Помоги проекту - поделись книгой:
Лейли зажала уши руками.
– Пальцы в волдырях, на кожу без слез не взглянешь…
Лейли зажмурилась.
– Разве такому я тебя учила? Живешь как свинья, от вони не продохнуть…
Алисе удалось заглянуть в щелочку между занавесками, но сведенные брови и поджатые губы Лейли можно было трактовать как угодно. Алиса, эта нежная душа, уже начала думать, не заключается ли проблема в них с Оливером…
– Припрягла каких-то проходимцев, даже с работой своей справиться не способна!
…но, хотя они составляли очень малую причину страданий Лейли, они являлись огромной частью их разрешения. Если бы они только знали, насколько огромной!
Обычно Лейли лучше справлялась с мамиными истериками. Терпеливее сносила вспышки ее злости, унизительные колкости и обвинения в некомпетентности. Но к нынешнему моменту она толком не спала вот уже тридцать шесть часов и начала буквально разваливаться изнутри. Тело ее было измучено, разум сломлен, и даже дух стал разрушаться. Да, Лейли Лейла Фенжун была сильнее многих, мудрее некоторых и абсолютно точно – старше своих лет. Но самые сильные, мудрые и взрослые тоже спотыкаются без поддержки и сочувствия; и пока папа впадал в маразм, а мама не выпадала из него ни на минуту, Лейли – в их отсутствие – все вернее сроднялась с одиночеством. Тьма питала тьму, пока не поглотила любой свет. Девочка даже не могла вспомнить, жила ли когда-то без сломанного сердца.
На горе, она не разглядела никакой ценности в компании своих странных гостей. Лейли могла бы обрести в них друзей – но вместо этого увидела лишь причину для вины и страха, а потому поспешила отвергнуть их без дальнейших раздумий. Так и не проронив ни звука, она поднялась по лестнице, заперлась в уборной, открыла воду и боком повалилась в ванну – где надеялась найти хоть краткий покой. Ей было все равно, что случится с Алисой и Оливером. По правде говоря, в глубине души она надеялась, что они исчезнут до того, как она вернется.
Дорогой читатель! Однажды Лейли будет вспоминать, как обходилась в эти первые дни с Алисой и Оливером, с раскаянием таким глубоким, что оно станет ее постоянным спутником. Но я думаю, она чересчур самокритична. В конце концов, простая и трагичная правда жизни заключается в том, что временами наша черствость к другим – всего лишь отчаянная попытка быть добрее к самим себе. Я твержу ей об этом, даже когда пишу вам сейчас, но она по-прежнему упрямится. Какая важная и раздражающая обязанность – напоминать умным людям, чтобы они не совершали глупейшую на свете ошибку и не ставили на себе крест.
Ужасно, ужасно грустная история
Алиса с Оливером пребывали в растерянности.
Оливер точно знал, что с юным мордешором что-то чудовищно не в порядке, но никак не мог поймать свои опасения за хвост и разглядеть их как следует. Алиса была расстроена еще больше: в конце концов, это было
При этом они оставались чужаками в незнакомом городе – и понятия не имели, куда идти теперь. Что же делать?
Алису послали сюда, в это царство холода и смерти, в качестве награды за успешную Сдачу. Она была необычайно одаренной девочкой, наделенной талантом, которого Старейшины Ференвуда никогда раньше не видели; и хотя они далеко не сразу определились с ее Заданием, в конце концов Алису отправили в Чаролес, к Лейли – ничего толком не объяснив. Это тоже было связано с ее высочайшей оценкой на Сдаче. Алиса должна была оказаться достаточно умна, чтобы самостоятельно проникнуть в суть проблемы
Но первоначальный оптимизм Алисы испарялся на глазах, и, хотя бедственное положение Лейли было совершенно очевидно, девочка начала отыскивать лазейку, которая позволила бы ей вернуться в Ференвуд – к папе, который, как подметил Оливер, был теперь Старейшиной и мог сгладить ситуацию. Алиса не гордилась этими мыслями, но Лейли оказалась ершистой и грубой – совершенно не такой, как ей представлялось!
На Сдаче Алиса получила пятерку – наивысшую оценку из возможных, – а потому должна была предвидеть сложность задачи, которая за ней последует. И все же сейчас эти соображения не играли никакой роли. Лейли оскорбила Алису и прямым текстом велела ей проваливать – более чем достаточно, чтобы сдаться и последовать по указанному адресу. Они с Оливером (который давно хотел выбраться из этого безумия) были готовы признать себя трусами, подтереть носы и отправиться домой[1]. Пытаясь придумать объяснение их внезапному возвращению, Алиса даже отыскала в поведении Лейли глубоко скрытый смысл.
