Тысяча лет ирландской поэзии

IV

Развоплотясь, я оживу едва ли В телесной форме, кроме, может быть, Подобной той, что в кованом металле Сумел искусный эллин воплотить, Сплетя узоры скани и эмали, — Дабы владыку сонного будить И с древа золотого петь живущим О прошлом, настоящем и грядущем.

ЛЕДА И ЛЕБЕДЬ[123]

Внезапный гром: сверкающие крылья Сбивают деву с ног — прижата грудь К груди пернатой — тщетны все усилья От лона птичьи лапы оттолкнуть. Как бедрам ослабевшим не поддаться Крылатой буре, их настигшей вдруг? Как телу в тростнике не отозваться На сердца бьющегося гулкий стук? В миг содроганья страстного зачаты Пожар на стогнах, башен сокрушенье И смерть Ахилла. Дивным гостем в плен Захвачена, ужель не поняла ты Дарованного в Мощи откровенья, — Когда он соскользнул с твоих колен?

СРЕДИ ШКОЛЬНИКОВ[124]

I

Хожу по школе, слушаю, смотрю. Монахиня дает нам разъясненья; Там учат грамоте по букварю, Там числам и таблице умноженья, Манерам, пенью, кройке и шитью… Затвержено киваю целый день я, Встречая взоры любопытных глаз: Что за дедуля к нам явился в класс?

II

Мне грезится — лебяжья белизна[125] Склоненной шеи в отблесках камина, Рассказ, что мне поведала она О девочке, страдавшей неповинно; Внезапного сочувствия волна Нас в этот вечер слила воедино — Или (слегка подправив мудреца) В желток с белком единого яйца.

III

И, вспоминая той обиды пыл, Скольжу по детским лицам виновато: Неужто лебедь мой когда-то был Таким, как эти глупые утята, — Так морщил нос, хихикал, говорил, Таким же круглощеким был когда-то? И вдруг — должно быть, я схожу с ума — Не эта ль девочка — она сама?

IV

О, как с тех пор она переменилась! Как впали щеки — словно много лун Она пила лишь ветер и кормилась Похлебкою теней! И я был юн; Хоть Леда мне родней не доводилась, Но пыжить перья мог и я… Ворчун, Уймись и улыбайся, дурень жалкий, Будь милым, бодрым чучелом на палке.

V

Какая мать, мечась на простыне В бреду и муках в родовой палате Или кормя младенца в тишине Благоухающей, как мед зачатий, — Приснись он ей в морщинах, в седине, Таким, как стал (как, спящей, не вскричать ей!), Признала бы, что дело стоит мук, Бесчисленных трудов, тревог, разлук?

VI

Платон учил, что наш убогий взор Лишь тени видит с их игрой мгновенной; Не верил Аристотель в этот вздор И розгой потчевал царя вселенной; Премудрый златобедрый Пифагор Бряцал на струнах, чая сокровенный В них строй найти, небесному под стать: Старье на палке — воробьев пугать.

VII

Монахини и матери творят Себе кумиров сходно; но виденья, Что мрамором блестят в дыму лампад, Дарят покой и самоотреченье, — Хоть так же губят. — О незримый Взгляд, Внушающий нам трепет и томленье И все, что в высях звездных мы прочли, — Обман, морочащий детей земли!

VIII

Лишь там цветет и дышит жизни гений, Где дух не мучит тело с юных лет, Где мудрость — не дитя бессонных бдений И красота — не горькой муки бред. О брат Каштан, кипящий в белой пене, Ты — корни, крона или новый цвет? О музыки качанье и безумье — Как различить, где танец, где плясунья?

