили российским интересам. Это означает только то, что конфликт между этими двумя сильнейшими государствами неизбежен и вечен, по крайней мере, бы до тех пор, пока они оба существуют на карте планеты Земля.

* * *

24 июня 2018 года (4 декабря 1941 года). Германия-2018, Штутгарт

Генерал танковых войск Йоханнес Эрвин Ойген Роммель

Перед тем как взяться за немыслимо адский труд управления нацией, я решил лично, своими глазами, взглянуть на то, как живет и чем дышит Германия начала XXI века. На военном языке это называется рекогносцировка. По моей просьбе меня переправили не в Берлин, а в Штутгарт, столицу моего родного Вюртемберга. Перед заброской меня переодели в костюм, который полностью соответствовал тамошней моде, но с моей точки зрения являлся абсолютно нелепым – какие-то черные штаны из грубой ткани, рубашка темно-серого цвета с короткими рукавами, и легкая летняя куртка. Обуть меня хотели в какие-то теннисные резиновые полуботинки с тремя полосками, но тут я уперся – и мне выдали вполне приличные кожаные туфли. Кроме того, я получил кошелек, в котором лежало несколько разноцветных бумажек и ассортимент монет, которые, судя по всему, именовались «ойро»35 и «центы». Всего этих «ойро» в кошельке, если не считать мелочи, было около ста пятидесяти.

Переправили меня рано утром в Замковый сад, в котором и я когда-то в юности выгуливал барышень. Длинные аллеи, древние деревья, пара небольшие прудов, где можно было взять напрокат лодочку… А рано утром там пустынно. Так, по крайней мере, было в мое время.

Сейчас же парк выглядел намного менее ухоженным, а на земле я увидел несколько куч грязного тряпья. Из одной из них показалась чья-то красная рожа, и кто-то со швабским акцентом, но на хохдойче, спросил у меня:

– Эй! Ты откуда взялся?

Я проигнорировал сего индивидуума, тем более что даже на расстоянии в десять метров от него ощутимо несло такой вонью, какую я не помню даже с фронта. Другие кучи также зашевелились; у всех были такие же красные испитые физиономии, кроме одного – тот оказался… негром. Да, в наше время в Штутгарте не было ни спящих в парке пьяниц, ни тем более негров.

Ничего не говоря, я повернулся и пошел вперед, к театрам. Большой театр выглядел примерно так же, как и в мое время, а вот вместо Малого было какое-то нелепое, потрясающе безвкусное здание из стекла и бетона. Парк теперь прерывался прямо за театрами, и там виднелись широченная дорога, даже в это время суток забитая машинами; ранее парк доходил до Королевской галереи, чье здание все еще украшало другую сторону улицы, а вот рядом с ней все было незнакомое, немного похожее на творения Вальтера Гропиуса и его товарищей. Нет, мне старый Штутгарт нравился больше…

Это впечатление укрепилось, когда я прошел мимо крыла Нового замка и вышел на Замковую площадь. Да, Старый и Новый замок были там, где и раньше, да и Королевские торговые ряды были на том же месте; но вместо Дворца кронпринца стояли огромный стеклянный куб и пара других, тоже из стекла и бетона. У меня просто захватило дух от созерцания этих странных конструкций… Да, похоже, идеи Баухауса тут все же прошли в массы. Над одним из зданий разместились огромные буквы WITTWER – именно так называлась в мое время сеть книжных магазинов в городе. Так оно и оказалось: в витрине я увидел множество книг, одна из которых привлекла мое внимание – автором числился некто Манфред Роммель, а называлась она «Самые смешные тексты».

– Извините, мой герр, это был ваш родственник? – вдруг спросила меня какая-то старая дама на чистом швабском наречии. Она как-то незаметно приблизилась ко мне, когда я разглядывал обложки. – Очень уж вы на него похожи. Как будто вы его сын.

– В какой-то мере да, – ответил я.

Старушка тепло улыбнулась.

– Замечательный был мэр, скажу я вам. Не то что те, кто пришел после него. А говорить умел – заслушаешься!

«Да, далеко пошел мой сынишка…» – подумал я про себя, после чего спросил у дамы:

– Скажите, а что он сейчас делает?

– Да умер он пять лет назад, – удивленно ответила она. – Неужели вы не слыхали?

– Вы знаете, – пожал я плечами, – я приехал очень издалека…

– Не скажешь по вашему диалекту, – дама окинула меня пристальным взглядом, – вы говорите, как настоящий шваб…

– Просто я вырос в этих краях, но давно здесь не живу, – отговорился я, не зная, что мне и ответить по существу. Правду говорят – язык мой враг мой.

– А где вы живете? – поинтересовалась эта дама, – небось в Берлине? Там, где нами правила эта гадина Меркель, продавшаяся американской сволочи? Та самая, которая запустила к нам два миллиона арабов… Как будто у нас тут турок мало! Хорошо хоть, подохла – как собака, с перепугу от того, что придет Сталин и наведет тут свои порядки…

Я пожал плечами и сделал вид, что не имею ко всему этому никакого отношения. И в Берлине я не живу. Это точно.

Дама вздохнула и с сожалением произнесла:

– Впрочем, я, наверное, уже надоела вам своими сентенциями? Желаю вам всего наилучшего, я, пожалуй, пойду…

Повинуясь некоему импульсу, я вдруг спросил:

– Фрау, не позволите ли вы угостить вас чашечкой кофе? А то мне интересно…

Та посмотрела на меня с удивлением. В ее серых глазах вспыхнули лукавые искорки. Седая прядь выбилась из-под ее коричневого берета, придавая ей одновременно и аристократичности, и простоты.

– Давно я не получала такого предложения от молодого человека. Тем более такого красивого, как вы. Военный?

Молодым я давно уже не был, полтинник вот-вот разменяю, но по сравнению с дамой… Вполне вероятно, что я годился ей в сыновья. Впрочем, я затруднялся определить ее возраст, так как выглядела она совсем не так, как дамы моего времени. Насчет же последнего ее вопроса решил не выпендриваться и коротко ответил:

– Да, военный.

– Мой отец тоже был военным, – вздохнула дама. – Погиб в войну, в самом ее конце, в Праге. В мае сорок пятого, когда война в других местах уже кончилась.

– Соболезную, – склонил я голову.

– Да ладно, – грустно улыбнулась старушка. – Я его ни разу не видела – родилась уже после его смерти. Знаете, пойдемте, наверное, в «Старую Канцелярию» – мое любимое кафе. Если вы, конечно, не против.

В мое время никакого кафе там не было, а в здании располагалось какое-то управление.

Дама оказалась весьма словоохотливой и очень образованной. И за часа два она мне рассказала столько всего о моей многострадальной Германии, что волосы дыбом встали. Когда в конце она заговорила о том, что больше не голосует за христианских демократов («которые уже не очень-то христианские и совсем не демократы, а превратились в личную вотчину ныне покойной муттер Меркель»), а теперь голосует за какую-то «Альтернативу для Германии», к нам подошла смуглая официантка в платке на голове и сказала:

– Фрау Хайдеккер, вы же знаете, такие разговоры здесь не приветствуются.

– Все, фрау Юналь, умолкаю.

Когда та отошла, я тихо спросил:

– Славянка?

– Да какая там славянка? Турчанка. Хотя они теперь почти свои. Слушайте, может, прогуляемся?

Я заплатил за наши кофе и пироги – с нас взяли аж четырнадцать этих самых ойро – и мы пошли по городу. Да, от былой красоты не осталось и следа – то, что понастроили с тех пор, иначе как убожеством не назовешь… У меня возникло ощущение холода и неуютности от всех этих построек. Впрочем, глазел я по сторонам с изрядной долей любопытства.

Через какое-то время мы присели на лавочку, и фрау Хайдеккер, чуть понизив голос, рассказала мне про арабов и про новую «толерантность».

– Даже полицейские боятся иметь с ними дело – а то вдруг обвинят в расизме или в исламофобии… А это – конец карьере.

«Она, возможно, несколько преувеличивает, – подумал я, – но что-то в этом определенно есть… Эх, как все-таки жалко мою Германию…»

Потом я проводил фрау Хайдеккер до трамвая (который теперь ходил под землей, по крайней мере, в центре), и подумал, что все, что хотелось, я уже увидел, а забирать меня будут только вечером. Тут я увидел стрелочку к некоему «Stauffenberg-Gedenkstätte» – «Штауффенберг-мемориалу». Неужто это имеет отношение к моему другу генералу Клаусу Шенк, графу фон Штауфенбергу? Оказалось, что не только к нему, но и его брату Бертольду, которого я знал меньше. И что они попытались убить Гитлера в сорок четвертом году, чтобы спасти Германию. И что генерал Роммель – то есть я – покончил жизнь самоубийством перед неминуемым арестом.

Немолодая женщина в билетной кассе сказала мне, что в Доме Истории на другой стороне большой дороги, которая, как оказалось, называется Конрад-Аденауэр-Штрассе (интересно, не тот ли Аденауэр, который выступал за коалицию христианских демократов и НСДАП еще в тридцать втором году?) есть экспозиция про историю во время и после Третьего Рейха. Виды разбомбленного Штутгарта и других городов сопровождались скупыми сентенциями о том, что бомбили американцы и англичане, причем не только заводы, но и жилые кварталы. А далее я узнал, что те самые англичане и особенно американцы после войны стали нашими лучшими друзьями…

И особенно меня покоробило фото моего сына, выступавшего перед американскими оккупантами…

Поужинав все в той же «Старой Канцелярии», я еще погулял по городу, ожидая пока стемнеет, а затем пошел обратно в Замковый сад. Меня поразило, что если рядом с театрами народ еще присутствовал, то чуть дальше не ходил уже никто. И тут я услышал истошные женские крики…

В кустах, при тусклом свете фонаря, я увидел, как двое каких-то бородатых парней держат двух девушек, а еще двое пристраиваются у последних между ногами. Они обменивались глумливыми замечаниями и похабно смеялись.

От такого зрелища у меня в глазах потемнело – какая мерзость! Я когда-то занимался боксом; ни на секунду не задумываясь, я выскочил и мгновенно отправил в нокдаун сначала одного, потом другого темнокожего молодчика. Двое других бросили своих жертв и побежали; я догнал одного, вырубил и его, и вернулся к бедняжкам. Один из незадачливых насильников попытался встать, я дал с размаху ему ногой по лицу, прикрикнув: «Лежать, свинья!» – и он, бесчувственный, вновь стек на землю.

Одна из девушек посмотрела на меня, пробормотала что-то типа «расист», и убежала, а другая схватила меня под руку и крикнула:

– Давайте скорее отсюда!

Мы побежали к опере – туда, где еще толпился народ.

– Спасибо вам за то, что спасли меня от этих уродов! – сказала мне девушка, продолжая держа меня за руку; я чувствовал, что она еще дрожит от пережитого потрясения. – Но я бы на вашем месте срочно уходила. Ведь моя коллега – «зеленая», а еще и турчанка, и стопроцентно донесет на вас в полицию. Несмотря на то, что вы ее защитили…

– На меня? – удивился я. Честно говоря, мне стало крайне неприятно. В голове моей не укладывалось, как вообще такое возможно – стучать на того, кто спас от жестокого унижения?!

– Да, – подтвердила она, – за исламофобию и расизм. Она, чуть что, строчит жалобы, даже на профессоров. Мы обе студентки в здешнем университете, и моего любимого профессора истории из-за нее отстранили. А он всего лишь усомнился в том, что понаехавшие арабы в большинстве своем беженцы – причем в ответ на прямой вопрос с ее стороны…

Девушка открыто смотрела на меня – хорошенькая, курносая, с каштановыми волосами; в ней чувствовалась искренность и непосредственность, а также некоторая смелость.

– Кстати, меня зовут Вероника, – она протянула мне руку.

– Йохан, – Я с удовольствием пожал ее маленькую теплую ладошку. – Скажите, Вероника, а вы не боитесь говорить с расистом? – усмехнулся я.

– Я – русская немка, родилась в Сибири. – Она улыбнулась, и оттого ее личико стало еще милее. – Мне ничего не страшно. Вот только закончу университет – и уеду обратно в Россию! Там и буду строить свою дальнейшую жизнь. Ведь рано или поздно я хочу выйти замуж за нормального мужчину, нарожать детей… А в школах теперь со второго класса – уроки сексуальности, с упором на разные извращения… – Тут она ойкнула и закрыла рот рукой.

Я улыбнулся ей:

– Не бойтесь, Вероника, не донесу, я же не ваша подруга.

– Да уж… – она окинула меня с ног до головы внимательным взглядом. – Вы вообще какой-то необычный… И вы так ловко раскидали тех мерзавцев… А ведь любой другой на вашем месте не стал бы вмешиваться, а просто попытался бы вызвать полицию… Вы случайно не супергерой? – Она кокетливо хихикнула.

– Нет, Вероника, я просто нормальный мужчина – из тех, которых вы так цените…

Мне было неловко от ее похвалы. Ведь я и вправду не сделал ничего особенного – просто поступил так, как поступил бы на моем месте любой другой… Любой другой из моего времени. Неужели у них и вправду дела обстоят так, что даже за девушек, подвергшихся нападению, никто не заступится, а вместо этого вызовет полицию, еще и гордясь тем, что выполнил свой гражданский долг?! Да это же… это просто немыслимо!

Вероника доверчиво и с интересом смотрела на меня – очевидно, она была не против продолжить наше знакомство. Эх, я бы с удовольствием еще поговорил с ней, но надо было поторапливаться…

Так что, извинившись и наскоро распрощавшись с ней, я ушел туда, где для меня должны были открыть портал. Внутри меня все кипело. Я понял, что мои русские друзья, говоря о Германии XXI века, не преувеличивали, а скорее преуменьшали, и что если я и мои кригскамрады не возьмемся спасать эту Германию, то пройдет совсем немного времени, и она погибнет окончательно. Задохнется под грудой наваленного на нее человеческого мусора…

* * *