Могло ли такое случиться? Потому что…
Потому что в этом случае они имели полное право вернуться домой. По правде говоря, Задание показалось Алисе чересчур простым (по ее обычным стандартам приключений), но она целую ночь намывала
– Ой, очень сомневаюсь.
– Но почему? – спросила она, вытащив из волос таракана. – Разве мы недостаточно настрадались? Может, хватит уже?
Оливер скрестил руки на груди.
– Если ты хочешь сдаться и вернуться домой, я тебя всецело в этом поддержу. Ты знаешь. Но ты не можешь
– Ну конечно, сделали, – слабо возразила Алиса. – Мы вымыли всех этих мертвецов и…
Оливер покачал головой.
– Ты упускаешь главное. Задания всегда назначаются, исходя из таланта. А ты своим даже не воспользовалась.
Алиса опустила взгляд и обхватила себя руками, пытаясь согреться.
– И из этого правила совсем-совсем не бывает исключений?
– Думаю, ты сама знаешь ответ.
Алиса прикусила губу. Это была правда.
– Что же нам делать? – спросила она с печальной покорностью.
– Ну, – ответил Оливер, – если мы собираемся задержаться здесь и понаблюдать, для начала нам следует… – Он вытряхнул из ботинка пару червяков. – Вымыться. Во-вторых, нам совершенно точно нужна новая одежда. – Оливер наклонился к Алисе и понизил голос: – Лично я планирую сжечь эту при первой возможности. И тебе советовал бы сделать то же самое.
Алиса закивала так яростно, что из носа у нее вылетел жук.
А теперь немного объяснений.
Алиса и Оливер попали в Чаролес благодаря магии – старомодность, которой вполне можно было избежать, если бы их заинтересовала очень долгая прогулка. Чаролес находился всего в тридцати днях пешком от Ференвуда или пяти часах пути на самолете – если бы хоть в одном из городов слышали о таком странном изобретении. В любом случае, Алисе и Оливеру пришлось несколько дней томиться в подводном лифте (худший способ путешествия, на мой вкус), поскольку Чаролес был еще старше и медлительнее Ференвуда и не обновлял транспорт примерно столетие.
Здесь нужно отметить, что каждая из множества волшебных земель отличалась своими надуманными причинами для изоляции, и Чаролес не был исключением: его жители не высовывали носа дальше ворот из-за древнего предрассудка.
Чаролесцы убедили себя, что не-волшебники потеряли магию в результате опасного и невероятно заразного заболевания и что единственный способ избежать этой ужасной судьбы – навсегда отгородиться от инфицированного большинства. Волшебники возводили разные преграды от «болюнов» (так они именовали лишенное магии население), но чаролесцы превзошли в предосторожностях всех: попасть в их город можно было только по воде, и это было долгое, изматывающее путешествие, на которое решались очень немногие (если решались вообще). В итоге о Чаролесе почти забыли, что вполне устраивало его обитателей.
Как бы там ни было, все нужды и желания этого славного места удовлетворялись по щелчку пальцев; а потому чаролесцы продолжали существовать внутри собственноручно возведенных стен, никогда не общаясь с «болюнами» из опаски заразиться и с подозрением относясь даже к другим волшебным народам. Из-за этой подозрительности они могли показаться весьма недружелюбными, что являлось правдой лишь отчасти. При ближайшем знакомстве обнаруживалось, что это яркие, культурные люди, попросту стреноженные собственным страхом. Видите ли, без него чаролесцы никак не могли объяснить свое затворничество.
Ференвуд отличался той же нелогичностью.
Когда-то его обитатели пострадали от долгой и кровавой распри с соседней волшебной землей (причиной распри послужили их обширные связи с не-волшебниками) и теперь почти задыхались в полной изоляции. Городские Старейшины постановили, что лишь осторожность и осторожность спасет их от дальнейшей катастрофы, и большинство ференвудцев без сожалений расстались с опасной свободой. Пока однажды не нарушили принцип абсолютной скрытности, чтобы послать тринадцатилетнюю девочку через море и снег и помочь ей сотворить немного дружественной магии.
Очень скоро им предстояло пожалеть об этом решении.
Прямо сейчас посол Ференвуда в Чаролесе и ее приехавший зайцем спутник пробирались через снежное поле (то и дело спотыкаясь и временами падая) в поисках дороги в город. Найти Лейли, сделать все возможное для помощи ей и вернуться до того, как растает снег, – вот и все указания, которые выдали Алисе городские Старейшины. Но девочка начала подозревать, что они упустили несколько существенных деталей – поскольку к нынешнему моменту пребывала в совершенной растерянности. Алиса не знала, как помочь Лейли, не знала, когда растает снег, и, что хуже всего, понятия не имела, как вернуться обратно!
Прибытие их лифта оказалось в лучшем случае не впечатляющим. Маленькая стеклянная коробка с самого начала не вызывала большого доверия, но, всплыв на поверхность, сделала один последний рывок и попросту развалилась на части. Алису и Оливера бесцеремонно вышвырнуло в ледяное море, которое омывало берег с домом Лейли. Потрясенные, промокшие и немедленно искусанные морозом, они принялись подниматься по склону. Это был ужасный финал долгого и выматывающего путешествия – поэтому ничего удивительного, что Оливер позабыл законы вежливости и от отчаяния выломал окно спальни.
Последняя неделя выдалась для друзей суровой. Первые пять дней они ехали в мокром лифте, а весь шестой надраивали мертвецов. Теперь их одновременно мучили голод, жажда, зуд и недосып (внимательный читатель наверняка уже заметил, что правила относительно еды и сна были в Чаролесе такими же, как в Ференвуде). При этом они до сих пор не видели ничего, кроме мрачного особняка Лейли и распухших трупов. Не лучшее начало визита.
Однако Алиса и Оливер наконец вспомнили кое-что важное – что они одаренные, умные и здоровые молодые люди, которые выпутывались из худших передряг, даже когда были юнее и глупее, а у одной из них еще и недоставало руки. (И правда, как можно, зная об их приключениях в Итакдалии, усомниться в них теперь?) Поэтому, когда на краю белоснежного поля замаячила слабо утоптанная дорога, наши герои лишь покачнулись от облегчения и поспешили вперед, чтобы со всем сердцем довериться неизвестности.
Беньямин Феланкасак никому не мешал – никого даже не трогал, – когда его размеренная жизнь оказалась перевернута с ног на голову, а ее ошметки разбросаны по дороге. Это был кроткий, воспитанный мальчик тринадцати лет и девяти месяцев, который прилежно посещал школу, а на досуге выращивал шафран. Конкретно в ту минуту, когда и начались все его беды, он катил по пустынной сельской дороге тележку с цветами. Урожай выдался богатым, и хотя Беньямин владел лишь маленьким полем, собранное никак не поместилось бы у него в руках. Теперь изящные сиреневые бутоны ярко выделялись на фоне снежного пейзажа. Пускай у Беньямина не было ни ботинок, ни перчаток, он относился к тому редкому типу людей, для кого испытывать благодарность так же естественно, как дышать, – а потому, несмотря на холод, улыбнулся и возблагодарил небеса за подарок, который поможет ему прокормить семью.
Беньямин проделывал этот путь каждое воскресенье в один и тот же час: всегда шел на станцию после того, как пообедает, устроит мать в кровати (где она оставалась до его возвращения) и навестит шафрановое поле. Он прекрасно знал и дорогу, и всех, кого мог на ней встретить; знал, чего ожидать; и знал, что ожидать на ней чужаков уж точно не стоит. Именно эта уверенность и послужила для него сегодня источником таких огорчений.
Не успели слова благодарности слететь с его губ, как Беньямин и его тележка потерпели сокрушительное столкновение с неожиданным чужаком. Мальчик чуть не потерял сознание от шока. Не потому что его голова ударилась о камни, а падение вышибло из груди весь воздух – нет, этого он даже не заметил. Но то, что тележка перевернулась и воткнулась в снег, погубив при этом половину урожая? Беньямин был в отчаянии.
С сердцем, колотящимся где-то в ушах, он поднял глаза навстречу своему обидчику – и увидел существо столь необычайное и непохожее на самого Беньямина, что сразу твердо понял: он умер. Мальчик осторожно приподнялся. Зрение то расплывалось, то фокусировалось снова. Да, он совершенно точно был мертв, потому что смотрел в лицо ангелу.
Он была бела, как снег. Ее кожа, волосы, даже ресницы – все излучало сияние.
– Ты в порядке? – зачем-то спрашивала она снова и снова. – Ты не ранен?
Она потрясла его и отвернулась – взглянуть на кого-то еще.
– Ох, Оливер, что же я наделала? – воскликнула она. – А что, если я его убила? Если я…
– Где твои крылья? – услышал Беньямин свой голос будто со стороны. Голова теперь кружилась еще сильнее, но ему все же удалось сесть. Смерть оказалась очень муторным делом. – Я думал, у тебя будут крылья, – попытался он вновь.
Алиса Алексис Квинсмедоу испытывала одновременно облегчение и смятение. Она не убила этого невинного мальчика, но определенно повредила ему мозг. И прямо сейчас не знала, что хуже.
Оливер первым разобрался в ситуации и протянул Беньямину руку, чтобы помочь встать, – но тут же выпустил ее с истошным криком. Бедный мальчик так резко повалился обратно, что опять стукнулся головой. К счастью, второй удар поставил ему мозги на место, и туман перед глазами постепенно начал рассеиваться. Беньямин услышал, как Оливер кричит:
– А что я должен был делать? Он весь… в пауках! И… и… других насекомых! Они у него под рукавами, и по ногам тоже ползают! – Оливер в ужасе уставился на свои ладони. –
– Я очень извиняюсь за насекомых, – быстро сказал Беньямин.
У Оливера отвисла челюсть. Затем его щеки пошли красными пятнами, а лицо, к чести мальчика, приняло пристыженное выражение.
Тем временем Беньямин поднялся со всем достоинством, возможным в такой ситуации, и оказался ростом всего чуточку ниже Оливера. Окинув взглядом картину вокруг, он немедленно осознал три вещи. Во-первых, его урожай был не окончательно погублен. Во-вторых, сам он был более чем жив. И в-третьих, Алиса – хотя в ту минуту он еще не знал ее имени – была не ангелом, а
В любом случае, этим троим предстояло многое обсудить, и Беньямин морально приготовился к долгой беседе. Начать он собирался с обсуждения шафранового инцидента, а затем перейти к более сложным вопросам вроде «Вы кто такие?» и «Что это вы тут делаете?» Он уже почти открыл рот, собираясь произнести первое слово, как вдруг его прервал еще один неожиданный, хотя и очень маленький герой нашей истории.
Пока трое детей глазели друг на друга, павлиний паук незаметно вскарабкался по юбкам Алисы, прополз по ее пальто, обогнул шею и устроился прямиком на кончике носа, откуда ему открывался наилучший вид на девочку. Распахнув яркий радужный веер, он переставлял лапки по ее щеке с почти завораживающим изяществом, отчего красочное тельце так и переливалось в лучах солнца. Это было весьма умное создание, прекрасно сознающее свою привлекательность, и бесцветная Алиса вызвала у него живой интерес. К тому же паук относился к Беньямину с большой нежностью и надеялся разведать обстановку в пользу мальчика.
Алиса, собрав всю свою храбрость, застыла столбом. Сейчас она могла только терпеливо ждать, пока паук закончит сверлить ее любопытными глазками. Она все еще не понимала, как это существо связано с Беньямином, но, несомненно, чувствовала их связь и не хотела еще сильнее обидеть нового знакомого. Поэтому она промолчала, мысленно проклиная Оливера за его недавнюю грубость. В конце концов, это они врезались в Беньямина, а не он в них.
И все же…
Это было очень, очень странно.
Жители Чаролеса, как и жители Ференвуда, обладали каждый своим волшебным даром – однако здесь их сходства заканчивались и начинались многочисленные различия. Ференвудцы Сдавали таланты на церемонии совершеннолетия; они высоко ценили магические способности и открыто предъявляли миру и окружающим то, чем наградила их судьба. Но в Чаролесе Алиса и Оливер встретили за два дня уже двух хранителей секретов. Беньямин, как и Лейли, считал магию исключительно личным делом, никогда не говорил о своих отношениях с насекомыми и даже не пытался объяснить эту членистоногую свиту. Никто не знал, почему он вечно покрыт пауками – включая его собственную маму, – а он не утруждал себя рассказами.