ВИЗАНТИЯ[126]

Отхлынул пестрый сор и гомон дня, Спит пьяная в казармах солдатня, Вслед за соборным гулким гонгом[127] стих И шум гуляк ночных; Горит луна, поднявшись выше стен, Над всей тщетой И яростью людской, Над жаркой слизью человечьих вен. Плывет передо мною чья-то тень, Скорей подобье, чем простая тень, Ведь может и мертвец распутать свой Свивальник гробовой; Ведь может и сухой, сгоревший рот Прошелестеть в ответ, Пройдя сквозь тьму и свет, — Так в смерти жизнь и в жизни смерть живет. И птица, золотое существо, Скорее волшебство, чем существо, Обычным птицам и цветам упрек, Горласта, как плутонов петушок,[128] И яркой раздраженная луной, На золотом суку Кричит кукареку Всей лихорадке и тщете земной. В такую пору языки огня, Родившись без кресала и кремня, Горящие без хвороста и дров Под яростью ветров, Скользят по мрамору дворцовых плит: Безумный хоровод, Агония и взлет, Огонь, что рукава не опалит. Вскипает волн серебряный расплав; Они плывут, дельфинов оседлав, Чеканщики и златомастера — За тенью тень! — и ныне, как вчера, Творят мечты и образы плодят; И над тщетой людской, Над горечью морской Удары гонга рвутся и гудят…

СОЖАЛЕЮ О СКАЗАННОМ СГОРЯЧА

Я распинался пред толпой, Пред чернью самою тупой; С годами стал умней. Но что поделать мне с душой Неистовой моей? Друзья лечили мой порок, Великодушия урок Я вызубрил уже; Но истребить ничем не смог Фанатика в душе. Мы все — Ирландии сыны, Ее тоской заражены И горечью с пелён. И я — в том нет моей вины — Фанатиком рожден.

БЕЗУМНАЯ ДЖЕЙН О БОГЕ

Тот, что меня любил, Просто зашел с дороги, Ночку одну побыл, А на рассвете — прощай, И спасибо за чай: Все остается в Боге. Высь от знамен черна, Кони храпят в тревоге, Пешие, как стена Против другой стены, Лучшие — сражены: Все остается в Боге. Дом, стоявший пустым Столько, что на пороге Зазеленели кусты, Вдруг в огнях просиял, Словно там будет бал: Все остается в Боге. Вытоптанная, как тропа, Помнящая все ноги (Их же была толпа), — Радуется плоть моя И ликует, поя: Все остается в Боге.

БЕЗУМНАЯ ДЖЕЙН ГОВОРИТ С ЕПИСКОПОМ

Епископ толковал со мной, Внушал и так и сяк: «Твой взор потух, обвисла грудь, В крови огонь иссяк; Брось, говорит, свой грязный хлев, Ищи небесных благ». «А грязь и высь — они родня, Без грязи выси нет! Спроси могилу и постель — У них один ответ: Из плоти может выйти смрад, Из сердца — только свет. Бывает женщина в любви И гордой и блажной, Но храм любви стоит, увы, На яме выгребной;[129] О том и речь, что не сберечь Души — другой ценой».

КОЛЫБЕЛЬНАЯ[130]

Спи, любимый, отрешись От трудов и от тревог, Спи, где сон тебя застал; Так с Еленою Парис, В золотой приплыв чертог, На рассвете засыпал. Спи таким блаженным сном, Как с Изольдою Тристан На поляне в летний день; Осмелев, паслись кругом, Вскачь носились по кустам И косуля, и олень. Сном таким, какой сковал Крылья лебедя[131] в тот миг, Как, свершив судьбы закон, Словно белопенный вал, Отбурлил он и затих, Лаской Леды усыплен.

«Я РОДОМ ИЗ ИРЛАНДИИ»[132]

«Я родом из Ирландии, Святой земли Ирландии, — Звал голос нежный и шальной, — Друг дорогой, пойдем со мной Плясать и петь в Ирландию!» Но лишь единственный из всех В той разношерстной братии, Один угрюмый человек В чудном заморском платье К ней повернулся от окна: «Неблизкий путь, сестра; Часы бегут, а ночь темна, Промозгла и сыра». «Я родом из Ирландии, Святой земли Ирландии, — Звал голос нежный и шальной, — Друг дорогой, пойдем со мной Плясать и петь в Ирландию!» «Там косоруки скрипачи, — Он закричал отчаянно, — И неучи все трубачи, И трубы их распаяны! Пускай колотят в барабан, С размаху струны рвут, — Какой поверит здесь болван, Что лучше там, чем тут?» «Я родом из Ирландии, Святой земли Ирландии, — Звал голос нежный и шальной, Друг дорогой, пойдем со мной Плясать и петь в Ирландию!»

КЛОЧОК ЛУЖАЙКИ

Кроме картин и книг Да лужайки в сорок шагов Что мне оставила жизнь? Тьма изо всех углов Смотрит, и ночь напролет Мышь тишину скребет. Успокоенье — мой враг. Дряхлеет не только плоть, Мечта устает парить, А жернов мозга — молоть Памяти сор и хлам, Будничный свой бедлам. Так дайте же пересоздать Себя на старости лет, Чтоб я, как Тимон и Лир, Сквозь бешенство и сквозь бред Как Блейк, сквозь обвалы строк Пробиться к истине мог! Так Микеланджело встарь Прорвал пелену небес И, яростью распалясь, Глубины ада разверз; О зрящий сквозь облака Орлиный ум старика!

ПРОКЛЯТИЕ КРОМВЕЛЯ[133]

Вы спросите, что я узнал, и зло меня возьмет: Ублюдки Кромвеля везде, его проклятый сброд. Танцоры и влюбленные железом вбиты в прах, И где теперь их дерзкий пыл, их рыцарский размах? Один остался старый шут, и тем гордится он, Что их отцам его отцы служили испокон.   Что говорить, что говорить,   Что тут еще сказать? Нет больше щедрости в сердцах, гостеприимства нет, Что делать, если слышен им один лишь звон монет? Кто хочет выбиться наверх, соседа книзу гнет, А песни им не ко двору, какой от них доход? Они все знают наперед, но мало в том добра, Такие, видно, времена, что умирать пора.   Что говорить, что говорить.   Что тут еще сказать? Но мысль меня иная исподтишка грызет, Как мальчику-спартанцу лисенок грыз живот:[134] Мне кажется порою, что мертвые — живут, Что рыцари и дамы из праха восстают, Заказывают песни мне и вторят шуткам в лад, Что я — слуга их до сих пор, как много лет назад.   Что говорить, что говорить,   Что тут еще сказать? Я ночью на огромный дом набрел, кружа впотьмах, Я видел в окнах свет — и свет в распахнутых дверях; Там были музыка и пир и все мои друзья… Но средь заброшенных руин очнулся утром я. От ветра злого я продрог, и мне пришлось уйти, С собаками и лошадьми беседуя в пути.   Что говорить, что говорить,   Что тут еще сказать?

БУЙНЫЙ СТАРЫЙ ГРЕХОВОДНИК

И так говорит ей странник: «Дело мое — труба; Женщины и дороги — Страсть моя и судьба. Встретить свой час последний В нежных твоих руках — Вот все, о чем смиренно прошу У Старика в Облаках.   Рассвет и огарок свечи. Глаза твои утешают, Твой голос кроток и тих; Так не утаи, дорогая, Милостей остальных. Поверь, я могу такое, Чего молодым не суметь: Слова мои могут сердца пронзить, А их — разве только задеть».   Рассвет и огарок свечи. И так она отвечает Буйному старику: «В сердце своем я не вольна И полюбить не могу. Владеет мной постарше Старик, Безгрешно меня любя; Рукам, в которых четки дрожат, Увы, не обнять тебя!»   Рассвет и огарок свечи. «Значит, врозь наши пути, Что ж, прощай, коли так! Пойду я к рыбачкам на берегу, Которым понятен мрак. Соленые байки — старым дедам, Девчонкам — пляс и галдеж; Когда над водой сгущается мрак, Расходится молодежь.   Рассвет и огарок свечи. Во мраке — пылкий юноша я, А на свету — старый хрыч, Который может кур насмешить, А может — кровно постичь То, что под спудом сердце таит, И древний исторгнуть клад, Скрытый от этих смуглых парней, Которые с ними лежат.   Рассвет и огарок свечи. Известно, хлеб человека — скорбь, Удел человека — тлен, Это знает на свете любой, Спесив он или смирен, — Лодочник, ударяя веслом, Грузчик, тачку катя, Всадник верхом на гордом коне И во чреве дитя.   Рассвет и огарок свечи. Речи праведников гласят, Что тот Старик в Облаках Молнией милосердья Скорбь выжигает в сердцах. Но я — греховодник старый, Что б ни было впереди, Я обо всем забываю У женщины на груди».   Рассвет и огарок свечи.

ВОДОМЕРКА

Чтоб цивилизацию не одолел Варвар — заклятый враг, Подальше на ночь коня привяжи, Угомони собак. Великий Цезарь[135] в своем шатре Скулу кулаком подпер, Блуждает по карте наискосок Его невидящий взор. И как водомерка над глубиной, Скользит его мысль в молчании. Чтобы Троянским башням пылать, Нетленный высветив лик, Хоть в стену врасти, но не смути Шорохом — этот миг. Скорее девочка, чем жена, — Пока никто не войдет, Она шлифует, юбкой шурша, Походку и поворот. И как водомерка над глубиной, Скользит ее мысль в молчании. Чтобы явился первый Адам[136] В купол девичьих снов, Выставь из папской часовни детей, Дверь запри на засов. Там Микеланджело под потолком Небо свое прядет, Кисть его, тише тени ночной, Движется взад-вперед. И как водомерка над глубиной, Скользит его мысль в молчании.

ДЖОН КИНСЕЛЛА — ЗА УПОКОЙ МИССИС МЭРИ МОР

Горячка, нож или петля,   Пиковый интерес, Но смерть всегда хватает то,   Что людям позарез. Могла бы взять сестру, куму,   И кончен разговор, Но стерве надо не того —   Подай ей Мери Мор. Кто мог так ублажить мужчин,   Поднять и плоть и дух? Без старой милочки моей   Что мне до новых шлюх! Пока не сговоришься с ней,   Торгуется как жид, Зато потом — заботы прочь,   Напоит, рассмешит. Такие байки завернет,   Что все забудешь враз, Любое слово у нее   Сверкало, как алмаз. Казалось, что невзгоды — прах,   А бремя жизни — пух. Без старой милочки моей   Что мне до новых шлюх! Когда бы не Адамов грех,   Попы нам говорят, То был бы уготован всем   При жизни райский сад, Там нет ни горя, ни забот,   Ни ссор из-за гроша, На ветках — сочные плоды,   Погода хороша. Там девы не стареют ввек,   Скворцы не ловят мух. Без старой милочки моей   Что мне до новых шлюх!

ПАРАД-АЛЛЕ

I

Где взять мне тему? В голове — разброд, За целый месяц — ни стихотворенья. А может, хватит удивлять народ? Ведь старость — не предмет для обозренья. И так зверинец мой из года в год Являлся каждый вечер на арене: Шут на ходулях, маг из шапито, Львы, колесницы — и бог знает кто.

II

Осталось вспоминать былые темы: Путь Ойсина в туман и буруны К трем заповедным островам поэмы, Тщета любви, сражений, тишины; Вкус горечи и океанской пены, Подмешанный к преданьям старины; Какое мне до них, казалось, дело? Но к бледной деве сердце вожделело. Потом иная правда верх взяла. Графиня Кэтлин начала мне сниться;[137] Она за бедных душу отдала, — Но Небо помешало злу свершиться. Я знал: моя любимая могла Из одержимости на все решиться. Так зародился образ — и возник В моих мечтах моей любви двойник. А там — Кухулин, бившийся с волнами, Пока бродяга набивал мешок;[138] Не тайны сердца в легендарной раме — Сам образ красотой меня увлек: Судьба героя в безрассудной драме, Неслыханного подвига урок. Да, я любил эффект и мизансцену, — Забыв про то, что им давало цену.

III

А рассудить, откуда все взялось — Дух и сюжет, комедия и драма? Из мусора, что век на свалку свез, Галош и утюгов, тряпья и хлама, Жестянок, склянок, бормотаний, слез, Как вспомнишь все, не оберешься срама. Пора, пора уж мне огни тушить, Что толку эту рухлядь ворошить!

В ТЕНИ БЕН-БАЛБЕНА[139]

I

То, чего аскет искал Возле фиваидских скал[140] И Атласская колдунья[141] Бормотала в новолунье, То, о чем, таясь, молчат Тени, что в тумане мчат Конной призрачной ордой Под Бен-Балбенской грядой, Всадники, чей лик отмечен Бледностью сверхчеловечьей, Облеку в свои слова. Суть их знанья такова.

II

Человек — в цепи звено, Ибо в нем заключено Два бессмертья: не умрет Ни душа его, ни род. Всяк ирландец испокон Чтил бесстрашия закон, Ибо, встретив меч врага, Знал: разлука недолга. Сколько дюжий гробокоп Землю заступом не скреб, Все, кому он яму рыл, Ускользают из могил.

III

Тот, кто молвил в старину: «Боже, ниспошли войну!» — Знал, что если спор велик И слова зашли в тупик, Человек мужает враз, Пелена спадает с глаз. В битву ярую вступив, Он смеется, все забыв, — Ибо даже мудрый впасть Должен в буйственную страсть, Чтоб не искривить свой путь, Выбрать друга, вызнать суть.

IV

Помни, скульптор, верь, поэт: В модных школах правды нет. Делай дело — и блюди Божью истину в груди. Знай, откуда что пошло: Измеренье и число, Форм египетских канон, Вольный эллина уклон. Чти превыше всяких вер Микеланджело пример: Ведь не зря его Адам Зажигает кровь у дам, Кружит головы невест. Погляди, как точен жест. Правит творческой рукой Совершенства сон мирской. Есть у мастеров старинных На божественных картинах За фигурами святых Дивный сад, где воздух тих, Где безоблачные выси, Травы, и цветы, и листья — Словно грезы, что подчас Спящих переносят нас На какой-то остров дальний — Чтоб, очнувшись в душной спальне, Знали мы: за явью скрыт Мир иной. Скрипит, кружит Колесо… Едва затмились Вековые сны, явились Калверт,[142] Уилсон, Блейк и Клод[143] Новый возвести оплот В душах, но сменилось круто Время — и настала смута.

V

Верьте в ваше ремесло, Барды Эрина! — назло Этим новым горлохватам, В подлой похоти зачатым, С их беспамятным умом, С языком их — помелом. Славьте пахаря за плугом, Девушек, что пляшут кругом, Буйных пьяниц в кабаке И монаха в клобуке; Пойте о беспечных, гордых Дамах прошлых лет и лордах, Живших в снах и вбитых в прах, Пойте щедрость и размах, — Чтобы навеки, как талант свой, Сохранить в душе ирландство!

VI

Под Бен-Балбенской горой Йейтс лежит в земле родной. Возле церкви — ряд могил, Прадед здесь попом служил. Место сиротливо, пусто, Нет ни мрамора, ни бюста, Только камень-известняк Да завет, гласящий так: Холодно встреть Жизнь или смерть. Всадник, скачи!

ЧЕРНАЯ БАШНЯ[144]

Про Черную башню знаю одно: Пускай супостаты со всех сторон, И съеден припас, и скисло вино, Но клятву дал гарнизон. Напрасно чужие ждут, Знамена их не пройдут. Стоя в могилах спят мертвецы,[145] Но бури от моря катится рев. Они содрогаются в гуле ветров, Старые кости в трещинах гор. Пришельцы хотят запугать солдат, Купить, хорошую мзду суля: Какого, мол, дурня они стоят За свергнутого короля, Который умер давно? Так не все ли равно? Меркнет в могилах лунный свет, Но бури от моря катится рев. Они содрогаются в гуле ветров, Старые кости в трещинах гор. Повар-пройдоха, ловивший сетью Глупых дроздов, чтобы сунуть их в суп, Клянется, что слышал он на рассвете Сигнал королевских труб. Конечно, врет, старый пес! Но мы не оставим пост. Все непроглядней в могилах тьма, Но бури от моря катится рев. Они содрогаются в гуле ветров, Старые кости в трещинах гор.

ТОМАС МАКДОНАХ

[146]

ДЖОН-ДЖОН

Ты снился ночью мне, Джон-Джон, Ты был со мной опять, И я проснулась утром, Джон, Спеша тебя обнять. Но я была одна, а сон Манил куда-то вдаль, — И я на ярмарку, Джон-Джон, Пошла накинув шаль, Искать тебя средь шума, Джон, И толкотни. Все было так же, как тогда, Пять лет назад, весной, Когда отсюда навсегда Ушел ты вслед за мной. Вновь суетились шулера, Колоды теребя, И шла торговля и игра — Лишь не было тебя Меж тех, кому всегда, Джон-Джон, Ты был сродни. Кляня себя, я шла домой — Как мне на ум взбрело, Что ты оставил, боже мой, Бродяжье ремесло? К обедне ходишь, пост блюдешь, Над грядками корпишь… Я распахнула дверь — и что ж? Ты за столом сидишь. Как будто не прошли, Джон-Джон, Года и дни. Как ты сидел! Ты словно трон Оставленный обрел. Ну что же, отдохни, мой Джон, А я накрою стол. Мой сон ушел, я ни на грош Тебе не верю, нет: Ты в шесть на ярмарку уйдешь — Я и не гляну вслед. Но до шести мы будем, Джон, С тобой одни. Меня срамили все кругом, И я стыдилась всех: Ведь привести бродягу в дом — Наверно, тяжкий грех. И ты уже три года дверь Не открывал сюда, Меня жалеют все теперь — Да это не беда: Лишь не жалели бы, Джон-Джон, Тебя они. Да, ты — мой муж, а я — жена. Ты прочим — не чета, И не походишь вовсе на Домашнего кота, Который в дрему погружен, Пока гремит засов… Ну что ж, пора, иди, мой Джон, — Пробило шесть часов. Господь храни тебя, Джон-Джон, Господь храни!

ПАТРИК ПИРС

[147]

ВИДЕНИЕ[148]

Вдруг увидев тебя, Красота красоты, Я едва не ослеп — И замкнулись глаза. И услышав тебя, О музыка музык, Я едва не оглох — И замкнулся мой слух. И пригубив тебя, О сладчайшая сласть, Я едва не погиб — И замкнулась душа. И замкнулись глаза, И замкнулся мой слух, И замкнулась душа — Нет желаний во мне. О виденье мое! От тебя отвратясь, Обратился лицом Я к дороге своей. И тогда я ступил На дорогу свою: Дело жизни творя. Встречу смерти иду.

ДЖОЗЕФ ПЛАНКЕТТ

[149]

ЕГО НА РОЗЕ НЕ ОСТЫЛА КРОВЬ

Его на розе не остыла кровь, Его судьба в блистании грозы, И в звездах, как в глазах его, — любовь. И у дождя был вкус его слезы. Покой его лица — в любом цветке, И в песнях птиц звучат его слова, И почерк волн знаком его руке, И в скалах проросла его трава. И путь любой им пройден до конца, За шумом моря слышен сердца стук, И все шипы — шипы его венца, В ветвях дерев — полет распятых рук.

ЧЕРНАЯ РОЗА НАКОНЕЦ СТАНЕТ КРАСНОЙ[150]

С тех пор, как разделили мы с тобой Священные надежды и печали, Нас не страшат ни беспощадный бой, Ни трубы, что так грозно зазвучали. Приливы наших любящих сердец Подчинены гармонии небесной, Но кровь кипит, кипит — и наконец Затопит берега стремнины тесной. Наступит миг — в один поток большой Багряные соединятся реки: С рождения единые душой, Единой плотью будем мы навеки. О роза черная моей любви, Ты станешь красной в жертвенной крови!

ДЖЕЙМС ДЖОЙС

[151]

ИЗ ЦИКЛА «КАМЕРНАЯ МУЗЫКА»[152]

II

Вечерний сумрак — аметист — Все глубже и синей, Фонарь мерцает, как светляк, В густой листве аллей. Старинный слышится рояль, Звучит мажорный лад; Над желтизною клавиш вдаль Ее глаза скользят. Небрежны взмахи рук, а взгляд Распахнут и лучист; И вечер в россыпи огней Горит, как аметист.

III

В тот час, когда всё в мире спит, О безутешный звездочет, — Ты слышишь ли, как ночь течет, Как арфы, жалуясь навзрыд,   Зари торопят ход? Один, под куполом ночным, Ты слышишь ли дрожащий звон Незримых струн — и антифон Ветров, что, отвечая им,   Гудят со всех сторон? Ты видишь, как Любовь грядет По небу в золотой пыли? Внемли же зову струн — внемли, Как льется музыка высот   На темный лик земли.

XII

Какой он дал тебе совет, Мой робкий, мой желанный друг, — Сей облачный анахорет, Монах, закутанный в клобук, Заклятый враг любви мирской, Святоша — месяц шутовской? Поверь мне, милая, я прав, Небесных не страшась угроз. В твоих глазах, как звезд расплав, Горячее мерцанье слез. Я пью их с губ твоих и щек, Сентиментальный мой дружок!

XIX

Не огорчайся, что толпа тупиц Вновь о тебе подхватит лживый крик; Любимая, пусть мир твоих ресниц Не омрачится ни на миг. Несчастные, они не стоят слез, Их жизнь, как вздох болотных вод, темна… Будь гордой, что б услышать ни пришлось: Отвергнувших — отвергни их сама.

XXIII

Твое сердечко — мотылек, Порхающий у губ моих, — Несчастен, если одинок, Блажен, прильнув ко мне на миг; Все, чем на свете я богат — Мой хрупкий, мой бесценный клад! Как в мягком гнездышке вьюрок Свои сокровища хранит, Так я, не ведая тревог, Не чая будущих обид, Вложил последний золотник — В любовь, живущую лишь миг.

XXVII

Хоть я уже, как Митридат,[153] Для жал твоих неуязвим, Но вновь хочу врасплох быть взят Безумным натиском твоим, Чтоб в бедный, пресный мой язык Яд нежности твоей проник. Уж, кажется, я перерос Игрушки вычурных похвал И не могу принять всерьез Певцов писклявых идеал; Любовь хоть до небес воспой — Но капля фальши есть в любой.

XXX

Все, помню, начиналось так: Играла девочка в саду; А я боялся сделать шаг, Знал — ни за что не подойду. Клянусь, любили мы всерьез, Нам есть что в жизни помянуть. Прощай! Идти нам дальше врозь, И новый путь — желанный путь.

XXXII

Весь день шуршал холодный дождь, Витал осенний листопад. Приди в последний раз — придешь?   В продрогший сад. Перед разлукой — постоим, Пусть прошлое обступит нас. Молю: внемли словам моим   В последний раз.

XXXV

С утра в ушах как будто море   Шумит, ревет… Так чайка в сумрачном просторе   Летя вперед, Внимает гулу волн тяжелых,   Кипенью вод. Один и тот же монотонный   Тоскливый зов, — Всю ночь я слышу ветра стоны   И шум валов, Как чайка, что стремится в море   От берегов.