Солдат императора

– Внимание!

– Трам! Трам! Трам-тара-та-там! – размерено отозвались барабаны.

– Впере-е-ед марш!

Не знаю, как описать мои чувства. Все слова бледнеют, просто нет в человеческом языке правильных, верных слов. Это можно только пережить.

Ты на всем огромном поле один одинешенек. Перед тобой тысячи беспощадных тренированных убийц, чьи глаза смотрят только на тебя, чье оружие тянется только к твоему горлу, чья совокупная злобная воля вот-вот раскатает твою жалкую душонку в тонкий блин. Они все идут к тебе одному. С целью искромсать, растоптать, убить. Их очень много. Очень, а ты один. Спасения нету, липкий страх заполняет все существо. Потому что убежать нельзя. Надо шагнуть вперед.

Самый мужественный поступок в моей жизни – этот первый шаг. Все равно, что прыгнуть с замковой башни… вниз, на жесткую и жестокую брусчатку, к неминучей смерти.

Но когда ты делаешь этот шаг… когда я его сделал… я вдруг понял, что я не один! Что со мной сотни товарищей, с которыми делили пыльный плац, ругань капрала, плащ на ночлеге, кубок вина, краюху хлеба. Которые идут с тобой плечом к плечу, тоже сделав этот первый шаг. Которых физически невозможно подвести, предать и бросить на поле. И тогда стрела воли срывается с тугой тетивы души и летит вперед, становясь частицей общего роя, который сливается в единое, всепоглощающее ничто. После этого не страшно.

Смерть – основа любого страха, тебя не касается, ты бессмертен, ведь разве может умереть нечто несуществующее? Ты бессмертен, а значит и бесстрашен.

Конрад Бемельберг выражал те же мысли гораздо короче и проще, как я не научусь, наверное, никогда: «Парни! Вы ландскнехты! Солдат часто убивают, скоро убьют и вас! Но! Ландскнехты пребудут вовеки веков, а значит, и вы не умрете никогда!»

Строй шел на врага, что успел вывести за ров шеренг с десять. Нам досталась самая большая баталия, над которой вились знамена Берна и Унтервальдена, та самая, которой я залюбовался в начале битвы. Очень длинный фронт её потребовал, чтобы и мы развернулись, пусть даже в ущерб глубине формации.

И вот они все ближе. Я вижу оскаленные рты и перекошенные лица, доспехи и одежды, запачканные пылью, а у многих и кровью, кирасы, попятнанные пулями и три ряда наконечников пик. С виду очень острых. А над ними целый лес алебард, глеф и куз, словом, всякого страшного шипасто-угловатого железа.

Мы идем коротким шагом. Семьдесят шагов в минуту или что-то в этом роде. Только не смешать линию, остальное сейчас не важно. Швейцарцы медленно выступают вперед: изо рва выбирается новая шеренга, а все передние делают шаг вперед. Мы сближаемся, всего пять десятков шагов, а как далеко!

Тридцать шагов. Двадцать пять. Двадцать. Флейты и барабаны не замолкают. У врага тоже самое. Пятнадцать шагов. Двенадцать. Десять. Пики уже почти касаются друг друга. Семь.

Две чудовищные расчески медленно схлестывают свои зубцы.

Началось.

Пикинеры встают на месте, почти врастая в землю. Их оружие ударяется о древки неприятеля, чтобы сбить их пики в стороны. Берн и Унтервальден осторожно напирают. Им деваться некуда – надо вывести в поле как можно больше людей, иначе их положение очень невыгодно, они не могут развернуть весь строй, который больше чем на половину остался за валом.

Вдоль всего фронта слышится треск и звон, от соударения шести сотен окованных древок и стальных наконечников. Всё это в полном молчании, только слышится сиплое напряженное дыхание ближайших товарищей. Швейцарцы держат пики коротко, ловко отбивая выпады наших доппельзольднеров, они пытаются все вместе подобраться поближе. Пока нет убитых и раненых, пока мы только разминаемся, но это не надолго.

– Vorwerts marsch! – разносится команда, и звучат свистки фельдфебелей – это бернские командиры решили форсировать события.

Весь их огромный строй как-то разом бросается вперед, насаживаясь на пики, впрочем, это обманчивое впечатление.

Вот тут и началось то, о чем рассказывали старшие товарищи.

Не зря пикинеры примеривались своим оружием. В сближении они отбили почти все пики в стороны без ущерба для себя и теперь уверенно достают наших при каждом уколе. Мы не остаемся в долгу. Треск и звон усиливается с каждой секундой. В симфонию войны включаются первые крики умирающих или раненых, им вторит рык разъяренных солдат, команды и свистки офицеров.

Как непохожи наши новые враги на давешних гасконцев, чьи цепи мы сожрали в считанные минуты, как огонь сухую солому! Нынче легкой победы не жди, да и будет ли она?

Я все вижу. Товарищи колют, как заведенные. Никакого фехтования. Один человек сам по себе ничего вообще не значит. Ты бьешь в строй врагов, он бьет в тебя. Ты прикрываешь свой строй, он прикрывает тебя. Укол, отбив, выпад.

Пики удерживаются обратным хватом на уровне плеч, острием направлены вниз. Поэтому отбива всего два: направо и налево. Все просто. Не до изысков. В тебя летит острие, ты отбиваешь, товарищ из второго ряда колет из-за твоей спины. Безрезультатно, как правило. И тут же возвращает пику, прикрывая тебя от укола справа, а ты выпадом тычешь в неприятеля. Уколы сверху, снизу, с боков.

Очень много чего происходит с боков. Не зевай. Оба глаза чуть не к ушам, достать могут в любую секунду с любого направления, а ты даже не увидишь. Одному фронт взглядом не перекрыть, вся надежда на соседей с флангов, со второго и третьего ряда.

Мешанина пик. Скрежет и рев по всему фронту. Начинают падать люди. Некоторые кричат и корчатся, мешая и своим и чужим, другие лежат тихо и уже никому не мешают. Убитые. Раненные. Еще и еще. Впереди кто-то падает, на его место тут же выходит боец второй шеренги. Укол, укол, отбив, выпад, отбив. Треск и звон.

Я вижу, как один швейцарец получает острием в шею, но не падает, а прыгает вперед, дико разинув перекошенный рот, что-то вереща и плюясь кровью. Руками и пикой он пытается сгрести наши древки и прижать их вниз, но кригскнехты отрабатывают двойное жалование. Вторая и третья шеренга на чеку. Сразу три пики ловят его на жала, которые упираются в грудь и рвут подмышки. Швейцарец отлетает назад и падает фонтанируя красным.

Берн давит все сильнее. Унтервальден не отстает. Мы начинаем заметно подаваться назад.

– Стоять, сук-кины дети! Стоять!

Ага, куда деваться, конечно. Будем стоять. Но сколько же ярости против нас! Пики схлестываются все плотнее. Уколы неторопливы, но точны. Если колоть быстро, длинное древко так вибрирует на конце, что хорошо попасть затруднительно. Поэтому медленно и только в конце взрыв! Весь вес и все мышцы на древко!

Как смешно выглядят романтические гравюры, что изображают полунагих древних героев, повергающих врагов в самом центре битвы. Выжить здесь без хороших лат можно только чудом. Да и они не всегда спасают. Враг и свои – опытные солдаты, все норовят засадить туда, где нет железа. В лицо, в подмышки, локтевые сгибы, под кисть, в ноги (туда сложно, попробуй убери пику вниз в этой суматохе), в пах, наконец.

До меня, собственно, пока не добрались, чему я безмерно рад. Я стою в пятой шеренге вместе с алебардистами, держа спадон наизготовку. Так что могу пока осматриваться.

Справа от меня в трех шагах Курт Вассер – ротмистр. Прямо за спиной возвышается гауптман, мой крестный отец в мире ландскнехтов – Конрад Бемельберг. Оба заняты тем же чем и я. Внимательно озираются по сторонам, отдавая команды в нужное время. Передо мной чуть правее виднеется широченная спина Кабана-Эриха, затянутая в бригандину коричневого бархата, а в первом ряду, ого-го! Старый Йос! Еще живой и здоровый.

Эти заняты легко догадаться чем. Йос стоит как скала, выставив пику и вжав голову, так что широкие поля его айзенхута почти лежат на наплечниках. И воюет старик. Мастерство да опыт не пропьешь! Старый конь борозды не портит. Правда, как говорят знающие женщины, и пашет неглубоко. Йос пока никого не свалил. Спасибо, хоть сам на месте.

По всему фронту страшная мясорубка. Четыре баталии сталкиваются на валах с четырьмя баталиями врага. Видимость отличная, светит солнышко, пороховую хмарь растянуло, а мы воюем на заметном пригорке.

Далеко справа что-то происходит. Воют трубы. На наш фланг мчится сияющая стрела французской конницы. Знамена с золотыми лилиями приближаются, а потом и скрываются за крайней испанской баталией.

Неужели обход?!

Да нет. Мы прикрыты каналом, который так просто не форсируешь. Сзади вздрагивает земля, я быстро оборачиваюсь и вижу, как в том же направлении уходит наша кавалерия.

Бог вам в помощь, ребята. Прикройте нас, мы в долгу не останемся.

В отдалении начинают стрекотать аркебузы, видимо французы повстречались с миланским войском герцога Сфорца. Ну что же, пока всё в порядке. Можно работать. Не совсем понятно, отчего не двигаются к нам другие французские знамена, что стоят в центре поля? А за ними еще и венецианцы? Они-то чего ждут?

Сражение рычит, ревет и ворочается, лязгая стальными сочленениями. Зверь голоден и требует еды. Он привередлив. Вкус его изыскан. Он питается только деликатесами: страх, гнев, ярость. Ну и на десерт человечье мясо. Зверь сладкоежка. Десерт грозит затянуться.

Сколько мы уже бьемся? Непонятно. А швейцарцы упрямы! Мы стоим крепко, а они всё давят и давят. Ломят, так сказать. Напирают. Страшно.

Это было только начало.

Берн показал свое настоящее лицо чуть позже. Загрохотал барабан, свистки залились трелями и сразу с двух флангов щвейцарцы бросились на прорыв. Их коронный прием – внезапная атака с флангов.

Пикинеры разом шагнули вперед, не обращая внимание на убитых, обрушив на нашу первую шеренгу совокупную мощь своего оружия. Столкновение было впечатляющим. Что-то трудноописуемое. На такой дистанции каждый укол смертелен. Ломаются пики о нагрудники, падают люди, некоторые в передних рядах выхватывают мечи и кинжалы, где-то бойцы уже схватываются грудь в грудь.

– Алебарды вперед! Вперед! Алебарды! Алебарды! – надрывается Конрад.

– Алебарды, алебарды вперед, драные жопы! – это ротмистр.

– Вперед алебарды, вашу мать, алебарды! – кричат командиры по всему фронту.

– Ты! Передай по шеренгам, к Георгу, чтоб прислал подкрепления, на фланг, тут горячо!

И свистки, свистки фельдфебелей. Как будто и так не понятно.

Мы стоим не очень тесно, чтобы не мешать друг другу и иметь возможность размахнуться или меч вытащить. Рука в латах должна свободно проходить между рядами. Где-то так. Не теперь, конечно. Теперь началось какое-то месиво. Ну да алебардисты как раз для месива созданы. Пришла наша пора.

Конрад толкает меня вперед, и я вклиниваюсь правым плечом между двух пикинеров, которые из последних сил гвоздят куда-то, ухватив оружие за центр древка. Над моим плечом торчит алебарда соседа сзади, тот прикрывает меня. И так по всей линии. Вижу как взлетают и опускаются алебарды. С противоположенной стороны тот же маневр проделывают швейцарцы. Что сейчас будет… Бояться я уже не успеваю.

Мы вырываемся из-за спин товарищей во второй, а кто и в первый ряд, и начинается свистопляска.

Балет фехтования забыт и не нужен, рыцарский поединок – детская забава, каждый удар – грязный и подлый, все служит одной цели: прикрыть брата-солдата и перекалечить как можно больше врагов. Не можешь попасть в человека – отруби ему пику, тоже полезно. Незатейливая философия.

Не успеваю я занять позицию, как мне в грудь впивается острие, оно скользит по кирасе с бессильным скрежетом. Мой ответ сокрушителен и страшен, но не очень эффективен – пикинер-райслауфер ловко уводит оружие из под удара и тяжеленный клинок вспахивает землю, вместо того, чтобы сломать древко. Я еле успеваю вскинуть гарду, чтобы отвести еще один укол. И тут до нас добираются швейцарские алебардисты. Шипы, крючья, топоры, пиковины, все это в полной мере обрушивается на наши ряды.

Главное не терять дыхания. Вдох – защита, выдох – атака. И от бедра корпусом, корпусом, одними руками много намашешь – широкий нагрудник кирасы мешает, несмотря на подвижные изогнутые пластины в проймах.

Как только схлестнулись алебардисты, на поле воцарился звон и грохот. И крики, рык и рев, а так же предсмертные вопли. Глаз не успевает за стремительным полетом стальных птиц, что летают вокруг, а жала стальных скорпионов так и норовят впиться в живую плоть. Вокруг мелькают древки и железо, только успевай поворачиваться.

Я бы был мертв уже раз пять, если бы не товарищи сзади и с боку, я сам прикрываю кого-то и рублю, колю, рублю. Кажется, я кричал что-то матерное, даже не помню на каком языке, в глазах стояла багровая занавесь, лица врагов слились в общую кашу, а их фигуры из человеческих тел превратились в мишени с плаца, которые отчего-то вдруг стали мне сопротивляться.

В голове взорвалось что-то со стальным звоном. Меня бросило на колено, а в наплечник тут же стукнулось острием, причем со страшной силой.

Справа группа райслауферов прорвалась совсем близко, и теперь рубила в капусту всех без разбора. Летела кровь и оторванные куски доспехов, над схваткой повис стон. Я не заметил, как меня угостили сразу две алебарды, а может быть это один горец отработал по мне классическую связку: удар сверху, укол прямо.

Кажется, я ранен, но точно жив, что может в любую секунду измениться. Прямо с колена мой меч подсекает острием ближайшую голень, я тянусь вслед за ним и выпрыгиваю в низкую стойку, прикрываясь на обратном ходу клинком от удара возмездия, который не заставил себя ждать. Клин райслауферов не слишком далеко, как раз для уверенного поражения мечем.

Вот оно военное счастье!

Ну держитесь, мать вашу, долбанные трахатели овец!

Спадон легко отбил алебарду, все-таки это меч, хоть и очень большой, фехтовальные эволюции с ним удобнее. Отвел гардой укол и, упираясь ладонью в железный гриб навершия, бросил острие вперед. Алебардист уверенно парировал, отведя укол.

Не тут то было.

Клинок отлетел вслед за древком, но в последний миг, следуя тонкой блистательной дуге, (как говаривал Челини), проскользнул ниже, после чего я резко послал всего себя в глубокий выпад, на ладонь засадив тому клинок подмышку. Хрусткий поворот отворяет напористый кровяной ключ за кирасой и пронзительный визг из глотки.

В место пристанища моей правой голени, ха-ха-ха, где она стояла целые пол секунды, впивается глефа. Спадон уже на замахе и отбивает далеко в сторону это коварное порождение итальянских кузнецов, а вслед за тем падает на круглую каску с квадратными «ушами».

В удар я вложил весь свой немалый вес с шагом. Клинок скользнул по добротному изделию оставив глубокую пальца в два вмятину, но шея хозяина оказалась не столь прочной, она переломилась как спичка.

Раз-два-три, вы не успели бы даже сказать эти короткие слова: раз-два-три, как я уже был в шеренге, а мои жертвы, устав, наконец, трепыхаться стоя, повалились под ноги.

– Сукивашуматьблядичтосъели, – орал я. Не дословно, конечно, но что-то в этом роде.

Мой почин поддержали. Клин бернских бойцов завяз в упрямой массе наших рядов, задрожал и стал распадаться.

Алебарду отбить вверх и зажать на пол мгновения плечами гарды; тут же снизу вылетает чья-то куза[43] и длинно распарывает изнутри бедро швейцарцу. Паховая артерия обливает нас рудой, а бедный ублюдок падает наземь, он уже на пол пути от здорового быковидного мужика к холодному куску мяса. Та же куза, (интересно кто же её хозяин, да поди потом разбери!?) закрывает мою ногу от удара, а я не теряю времени и колю швейцарской падали прямо в лицо. Вроде бы только ранил.

Мы уверенно тесним врага назад, выравнивая строй. Еще секунды напряженной рубки среди ожившего деревянно-стального леса и он откатывается! Я прыгаю на трупы и раненых, норовя рубануть вдогон, но сильная рука хватает меня за ворот кирасы и тянет назад в строй.

– Равняйсь! По местам! По местам стоять!

– Вашу маму за ногу, – надрываюсь я, – что выкусили?! А козлы драные, не нравиться!

– Гульди! Захлопнись! – это Бемельберг, естественно это он, наш любимый гауптман, что командовал и ставил всех на места и волок меня за шиворот в строй. – Намашешь еще, а сейчас стой и заткнись.

А бой-то замер по всей линии! Мы выстояли, швейцарцы не смогли нас сломать!

– Внимание! Слушай мою команду, – разнеслось по баталии. – Равняйсь! Оружие на пле-е-ечо! Общая команда! Наза-а-ад! Шаго-о-ом! Марш! – это сам Фрундсберг, не спутаешь.

– Что за нахер?! – шиплю я сквозь зубы, – На какой зад?! Добивать надо, вперед ломить, куда мы уходим?! – руки и ноги, впрочем, сами выполняют команды, и я четко под барабан отхожу в своей шеренге.

– Я последний раз говорю, захлопнись! – а потом после маленькой, какой-то снисходительной паузы, – Мы их выманиваем, так надо.

Ну надо значит надо. Баталия делает ровно двадцать шагов и замирает в ожидании. Пики падают вниз, выполняя команду «оружие к ноге». Вперед бегут пикинеры из тыловых рот, заменяя раненных и уставших бойцов.

– Гульди!

– Я!

– Да не ори так… я по-дружески… в общем, молодец Гульди! Все ловко сделал, я в тебе не ошибся. Давай так же дальше. – Ну ты смотри! Гауптман похвалил, что-то небывалое. Обычно от него доброго слова как от козла молока, а тут, такая педагогичность!

Пока суть да дело, оглядимся. Сперва, все ли наши? Нет не все.

Но щегольский фальтрок Йоса все еще в первом ряду, не ушел упрямый старый пень, хотя и меняли его. На шлеме две свежие зарубки.

Кабанья спина по-прежнему излучает уверенность в завтрашнем дне и в непобедимости дела кайзера. На боковине бархат и холщовая подкладка разрублены до пластин, на плечевом щитке кровь, не разобрать чья.

Ротмистр Вассер тяжко отдувается, ему пришлось очень здорово поработать алебардой: швейцарский клин врубился в строй точно напротив него. Бемельберг… а что ему станется? Ральфа что-то не видно, будем надеяться, что не видно только мне.

Ба! А это что за фигура? А фигура эта никого иного, как Адама Райсснера. Секретарь Фрундсберга, эрудит и собиратель знания стоит с пикой в третьем ряду в гладком миланском доспехе с бургиньотом на голове. Он опирается на пику, то и дело привставая на цыпочки, силясь заглянуть через головы товарищей. Что-то я его не помню, видимо пришел с подкреплением и сменой.

На поле затишье. Все наши баталии целы, и равняют ряды, как и мы в небольшом удалении от изначальной позиции. Швейцарцы бодро втягиваются на поле. Места схваток обозначены неаккуратно разбросанными телами.

Отрадно, очень отрадно, смотреть и видеть, что большинство их принадлежит райслауферам. Оно и понятно, швейцарцам пришлось принять бой в крайне невыгодных условиях.

Где-то вдалеке звенит и гремит. Надо понимать, что там продолжается конное сражение.

Между тем по бокам наших баталий и полков швейцарцев появляются аркебузиры и начинают огонь. Дистанция такая, что промахнуться невозможно. Счастье, что они заняты друг другом и пехоте не слишком достается. Залпов с дюжину швейцарцы выдержали, а потом загрохотал барабан и они ринулись на второй приступ. Ну и мы им навстречу.

Описывать второй бой, означает повторить большую часть первого. Все было в точности также. Медленный соступ, удар пикинеров, долгая игра древок, своего рода «строевое фехтование», да простится мне этот оксюморон, потом соступ накоротке, неизбежная работа алебардистов, а значит и вашего верного рассказчика. Швейцарцы вновь отброшены. А мы вновь подаемся назад.

Так повторяется еще два долгих, бесконечных раза.