Дело в том, что Беньямин считал людей… странными. Он искренне не мог понять, зачем они прикрывают скелеты кожей, и испытывал глубокое уважение к тем, кто гордо носит свои кости наружу. И хотя технически он был человеком, Беньямина утешала слабая надежда, что, возможно, он хотя бы не так человечен, как другие. Эта маленькая фантазия зародилась в нем еще в детстве, когда однажды он так расчесал царапину на локте, что кожа лопнула – и из нее посыпались сотни новорожденных паучков. До того момента Беньямин и не подозревал, что они все в нем сидят. Теперь только он знал причину странности, которой никто больше не мог найти объяснения.
Беньямин годами страдал от слабого, но непрерывного внутреннего зуда, и хотя он не раз жаловался на него окружающим, страдания мальчика не принимались всерьез. Ни один доктор (волшебный или нет) не мог предположить, что эта щекотка порождена множеством крохотных лапок, снующих по его венам. Когда кожа Беньямина разошлась впервые, ему было восемь, и, слушая их слезные прощания – осиротевшие дети покидали дом, – он испытал забавное чувство ответственности по отношению к этим пришельцам. С тех пор, когда бы новое семейство ни оставило его плоть, он выпускал их в мир со всей нежностью любящего отца.
В тринадцать лет и девять месяцев Беньямин был самым чудны́м мальчиком, которого только видела Алиса, и это знакомство положило начало всему. Хотя он вполне сознавал свою необычность, он никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться с ним в странности, – а потому столкновение с Алисой оказалось для него буквально знаком судьбы. Удивление было для Беньямина новым и на редкость освежающим чувством; именно по этой причине он не отозвал своего многоногого друга. Ему было любопытно посмотреть на реакцию Алисы, и ее намеренное спокойствие, упрямое достоинство и прежде всего доброе сердце – перед лицом создания, вызывающего у большинства только страх, – произвели на Беньямина неизгладимое впечатление. Оливер, несдержанный приятель Алисы, заинтересовал его мало; но сама она… О, Беньямина просто переполняли вопросы! Кто она, эта хрустальная девочка? Как сюда попала? Останется ли здесь навсегда? Но Беньямин не мог вымолвить ни слова. Все, что ему оставалось, – бросать робкие взгляды.
Тем временем Алиса сняла с носа паука (ей надоело, что на нее столь откровенно пялятся) и опустила на землю. Радужного кроху это привело в такое изумление, что Беньямин невольно рассмеялся. Оливер, которому хотелось загладить недавнюю грубость, воспользовался шансом и решительно шагнул вперед, всем своим видом выражая раскаяние. И хотя его жест был не слишком красноречив, Беньямин вполне его понял. На этот раз он широко улыбнулся в ответ и так же молча покачал головой, будто говоря: «Все в порядке. Ты мне с самого начала показался малость придурковатым».
Оливер с благодарностью кивнул.
И это было началом очень ценной дружбы.
Теперь вернемся к нашему мордешору.
Лейли, как вы помните, заперлась в уборной. Сейчас она, полностью одетая, покачивалась на спине в ванне, а мокрая одежда плавала вокруг, точно линялые крылья огромного мотылька. Воды было так много, что она с каждым движением выплескивалась из фарфорового чрева, рискуя затопить единственное убежище Лейли.
Но та была слишком занята, чтобы заметить подобную мелочь.
Лейли неотрывно смотрела в потолок, пересчитывая моль, чтобы не расплакаться, и короткими, судорожными вдохами втягивала воздух. Сердце трещало, грозясь расколоться на части. Девочка дрожащими руками ощупала искривленные кости и испустила тихий всхлип. На ее худеньких плечах лежало бремя такой непомерной ответственности, что она буквально ощущала, как смещаются под ним позвонки и выворачиваются суставы. Лейли онемевшими пальцами расстегнула браслеты и нагрудник, вытащила их из воды и бросила на усеянный трещинами мраморный пол, куда они приземлились с оглушительным грохотом. Она поморщилась от звука, но даже не повернула головы.
Эти древние узоры – что толку было от них теперь? Они пришли из других времен, когда кровь мордешора была столь драгоценна, что отливала на снегу голубым. Нет, этот продуваемый всеми ветрами особняк, эти выцветшие одежды – Лейли ковырнула сколотый сапфир на платье – были наследием иной эпохи. В работе мордешора не осталось ничего почетного. Смерть больше не обставлялась пышными ритуалами, приличествующие случаю слова и жесты забылись за ненадобностью. Лейли коснулась голубых венок, которые обвивали ее предплечья, и вдруг расхохоталась оттого, как много жизни принесла в жертву смерти.
Продолжая истерически смеяться, она почти с головой погрузилась в воду, и та превратила вроде бы радостные звуки в нечто странное и пугающее. Голос Лейли, искаженный вспышкой неестественного веселья, зловеще заметался под арочными сводами. Внезапно она осеклась, вздрогнула всем телом – хотя ванна была наполнена чуть ли не кипятком, – и замерла с глазами, расширенными от страха. После чего резко села и, хрипло выкашляв остатки смеха, схватилась за фарфоровые бортики серебряными руками.
Этот длинный кошмарный вечер даже не думал заканчиваться.
Только бросив Алису и Оливера, Лейли заметила, что ее кисти стали полностью серебряными. Открытие так ее подкосило, что она боком повалилась в наполненную ванну и до сих пор продолжала лежать в ней навзничь. Теперь же она подняла руки, потрясенная и завороженная, чтобы получше разглядеть тонкие серые язычки, которые обвивали ее запястья.
Лейли всегда думала, что готова к смерти. Потомственный мордешор, она давно должна была переступить страх небытия. Но лишь сейчас она начала понимать, что пугает ее не смерть, а
И все же…
Чем дольше Лейли вглядывалась в пожирающую ее болезнь, тем спокойнее становилась. Момент смерти казался теперь ближе, чем когда-либо ранее, и Лейли утешала простая уверенность: боль, страдания и постоянное одиночество вскоре подойдут к концу. Видите ли, недуг пожирал ее все быстрее. При таких темпах она должна была умереть к концу недели – и даже не представляла, можно ли этому помешать.
Как ни печально признавать, только эта мысль – ужасающее обещание освобождения – помогла ей унять дрожь, наконец согреться, выдохнуть и найти в глубине души горстку сил. Сил, чтобы протянуть еще несколько дней, прежде чем настанет пора сбросить последний покров человечности.
Ее незваные помощники просто чуть-чуть опоздали.
Лейли грузно поднялась в воде и начала стаскивать слои промокшей одежды. Все, чем она владела, было унаследовано от какого-нибудь мертвеца. Платья, плащи, ботинки и шарфы принадлежали маме или бабушке – это были следы другой эпохи, модные задолго до ее рождения. Вся собственность Лейли – от дверных ручек до суповых тарелок – пришла из иного, больше не существующего мира. Девочка дождалась, когда каждый предмет одежды плюхнется в ванну, вытащила из слива затычку, завернулась в банный коврик и уже двинулась к своей комнате, когда…
Она почти забыла.
Оливер, добрая душа, выломал окно ее спальни.
Пока Лейли не было, ветер и снег с беспощадной жестокостью разносили ее комнату. На разбитом окне наросли сосульки; вокруг мебели сжались прозрачные кулаки мороза. Ветер набросал на пол пригоршней снега, часть снежинок подтаяла и растеклась лужами в виде скелетов. Лейли поскребла ногтем единственное мутное зеркало, затянутое ледяной пленкой, и невольно вздрогнула. За ночь комната выстыла похлеще склепа, и девочка поджала пальцы ног, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться. Затем она трясущимися пальцами достала комплект чистой, хотя и погрызенной молью одежды из скрипучего покоробленного гардероба и принялась натягивать на себя бесконечные слои древней ткани.
Плотные, мерцающие серебром колготки, безнадежно протертые на коленях и худо-бедно заштопанные на носках. Пара пуховых водолазок и бирюзовые штаны на меху. Тяжелое, инкрустированное рубинами платье в пол – его искусно расшитые рукава тоже зияли дырками на локтях, в корсаж въелся застарелый запах крови, а на спине не хватало шести бриллиантовых пуговок, – и жилет из крашеных перьев, подпоясанный нитью старого жемчуга. Наконец Лейли застегнула на бедрах мокрый ремень с инструментами и сунула ноги в пару бордовых ботинок, чья нежная шелковая поверхность давно пропиталась грязью и кровью.
Лейли бессчетное множество раз пыталась продать фамильные реликвии, но никто в этом суеверном городке не рисковал донашивать вещи мордешоров и не соблазнялся даже золотым шитьем и сапфирами. Поэтому Лейли тихо голодала, медленно умирала и плакала, когда никто не видел, – эта девочка, которая с равным достоинством носила алмазы и смерть.
Поделиться книгой: