Чаролес

Она медленно выдохнула, успокаиваясь.

Затем повязала вокруг головы свежий шарф, накинула на плечи красный плащ и приняла важное решение.

Видимо, Лейли смыла гордость в трубу и оставила ее там догнивать вместе с планами на уборку, – потому что собиралась сделать нечто, чего ее достоинство никогда бы не позволило.

Она собиралась попросить о помощи.

Вероятно, загадочные незнакомцы и опоздали с помощью ей, но они еще могли помочь городу. Если бы Лейли только удалось убедить Алису и Оливера вернуться, они бы, возможно, успели переправить оставшихся мертвецов в Запределье, прежде чем станет слишком поздно. Видите ли, смерть Лейли должна была вызвать в Чаролесе такие разрушения, каких его жители даже не могли представить. Глупые горожане бросили ее на произвол судьбы – осиротевшая девочка стала легкой мишенью для самых жадных, жестоких и женоненавистнических из них – и не раз лишали Лейли заслуженного заработка, зная, что кровь мордешора все равно обяжет ее взяться за работу.

Но так было не всегда.

Были времена, когда мордешоры пользовались в Чаролесе почетом и уважением. Когда имели вес в обществе. Но люди привыкли помыкать Лейли и забыли, чем обернется неуважение к мордешору.

Забыли старую песенку.

Кто мордешора обхитрил,Над смертью надругался,Недолго после пиво пилИ по трактирам шлялся.Облезла кожа, плоть сгнила,Глаза забили черви —Такие, братец мой, дела!Последний или первый,Гробовщику воздай почет!А кто его обставит,Того слепая Смерть найдетИ заплатить заставит.

Позвольте внести ясность: между смертью человека и отправкой его души в Запределье никогда не проходило больше трех месяцев. Дух, задержавшийся на земле дольше этого срока, оказывался необратимо привязан к ней и всеми силами пытался остаться среди живых.

Именно это случилось с мамой Лейли.

Папа был слишком оглушен горем, чтобы омыть безжизненное тело жены, покинул дом под предлогом сражения со Смертью и так никогда и не вернулся. Лейли, которой в то время было всего одиннадцать лет, не знала, что делать. Она лишь начала осваивать отцовское ремесло перед тем, как он исчез, и пребывала в объяснимом ужасе от мысли омыть разлагающийся труп матери – не говоря уж о том, что она едва могла затащить его в ванну. Поэтому Лейли поступила так, как поступил бы любой в ее ситуации: закрыла глаза на проблему и понадеялась, что та рассосется сама собой.

Но в дверь продолжали звонить.

Трупы прибывали быстрее, чем Лейли успевала их считать. Все, что она могла, – затаскивать их в сарай и прикрывать в ожидании, когда вернется папа. Собственно, первый месяц она только и делала, что ждала, – но потом у нее кончились деньги, и она начала омывать всех мертвецов, которые появлялись у порога, и брать любую плату, которую ей предлагали. Лейли драила трупы, надеясь переплавить растущую ярость в нечто созидательное, пока не стерла пальцы до крови. Каждую ночь, какая бы ни стояла на дворе погода, она сбегала от маминого призрака и спала под открытым небом. В ту пору ее юное сердце еще осмеливалось надеяться. Она думала, что, может быть, папа от горя забыл о ней, и молилась, чтобы он прошел мимо их дома, – и вспомнил. Она цеплялась за эту надежду целых шесть месяцев, пока однажды не наткнулась на него в городе. Он стоял посреди улицы и пересчитывал свои зубы.

Видите ли, он продавал их за еду.

Только тогда Лейли разуверилась в мире, который прежде любила. Только тогда – в одиннадцать с половиной лет – она наконец омыла гнилой труп матери и, попытавшись отослать ее дух в Запределье, обнаружила, что тот не намерен никуда уходить. Мамин призрак слишком привязался к этому миру и решительно отказывался покидать дочь – как бы она его ни уговаривала и ни плакала[2].

Проблема заключалась в том, что духи, желающие остаться, подчинялись определенным правилам. Жизнь и смерть регулировались бесконечной бюрократией, и на каждое исключение из системы приходилась соответствующая процедура. Прежде всего, духам крайне не рекомендовалось задерживаться в мире живых (по длинному списку причин, которыми я не буду вас сейчас утомлять), но если они все-таки хотели продолжить существование среди смертных, им нужно было обзавестись новой кожей. Без нее дух постепенно распадался и расслаивался между жизнью и смертью – худшая судьба из возможных.

На самом деле годилась любая кожа, но обычно призраки предпочитали человеческую, потому что она сидела лучше всего, да к тому же – о, сила ностальгии! – напоминала им о старых добрых временах[3]. Я понимаю, что все это звучит жутковато, но не волнуйтесь: работа Лейли (и ее коллег) как раз и заключалась в том, чтобы не допустить подобного. Именно поэтому мордешорам было так важно платить за труд. Видите ли, мертвый мордешор – плохой работник.

У всего были сроки.

Через три месяца магия, привязывавшая духов к их мордешору, развеивалась, и те могли беспрепятственно покинуть освященную землю, чтобы отправиться на поиски новой кожи.

Тик-так.

Для мертвецов Лейли прошел восемьдесят седьмой день, затем восемьдесят восьмой и восемьдесят девятый. А это значило, что время Чаролеса на исходе.

* * *

Вас вряд ли удивит, что по практическим соображениям обширные владения Лейли включали древнее переполненное кладбище. Но вас точно удивит, что горожане крайне редко заглядывали туда, чтобы навестить своих покойников. Никто не приходил к устроенным Лейли могилам, чтобы возложить цветы или в слезах побеседовать с тенями любимых. Причина заключалась все в той же суеверности чаролесцев: они боялись, что доброе отношение к мертвецам лишь побудит хладные трупы воскреснуть к жизни. А поскольку никто не жаждал разбираться с толпой зомби, горожане старались не тревожить мертвых. Это значило, что призракам, обитающим на земле Лейли, было совершенно нечем скоротать длинные унылые часы загробного существования, и они никогда не отказывались поболтать с девочкой. Пожалуй, если она кого и радовала в этом мире, так это своих духов.

Стоило Лейли вернуться во двор за упавшим шлемом и ломиком, как она немедленно осознала, что оставила утреннюю работу незаконченной, – и призраки не преминули ей об этом напомнить. По воздуху пронеслась стайка бесплотных шепотков, выскрипывающих ее имя.

Лейли неохотно улыбнулась пятнадцати духам, которые соткались вокруг нее, и вяло помахала в знак приветствия.

– Привет, – сказала она, нагибаясь за шлемом. – Как у всех дела?

– Хорошо, – хором прошелестели призраки – одинаково глухо и монотонно.

Лейли нахлобучила шлем на голову и едва сдержала дрожь, когда на лоб ей скользнула струйка холодной жижи.

– Мы опять пересказывали истории своей смерти, – мрачно заметила Зара.

– А Роксана предполагала, что нас ждет в Запределье, – продолжил пожилой мужчина по имени Хамид. – Было так грустно.

– Отлично, отлично, – рассеянно ответила Лейли, нащупывая на поясе защелку для лома.

Роксана вытянулась и принялась кружиться в лучах солнца, которое слегка золотило ее призрачный силуэт.

– А ты как? – сказала она. – Ходет четори, азизам?

Роксана вечно смешивала разные языки, не утруждая себя разговором на каком-нибудь одном.

– Тоже хорошо, – соврала Лейли и, приложив ладонь ко лбу, обозрела окрестности. Вокруг шаткими штабелями возвышались гробы. Девочке по-прежнему предстояло разложить по ним тела, собрать у всех ногти и опустить под землю.

– Извините, ребята, у меня сегодня куча работы, так что…

Духи застонали.

– У тебя всегда куча работы! – возразил Дин, призрак – ровесник Лейли.

– Да-да, и нас это очень огорчает, – добавил грузный пожилой джентльмен. – Мы бы хотели об этом поговорить.

– Комак надари? – спросила Роксана. – Почему тебе никто никогда не помогает? А отец кохаст? Что за дети были с тобой прошлой ночью? Они могут помочь?

Роксана всегда задавала трудные вопросы. Умерла она довольно молодой – вскоре после сорока, – но, если считать время посмертия, была среди духов старшей. К нынешнему моменту она провела на земле Лейли почти три месяца, что не только делало ее лидером их маленькой призрачной компании, но и устанавливало особую связь между ней и юным мордешором. Для привидений такая симпатия была редкостью – как вы наверняка заметили, большинство из них отличались жестокосердием, – но Роксана была при жизни такой оптимисткой, что это не смогла исправить даже смерть.

Лейли наконец затащила труп в открытый гроб и уже почти собралась ответить на вопрос Роксаны, когда ее отвлекло появление еще трех призраков.

– Привет, Лейли.

– Привеееет.

– Привет, Лей.

– Здравствуйте, – ответила девочка со вздохом. Затем села прямо в грязь, подтянула гроб на колени и принялась пересчитывать пальцы на руках и ногах мертвеца. Удовлетворившись результатом, она спихнула ящик обратно в снег, достала из кармана на поясе треугольную визитку и засунула одним концом в мокрый рот трупа.

ЭТО ТЕЛО ОМЫТО

И ОТПРАВЛЕНО В ЗАПРЕДЕЛЬЕ

ЛЕЙЛИ ЛЕЙЛОЙ ФЕНЖУН

– Выглядишь усталой, – заметил Дин. – Нечестно, что тебе приходится делать все это в одиночку.

– Я бы так хотела помочь, азизам, – сказала Роксана. – Мы бы все помогли. Ты знаешь.

Лейли улыбнулась и привстала на колени. Она ценила свои отношения с призраками, хотя со стороны они могли показаться довольно странными. Лейли часто ощущала себя их матерью и, пока принимала у себя в гостях, старалась держать в строгости – из страха, что однажды они заскучают и сделают живым что-нибудь прискорбное. Обычно она уделяла им больше внимания, но сегодня была так измучена, что могла ответить лишь на самые простые вопросы и тревоги.

Ей действительно предстояла куча работы.

Лейли старалась двигаться с высоко поднятой головой, но в мыслях у нее царил такой туман, что она едва сознавала оставшиеся шаги. Девочка сама чуть не отдала богу душу, пока разложила все пятнадцать чистых тел по гробам и засунула каждому между губ визитку. Теперь оставалось последнее дело – и можно было заколачивать крышки.

Лейли с тихим вздохом потянулась за щипцами.

– Фууу, – протянула Ширин, одна из старших духов. – Ненавижу эту часть. Так мерзко, Лейли.

– Закрой глаза, – терпеливо посоветовала девочка. – Вам необязательно все время смотреть.

Следующие несколько минут она провела, быстрыми отточенными движениями выдергивая ногти с рук и ног мертвецов. Все их она добавила к своей постоянно растущей коллекции, которую хранила в медной коробочке на поясе. Затем Лейли резко ее встряхнула, откинула крышку, закрыла глаза и наугад выбрала шесть ногтей. Это был ключевой этап в процессе захоронения, потому что только человеческие ногти могли удержать гробы навечно закрытыми.

Лейли отстегнула от пояса латунный молоток и тщательно вбила грязные ногти в дерево. К счастью, постоянная мелкая дрожь ее оставила; усилившийся тремор, как осознала Лейли, теперь приходил волнами, и она поспешила воспользоваться передышкой между приступами.

Когда все гробы были надлежащим образом заколочены, Лейли достала клеймо и мягко подула на металл. Железо немедленно засияло оранжевым, выбрасывая в холодный воздух облачка пара. Лейли с механическим проворством проштамповала крышки печатью мордешора, оттащила тяжелые деревянные ящики на кладбище и наконец один за другим вплавила в землю.

