Тысяча лет ирландской поэзии

ПЕСНЯ ГОЛОДА

[91]

Без картофеля беда: пропадаем, пропадаем, Без картофеля беда: и полынь теперь еда, И полынь, и лебеда — все от голода съедаем. Мы несчастнее гусей — гуси Богом не забыты, Мы несчастнее гусей и семьи гусиной всей: В поле зернышек посей, и они всю зиму сыты. Наших бед не перечесть — голодаем, голодаем, Наших бед не перечесть, но Господь на свете есть, Он в раю нам даст поесть — пропадаем, пропадаем.

ФРЕГАТ ФЕНИЕВ

По бостонскому пирсу бродил я день-деньской И вдруг услышал женский плач и разговор такой: Ах, Бриджет (говорил моряк), к родной плыву земле На штурмовом, на боевом ирландском корабле! — Ах, Патрик, милый Патрик, не покидай меня! Для вас в краю английском готова западня. Поберегись, коварный нож найдет тебя во мгле, Не приплывешь на боевом ирландском корабле! Ах, Бриджет, не забуду я славной той поры, Сошлись десятки тысяч к подножию горы, Молились мы за тех, кто смел, кто спит в родной земле, И залп гремел на боевом ирландском корабле. На богсайдских равнинах мы жили испокон, И ненавижу англичан и подлый их закон. Погиб за родину отец, в ирландской спит земле, К нему плывем на боевом ирландском корабле! Озлобил нас британец и сам тому не рад, Быть может, капитаном я приплыву назад. К собратьям Финна я примкну, я буду в их числе На штурмовом, на боевом ирландском корабле! К причалу шлюпка подплыла, ирландцы были в ней, И Патрик поднял древний флаг, что моря зеленей, И Бриджет крикнула ему: «К родной плыви земле На штурмовом, на боевом ирландском корабле!»

ОРАНЖИСТСКАЯ ФЛЕЙТА

[92]

В славном графстве Тирон, в том краю, где, бывало, Вся провинция против властей бунтовала, Бобби Вильямсон жил, был он вольным ткачом, Мы его не могли заподозрить ни в чем. Наступает июль, мы на ярмарку едем, Боб на флейте играет на зависть соседям. О кларнете забудь, о трубе не жалей, — Протестантская флейта ирландцу милей! Только Боб нас провел, — узнаем мы случайно: С католичкой Макджинн обвенчался он тайно! Он латинщикам вздумал друзей предпочесть, Продал нашу свободу, и веру, и честь. Стал судачить народ: «Это он из-за денег!» И в провинцию Коннахт уехал изменник, Прихватил все пожитки, холсты и семью И увез протестантскую флейту свою. С той поры, словно праведник, с миною пресной По утрам поспешает он к мессе воскресной: Замолить прегрешенья надеется Боб. «Принеси-ка нам флейту!» — сказал ему поп. Сладко флейта в мерцанье свечей заиграла, Но не «Аве Марию» святого хорала: Как ни пыжился Боб, как ни бился над ней, Все выходит мотив «Протестантских парней»! Закричал он: «Как справиться с этой бедою?» — Бросил флейту в купель со святою водою, Думал, снято заклятье, но флейта опять Оранжистскую музыку стала играть. Ничего не выходит у бедного Бобби, Выдувает, как прежде, он в яростной злобе «Воды Бойна» и «Грязных папистов долой!» — Протестантский ирландский напев удалой. Порешили назавтра папистские судьи Извести сатанинское это орудье. «Флейту сжечь! Из дырявой ее головы Протестантскую ересь не выбить, увы! Не минует мятежницу кара Господня, Флейту новую Бобу добудем сегодня». Стонет флейта в костре, и среди головней Раздается мотив «Протестантских парней».

Ирландская поэзия конца XIX — первой половины XX века

УИЛЬЯМ БАТЛЕР ЙЕЙТС

[93]

ОЗЕРНЫЙ ОСТРОВ ИННИШФРИ[94]

Я стряхну этот сон — и уйду в свой озерный приют, Где за тихой волною лежит островок Иннишфри; Там до вечера в травах, жужжа, медуницы снуют, И сверчки гомонят до зари. Там из веток и глины я выстрою маленький кров, Девять грядок бобов посажу на делянке своей; Там закат — мельтешение крыльев и крики вьюрков, Ночь — головокруженье огней. Я стряхну этот сон — ибо в сердцем моем навсегда, Где б я ни был, средь пыльных холмов или каменных сот, Слышу: в глинистый берег озерная плещет вода, Чую: будит меня и зовет.

ФЕРГУС И ДРУИД[95]

Фергус.

Весь день я гнался за тобой меж скал, А ты менял обличья, ускользая: То ветхим вороном слетал с уступа, То горностаем прыгал по камням, И наконец, в потемках подступивших Ты предо мной явился стариком Сутулым и седым.

Друид.

          Чего ты хочешь, Король над королями Красной Ветви?[96]

Фергус.

Сейчас узнаешь, мудрая душа. Когда вершил я суд, со мною рядом Был молодой и мудрый Конхобар. Он говорил разумными словами, И все, что было для меня безмерно Тяжелым бременем, ему казалось Простым и легким. Я свою корону Переложил на голову его, И с ней — свою печаль.

Друид.

       Чего ты хочешь, Король над королями Красной Ветви?

Фергус.

Да, все еще король — вот в чем беда. Иду ли по лесу иль в колеснице По белой кромке мчусь береговой Вдоль плещущего волнами залива, — Все чувствую на голове корону!

Друид.

Чего ж ты хочешь?

Фергус.

        Сбросить этот груз И мудрость вещую твою постигнуть.

Друид.

Взгляни на волосы мои седые, На щеки впалые, на эти руки, Которым не поднять меча, на тело, Дрожащее, как на ветру тростник. Никто из женщин не любил меня, Никто из воинов не звал на битву.

Фергус.

Король — глупец, который тратит жизнь На то, чтоб возвеличивать свой призрак.

Друид.

Ну, коли так, возьми мою котомку. Развяжешь — и тебя обступят сны.

Фергус.

Я чувствую, как жизнь мою несет Неудержимым током превращений. Я был волною в море, бликом света На лезвии меча, сосною горной, Рабом, вертящим мельницу ручную, Владыкою на троне золотом. И все я ощущал так полно, сильно! Теперь же, зная все, я стал ничем. Друид, друид! Какая бездна скорби Скрывается в твоей котомке серой!

РОЗЕ, РАСПЯТОЙ НА КРЕСТЕ ВРЕМЕН[97]

Печальный, гордый, алый мой цветок! Приблизься, чтоб, вдохнув, воспеть я мог Кухулина в бою с морской волной[98] — И вещего друида под сосной, Что Фергуса в лохмотья снов облек, — И скорбь твою, таинственный цветок, О коей звезды, осыпаясь в прах, Поют в незабываемых ночах. Приблизься, чтобы я, прозрев, обрел Здесь, на земле, среди любвей и зол И мелких пузырей людской тщеты, Высокий путь бессмертной красоты. Приблизься — и останься так со мной, Чтоб, задохнувшись розовой волной, Забыть о скучных жителях земли: О червяке, возящемся в пыли, О мыши, пробегающей в траве, О мыслях в глупой, смертной голове, — Чтобы вдали от троп людских, в глуши, Найти глагол, который Бог вложил В сердца навеки смолкнувших певцов. Приблизься, чтоб и я, в конце концов, Пропеть о славе древней Эрин смог: Печальный, гордый, алый мой цветок!

РОЗА ЗЕМНАЯ

Кто скажет, будто красота лишь сон? За этих губ трагический изгиб — Его в раю забыть вы не смогли б! — Вознесся дымом в небо Илион,[99] Сын Уснеха погиб.[100] Под бурей, мчащейся издалека, Все рушится, что человек воздвиг; Народы и века пройдут как миг, И звезды сдует словно облака, Лишь вечен этот лик. Склонитесь молча, ангелы, вокруг: Пока она блуждала без дорог В пустынных безднах, милосердный Бог Узрел скиталицу — и мир, как луг, Ей постелил у ног.

НА МОТИВ РОНСАРА[101]

Когда ты станешь старой и седой, Припомни, задремав у камелька, Стихи, в которых каждая строка, Как встарь, горька твоею красотой. Слыхала ты немало на веку Безумных клятв, безудержных похвал; Но лишь один любил и понимал Твою бродяжью душу и тоску. И вспоминая отошедший пыл, Шепни, к поленьям тлеющим склоняясь, Что та любовь, как искра, унеслась И канула среди ночных светил.

ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК

Там, средь лесов зеленых, В болотистой глуши, Где, кроме цапель сонных, Не встретишь ни души, — Там у нас на островке Есть в укромном тайнике Две корзины Красной краденой малины. О дитя, иди скорей В край озер и камышей За прекрасной феей вслед — Ибо в мире столько горя,   что другой дороги нет. Там, где под светом лунным Волнуется прибой, По отмелям и дюнам, Где берег голубой, Мы кружимся, танцуя Под музыку ночную Воздушною толпой; Под луною колдовской Мы парим в волнах эфира — В час, когда тревоги мира Отравляют сон людской. О дитя, иди скорей В край озер и камышей За прекрасной феей вслед — Ибо в мире столько горя,   что другой дороги нет. Там, где с вершины горной, Звеня, бежит вода И в заводи озерной Купается звезда, Мы дремлющей форели На ушко, еле-еле, Нашептываем сны, Шатром сплетаем лозы — И с веток бузины Отряхиваем слезы. О дитя, иди скорей В край озер и камышей За прекрасной феей вслед — Ибо в мире столько горя,   что другой дороги нет. И он уходит с нами, Счастливый и немой, Прозрачными глазами Вбирая блеск ночной. Он больше не услышит, Как дождь стучит по крыше, Как чайник на плите Бормочет сам с собою, Как мышь скребется в темноте За сундуком с крупою. Он уходит все скорей В край озер и камышей За прекрасной феей вслед — Ибо в мире столько горя,   что другой дороги нет.

ЖАЛОБЫ СТАРИКА

Я укрываюсь от дождя Под сломанной ветлой, А был я всюду званый гость И парень удалой, Пока пожар моих кудрей Не сделался золой. Я вижу — снова молодежь Готова в бой и в дым За всяким, кто кричит «долой» Тиранам мировым, А мне лишь Время — супостат, Враждую только с ним. Не привлекает никого Трухлявая ветла. Каких красавиц я любил! Но жизнь прошла дотла. Я времени плюю в лицо За все его дела.

КТО ВСЛЕД ЗА ФЕРГУСОМ?

Кто вслед за Фергусом готов Гнать лошадей во тьму лесов И танцевать на берегу? О юноша, смелее глянь, О дева юная, воспрянь, Оставь надежду и тоску. Не прячь глаза и не скорби Над горькой тайною любви, Там Фергус правит в полный рост — Владыка медных колесниц, Холодных волн и белых птиц И кочевых косматых звезд.

ИРЛАНДИИ ГРЯДУЩИХ ВРЕМЕН[102]

Знай, что и я в конце концов[103] Войду в плеяду тех певцов, Кто дух ирландский в трудный час От скорби и бессилья спас. Мой вклад ничуть не меньше их: Недаром вдоль страниц моих Цветет кайма из алых роз — Знак той, что вековечней грез И Божьих ангелов древней! Средь гула бесноватых дней Ее ступней летящий шаг Вернул нам душу древних саг; И мир, подъемля свечи звезд, Восстал во весь свой стройный рост; Пусть так же в стройной тишине Растет Ирландия во мне. Не меньше буду вознесен, Чем Дэвис, Мэнган, Фергюсон;[104] Ведь для способных понимать Могу я больше рассказать О том, что скрыла бездны мгла, Где спят лишь косные тела; Ведь над моим столом снуют Те духи мира, что бегут Нестройной суеты мирской — Быть ветром, бить волной морской; Но тот, в ком музыка жива, Их ропот претворит в слова, Уйдет путем правдивых грез Вслед за каймой из алых роз. О танцы фей в сияньи лун! — Земля друидов, снов и струн. И я пишу, чтоб знала ты Мою любовь, мои мечты; Жизнь, утекающая в прах, Мгновенней, чем ресничный взмах; И страсть, что Маятник времен Звездой вознес на небосклон, И весь полночных духов рой, Во тьме снующих надо мной, Уйдет туда, где, может быть, Нельзя мечтать, нельзя любить, Где дует вечности сквозняк И Бога раздается шаг. Я сердце вкладываю в стих, Чтоб ты, среди времен иных, Узнала, что я в сердце нес — Вслед за каймой из алых роз.

ВОИНСТВО СИДОВ

Всадники скачут от Нок-на-Рей,[105] Мчат над могилою Клот-на-Бар,[106] Кайлте[107] пылает, словно пожар, И Ниав кличет: Скорей, скорей! Выкинь из сердца смертные сны, Кружатся листья, кони летят, Волосы ветром относит назад, Огненны очи, лица бледны. Призрачной скачки неистов пыл, Кто нас увидел, навек пропал: Он позабудет, о чем мечтал, Все позабудет, чем прежде жил. Скачут и кличут во тьме ночей, И нет страшней и прекрасней чар; Кайлте пылает, словно пожар, И Ниав громко зовет: Скорей!

В СУМЕРКИ[108]

Дряхлое сердце мое, очнись, Вырвись из плена дряхлых дней! В сумерках серых печаль развей, В росы рассветные окунись. Твоя матерь, Эйре, всегда молода, Сумерки мглисты и росы чисты, Хоть любовь твою жгут языки клеветы И надежда сгинула навсегда. Сердце, уйдем к лесистым холмам, Туда, где тайное братство луны, Солнца и неба и крутизны Волю свою завещает нам. И Господь трубит на пустынной горе, И вечен полет времен и планет, И любви нежнее — сумерек свет, И дороже надежды — роса на заре.

ПЕСНЯ СКИТАЛЬЦА ЭНГУСА[109]

Я вышел в темный лес ночной, Чтоб лоб горящий остудить, Орешниковый срезал прут, Содрал кору, приладил нить. И в час, когда светлела мгла И гасли звезды-мотыльки, Я серебристую форель Поймал на быстрине реки. Я положил ее в траву И стал раскладывать костер, Как вдруг услышал чей-то смех, Невнятный тихий разговор. Предстала дева предо мной, Светясь, как яблоневый цвет, Окликнула — и скрылась прочь, В прозрачный канула рассвет. Пускай я стар, пускай устал От косогоров и холмов, Но чтоб ее поцеловать, Я снова мир пройти готов, И травы мять, и с неба рвать, Плоды земные разлюбив, Серебряный налив луны И солнца золотой налив.

ВЛЮБЛЕННЫЙ РАССКАЗЫВАЕТ О РОЗЕ, ЦВЕТУЩЕЙ В ЕГО СЕРДЦЕ

Всё, что на свете грустно, убого и безобразно: Ребенка плач у дороги, телеги скрип за мостом, Шаги усталого пахаря и всхлипы осени грязной — Туманит и искажает твой образ в сердце моем. Как много зла и печали! Я заново все перестрою — И на холме одиноко прилягу весенним днем, Чтоб стали земля и небо шкатулкою золотою Для грез о прекрасной розе, цветущей в сердце моем.

ОН СКОРБИТ О ПЕРЕМЕНЕ, СЛУЧИВШЕЙСЯ С НИМ И ЕГО ЛЮБИМОЙ, И ЖДЕТ КОНЦА СВЕТА

Белая лань безрогая, слышишь ли ты мой зов? Я превратился в гончую с рваной шерстью на тощих боках; Я был на Тропе Камней и в Чаще Длинных Шипов, Потому что кто-то вложил боль и ярость, желанье и страх В ноги мои, чтоб я гнал тебя ночью и днем. Странник с ореховой веткой поглядел мне в глаза, Взмахнул рукой — и скрылся за темным стволом; И стал мой голос — хриплым лаем гончего пса. И время исчезло, как прежний мой образ исчез; Пускай Кабан Без Щетины[110] с Заката придет скорей, И выкорчует солнце и месяц и звезды с небес, И уляжется спать, ворча, во мгле без теней.

ОН МЕЧТАЕТ О ПАРЧЕ НЕБЕС

Владей небесной я парчой Из золота и серебра, Рассветной и ночной парчой Из дымки, мглы и серебра, Перед тобой бы расстелил, — Но у меня одни мечты. Свои мечты я расстелил; Не растопчи мои мечты.

НЕ ОТДАВАЙ ЛЮБВИ ВСЕГО СЕБЯ

Не отдавай любви всего себя; Тот, кто всю душу дарит ей, любя, Неинтересен женщине — ведь он Уже разгадан и определен. Любовь занянчить — значит умертвить; Ее очарованье, может быть, В том, что непрочно это волшебство. О, никогда не отдавай всего! Запомни, легче птичьего пера Сердца любимых, страсть для них игра. В игре такой беспомощно нелеп, Кто от любви своей и глух, и слеп. Поверь тому, что ведает финал: Он все вложил в игру — и проиграл.

БЛАЖЕННЫЙ ВЕРТОГРАД[111]

(СКАЧА ВЕРХОМ НА ДЕРЕВЯННОЙ СКАМЕЙКЕ)

Любой бы фермер зарыдал, Облив слезами грудь, Когда б узрел блаженный край, Куда мы держим путь. Там реки полны эля, Там лето — круглый год, Там пляшут королевы, Чьи взоры — синий лед, И музыканты пляшут, Играя на ходу, Под золотой листвою В серебряном саду. Но рыжий лис протявкал: «Не стоит гнать коня». Тянуло солнце за узду, И месяц вел меня, Но рыжий лис протявкал: «Потише, удалец! Страна, куда ты скачешь, — Отрава для сердец». Когда там жажда битвы Найдет на королей, Они снимают шлемы С серебряных ветвей; Но каждый, кто упал, восстал, И кто убит, воскрес; Как хорошо, что на земле Не знают тех чудес: Не то швырнул бы фермер Лопату за бугор — И ни пахать, ни сеять Не смог бы с этих пор. Но рыжий лис протявкал: «Не стоит гнать коня». Тянуло солнце за узду, И месяц вел меня. Но рыжий лис протявкал: «Потише, удалец! Страна, куда ты скачешь, — Отрава для сердец». Снимает Михаил трубу С серебряной ветлы И звонко подает сигнал Садиться за столы. Выходит Гавриил из вод, Хвостатый, как тритон, С рассказами о чудесах, Какие видел он, И наливает дополна Свой золоченый рог, И пьет, покуда звездный хмель Его не свалит с ног. Но рыжий лис протявкал: «Не стоит гнать коня». Тянуло солнце за узду, И месяц вел меня. Но рыжий лис протявкал: «Потише, удалец! Страна, куда ты скачешь, — Отрава для сердец».

НЕТ ДРУГОЙ ТРОИ[112]

За что корить мне ту, что дни мои Отчаяньем поила вдосталь, — ту, Что в гуще толп готовила бои, Мутя доверчивую бедноту И раздувая в ярость их испуг? Могла ли умиротворить она Мощь красоты, натянутой, как лук, Жар благородства, в наши времена Немыслимый, — и, обручась с тоской, Недуг отверженности исцелить? Что было делать ей, родясь такой? Какую Трою новую спалить?

КАК БРОДЯГА ПЛАКАЛСЯ БРОДЯГЕ

«Довольно мне по свету пыль глотать, Пора бы к месту прочному пристать, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — И о душе пора похлопотать». «Найти жену и тихий уголок, Прогнать навек бесенка из сапог, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — И злющего бесенка между ног». «Красотки мне, ей-богу, не нужны, Средь них надежной не найти жены, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — Ведь зеркало — орудье сатаны». «Богачки тоже мне не подойдут, Их жадность донимает, словно зуд, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — Они и шуток даже не поймут». «Завел бы я семью, родил ребят И по ночам бы слушал, выйдя в сад, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — Как в небе гуси дикие кричат».

МОГИЛА В ГОРАХ

Лелей цветы, коль свеж их аромат, И пей вино, раз кубок твой налит; В ребре скалы дымится водопад, Отец наш Розенкрейц в могиле спит.[113] Танцуй, плясунья! не смолкай, флейтист! Пусть будет каждый лоб венком увит И каждый взор от нежности лучист, Отец наш Розенкрейц в могиле спит. Вотще, вотще! терзает темноту Ожог свечи, и водопад гремит; В камеи глаз укрыв свою мечту, Отец наш Розенкрейц в могиле спит.

ПЛАЩ

Я сшил из песен плащ, Узорами украсил Из древних саг и басен От плеч до пят. Но дураки украли И красоваться стали На зависть остальным. Оставь им эти песни, О Муза! интересней Ходить нагим.

МРАМОРНЫЙ ТРИТОН[114]

Мечтаньями истомлен, Стою я — немолодой Мраморный мудрый тритон Над текучей водой. Каждый день я гляжу На даму души своей, И с каждым днем нахожу Ее милей и милей. Я рад, что сберег глаза И слух отменный сберег И мудрым от времени стал, Ведь годы мужчине впрок. И все-таки иногда Мечтаю, старый ворчун: О, если б встретиться нам, Когда я был пылок и юн! И вместе с этой мечтой Старясь, впадаю в сон, Мраморный мудрый тритон Над текучей водой.

СОЛОМОН — ЦАРИЦЕ САВСКОЙ

Так пел Соломон подруге, Любимой Шебе[115] своей, Целуя смуглые руки И тонкие дуги бровей: «Уже рассвело и смерклось, А наши с тобой слова Все кружат и кружат вокруг любви, Как лошадь вокруг столба». Так Шеба царю пропела, Прижавшись к нему тесней: «Когда бы мой повелитель Избрал беседу важней, Еще до исхода ночи Он догадался б, увы, Что привязь ума короче, Чем вольная связь любви». Так пел Соломон царице, Целуя тысячу раз Ее арабские очи: «Нет в мире мудрее нас, Открывших, что если любишь, Имей хоть алмаз во лбу, Вселенная — только лошадь, Привязанная к столбу».

КОТ И ЛУНА[116]

Луна в небесах ночных Вращалась, словно волчок. И поднял голову кот, Сощурил желтый зрачок. Глядит на луну в упор — О, как луна хороша! В холодных ее лучах Дрожит кошачья душа, Миналуш[117] идет по траве На гибких лапах своих. Танцуй, Миналуш, танцуй — Ведь ты сегодня жених! Луна — невеста твоя, На танец ее пригласи, Быть может, она скучать Устала на небеси. Миналуш скользит по траве, Где лунных пятен узор. Луна идет на ущерб, Завесив облаком взор. Знает ли Миналуш, Какое множество фаз, И вспышек, и перемен В ночных зрачках его глаз? Миналуш крадется в траве, Одинокой думой объят, Возводя к неверной луне Свой неверный взгляд.

ДВЕ ПЕСНИ ИЗ ПЬЕСЫ «ПОСЛЕДНЯЯ РЕВНОСТЬ ЭММЕР»

I

Женская красота — словно белая птица, Хрупкая птица морская, которой грустится На незнакомой меже среди черных борозд: Шторм, бушевавший всю ночь, ее утром занес К этой меже, от океана далекой, Вот и стоит она там, и грустит одиноко Меж незасеянных жирных и черных борозд. Сколько столетий в работе Душа провела, В сложном расчете, В муках угла и числа, Шаря вслепую, Роясь подобно кроту, — Чтобы такую Вывести в свет красоту! Странная и бесполезная это вещица — Хрупкая раковина, что бледно искрится За полосою прибоя, в ложбине сырой; Волны разбушевались пред самой зарей, На побережье ветер накинулся воя… Вот и лежит она — хрупкое чудо морское — Валом внезапным выброшенная перед зарей.   Кто, терпеливый,   Душу пытал на излом,   Судеб извивы   Смертным свивая узлом,   Ранясь, рискуя,   Маясь в крови и в поту, —   Чтобы такую   Миру явить красоту?

II

Отчего ты так испуган? Спрашиваешь — отвечаю. Повстречал я в доме друга Статую земной печали. Статуя жила, дышала, Слушала, скользила мимо, Только сердце в ней стучало Громко так, неудержимо. О загадка роковая Ликований и утрат! — Люди добрые глядят И растерянно молчат, Ничего не понимая. Пусть постель твоя согрета И для грусти нет причины, Пусть во всех пределах света Не отыщется мужчины, Чтобы прелестью твоею В одночасье не прельститься, — Тот, кто был их всех вернее, Статуе устал молиться. О загадка роковая Ликований и утрат! — Люди добрые глядят И растерянно молчат, Ничего не понимая. Почему так сердце бьется? Кто сейчас с тобою рядом? Если круг луны замкнется, Все мечты пред этим взглядом Умирают, все раздумья; И уже пугаться поздно — В ярком свете полнолунья Гаснут маленькие звезды.

ПОЛИТИЧЕСКОЙ УЗНИЦЕ

Нетерпеливая с пелен, она[118] В тюрьме терпенья столько набралась, Что чайка за решеткою окна К ней подлетает, сделав быстрый круг, И, пальцев исхудалых не боясь, Берет еду у пленницы из рук. Коснувшись нелюдимого крыла, Припомнила ль она себя другой — Не той, чью душу ненависть сожгла, Когда, химерою воспламенясь, Слепая, во главе толпы слепой, Она упала, захлебнувшись, в грязь? А я ее запомнил в дымке дня — Там, где Бен-Балбен тень свою простер, — Навстречу ветру гнавшую коня:[119] Как делался пейзаж и дик, и юн! Она казалась птицей среди гор, Свободной чайкой с океанских дюн. Свободной и рожденной для того, Чтоб, из гнезда ступив на край скалы, Почувствовать впервые торжество Огромной жизни в натиске ветров — И услыхать из океанской мглы Родных глубин неутоленный зов.

ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ[120]

Все шире, круг за кругом, ходит сокол, Не слыша, как его сокольник кличет; Все рушится, основа расшаталась, Мир захлестнули волны беззаконья; Кровавый ширится прилив и топит Стыдливости священные обряды; У добрых сила правоты иссякла, А злые будто бы остервенились. Должно быть, вновь готово откровенье И близится Пришествие Второе. Пришествие Второе! С этим словом Из Мировой Души, Spiritus Mundi,[121] Всплывает образ: средь песков пустыни Зверь с телом львиным, с ликом человечьим И взором гневным и пустым, как солнце, Влачится медленно, скребя когтями, Под возмущенный крик песчаных соек. Вновь тьма нисходит; но теперь я знаю, Каким кошмарным скрипом колыбели Разбужен мертвый сон тысячелетий, И что за чудище, дождавшись часа, Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме.

ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ[122]

I

Где юным — рай, там старым жить нельзя. Влюбленных вздохи, щебет птиц под сенью Крон шелестящих, в небе клич гуся, Плеск рыбы, прущей вперекор теченью, — Сливаются в восторге, вознося Хвалу зачатью, смерти и рожденью. Захлестнутый их пылом слеп и глух К тем монументам, что воздвигнул дух.

II

Старик в своем нелепом прозябанье Схож с пугалом вороньим у ворот, Пока душа, прикрыта смертной рванью, Не вострепещет и не воспоет — О чем? Нет знанья выше созерцанья Искусства не скудеющих высот: И вот я пересек миры морские И прибыл в край священный Византии.

III

О мудрецы, явившиеся мне, Как в золотой мозаике настенной, В пылающей кругами вышине, Вы, помнящие музыку вселенной! — Спалите сердце мне в своем огне, Исхитьте из дрожащей твари тленной Усталый дух: да будет он храним В той вечности, которую творим.