Пожалуй, этот этап был самой завораживающей частью работы мордешора, потому что затрагивал простую и бесконечно причудливую грань ее магии. Когда мертвец был готов отправиться в Запределье, Лейли опускалась перед гробом на колени и мягко вдавливала его в почву. С этой секунды труп становился не ее заботой.

Хотя…

Да, оставалась еще одна мелочь.

Финальный акт похорон вызывал у духов наибольший восторг, и теперь они сгрудились вокруг Лейли – взволнованные, гордые и благодарные, – чтобы узреть одно последнее чудо.

Девочка преклонила колени перед каждой свежей могилой и извлекла изо рта пятнадцать розовых лепестков – по числу покойников. После чего вкопала их прямо в мерзлую землю.

Не прошло и пары секунд, как ее пробили побеги – и на могилах заалели полностью распустившиеся цветы. Магия казалась незамысловатой, но розы, выращенные мордешором, цвели вечно, в любой мороз и непогоду. Они воплощали одну бесспорную правду:

Этот человек когда-то жил.

Кладбище Лейли представляло собой прекрасный печальный розарий – бескрайнее море из сотен тысяч цветов, олицетворяющих воспоминания о каждой душе, к которой притронулась юная мордешор и ее предки.

После этого она наконец повалилась в снег – изможденная за гранью всяческих описаний, с трясущимися руками, серебряными до самых локтей. Сорок оставшихся призраков столпились вокруг нее, шепча слова благодарности, – а затем сделали то, что делали всегда, когда Лейли засыпала на работе. Они позвали на помощь птиц.

Через несколько мгновений дюжина пернатых друзей нырнула к земле, ухватила Лейли когтями за одежду и бережно перенесла в особняк.

* * *

Лейли проснулась, будто от толчка.

Солнце немного сдвинулось вправо; на холмы опускались огромные тонкие снежинки. Лейли сидела, привалившись к дверям особняка и даже не подозревая, сколько проспала. Но утреннее тепло уже ушло, и девочка, подавив дрожь, осознала, что потеряла минимум час.

Она поднялась на ноги.

В сарае по-прежнему дожидались сорок трупов, и Лейли нужно было поторопиться и найти Алису и Оливера до того, как станет слишком поздно. Она понятия не имела, далеко ли ушли ее гости и сколько времени она потратит на их поиск, но знала, что перед уходом из дома хорошо бы привести его в порядок.

И, конечно, забрать свои кости.

Каждый мордешор рождался с двумя скелетами: одним обычным, скрытым под кожей, и вторым, который полагалось носить на спине. Это был знак их двойственной жизни – и вечно сопутствующей им смерти. Лишний скелет хранился, тщательно разложенный и закрепленный, в церемониальном футляре, где кости росли по мере взросления мордешора, словно обычные. Они составляли такую же неотъемлемую часть его тела, как уши или нос, и мордешор никогда не выходил без них из дома.

Лейли спешно метнулась за скелетом, сбросив на ходу шлем. Затем пристроила футляр на худеньких искривленных плечах, надвинула на голову красный капюшон и глубоко вздохнула. Размеренное клик-клак щелкающих костей должно было на каждом шагу оповещать встречных, с кем свела их сегодня судьба.

Боюсь, это добром не кончится

Учитывая, как тщательно готовилась Лейли к поискам, те закончились до обидного скоро. Стоило ей приблизиться к главной дороге, как она услышала голоса – и дальше просто шла на звук, пока не уткнулась ровнехонько в своих гостей. Алиса с Оливером сидели в снегу – что уже само по себе было любопытно, – но любопытнее всего было то, что сидели они там не одни.

Лейли была потрясена.

Конечно, она не ожидала, что Алиса с Оливером будут горевать в разлуке с ней, но девочку поразило, как быстро они обзавелись компанией. Причем из всех жителей Чаролеса выбрали Беньямина Феланкасака.

На самом деле Лейли не испытывала к Беньямину ненависти, но сейчас она в каком-то смысле защищала свою территорию, а потому допустила, что его ненавидит. В более добром расположении духа она наверняка назвала бы Беньямина славным парнишкой. По правде говоря, он был ее единственным соседом на полуострове, и в старые времена они даже вместе ходили в школу. При этом она всегда относила его к тому не слишком умному типу людей, которые лучатся беспочвенным оптимизмом и по-щенячьи обожают жизнь, невзирая на все ее подзатыльники. Неизменная улыбка и навязчивое дружелюбие мальчика вызывали у нее отвращение, и Лейли искренне не понимала, как кто-то может воспринимать его иначе.

Впрочем, неважно. За время ее отсутствия Алиса, Оливер и Беньямин успели разговориться, и Лейли нахмурилась, ощутив булавочный укол зависти. Конечно, это было несправедливо – Беньямина отягощал длинный список собственных бед, и Лейли следовало порадоваться, что ему удалось погреться в неожиданной доброте незнакомцев. Но сейчас она была просто не способна на великодушие. Поэтому Лейли застыла на месте, сведя брови к переносице, и принялась сверлить соседа яростным взглядом. Тому явно начало припекать затылок, потому что он резко обернулся и, увидев ее, подпрыгнул чуть не на метр.

Пугаться и вправду было чего: на фоне снегов Лейли выглядела особенно грозно. Сейчас она напоминала призрака в алом: длинный тяжелый плащ составлял резкий контраст с окружавшим их белым безмолвием. Мертвенно-бледная, в низко надвинутом капюшоне, девочка не стала дожидаться, когда Алиса и Оливер заметят ее присутствие, а сама метнулась им навстречу. Плащ развевался за плечами, будто кровавая пелена.

Однако стоило Лейли поравняться со своими помощниками и разглядеть выражения их лиц, как девочку опять укусила совесть. При ее приближении улыбки и беззаботную болтовню точно ветром сдуло. Алиса запаниковала, Оливер побледнел, как полотно, а Беньямин попытался привстать и шлепнулся на землю.

Лейли поприветствовала их равнодушным кивком и уже снова начала закипать обидой, как вдруг Беньямин уставился ей прямо в глаза. (Видите ли, в настоящий момент он был единственным человеком, который знал, что глаза Лейли вообще-то не серебряные.)

Девочка быстро отвернулась и ниже натянула капюшон, скрывая глаза в его алой тени, но сделанного было не вернуть. Воцарилось долгое молчание. Когда Лейли снова подняла голову, Беньямин по-прежнему смотрел на нее в упор, но во взгляде его больше не читалось страха. Теперь его мягкие печальные глаза переполняло сочувствие, что в каком-то отношении было гораздо хуже, – но Лейли не могла не признать, что это сочувствие искреннее, и понять, что он сохранит ее секрет.

Поэтому она коснулась лба и кивнула.

Беньямин закрыл глаза, тронул тыльной стороной ладони собственный лоб и поклонился.

Это был последний и окончательный жест уважения.

* * *

Алиса с Оливером понятия не имели, какую важную вещь прояснили сейчас Лейли и Беньямин, – но мордешор по крайней мере перестала хмуриться, и Алиса мгновенно заключила, что дела идут не так уж плохо. Этого было вполне достаточно, чтобы вернуться к занимающим их вопросам.

– Что ж, – начал Оливер, обращаясь к Лейли. – Рад видеть, что тебе лучше.

Лейли посмотрела на него и ничего не сказала.

Оливер откашлялся.

– Тебе же лучше? Правда?

Лейли едва не закатила глаза.

Теперь, оказавшись среди живых, она особенно четко сознавала, что предпочитает общество мертвецов. Девочка поверить не могла, что решилась просить этих людей о помощи.

– Я в порядке, – ответила она холодно.

Затем вспомнила, что сейчас ей выгоднее перестать всех ненавидеть, прочистила горло и с трудом выговорила: