Помоги проекту - поделись книгой:
Помню, что мне невероятно хотелось пить. Руки одеревенели, мозги тоже. Я превратился в механизм, приставленный к спадону. Я работал, когда меня заводила команда и тупо стоял, когда команды не было. Рубил, колол, парировал, маршировал, делал равнение и стоял смирно. Не было сил, чтобы даже оглядываться по сторонам и высматривать знакомых после схватки.
Козырек украсился зарубкой, кираса еще двумя бороздами, правый наручь одной вмятиной, а левая голень длинной царапиной. Царапина, впрочем, была вполне уважительная. С неё непрерывно стекала кровь, которая собиралась в ботинке и начинала мерзко хлюпать при каждом шаге.
Но Бог ты мой, как же хотелось пить! Итальянское солнышко припекало вполне ощутимо, так что обычное стояние в латах постепенно превращалось в пытку. Сколько же времени прошло с начала? Не может того быть! От первых выстрелов до сего момента не менее двух часов!
Если бы не навалилась такая усталость, я бы не переставал восхищаться стариком Йосом. Седой ветеран никуда не уходил из первого ряда и полностью выстоял все четыре схватки. Только пику сменил. Один раз ему пришлось взяться за свою длиннющую швейцарскую саблю, когда древко сломалось. Фальтрок его давно перестал быть щегольским, но усы по-прежнему задорно торчали вверх. Воплощение солдата. Не геройствовал, просто стоял на месте, делал свое дело, четко выдерживая строй и выполняя команды.
Швейцарцы, между тем, полностью вывели свои баталии за вал. Скоро все разрешится в едином сверкающем моменте истины. Здорово мы их отделали, приятно посмотреть.
Они совсем близко, шагов двадцать, так что можно рассмотреть детали. Передние ряды здорово помечены. Кажется, что досталось всем. Если не раненый, то доспех обязательно помят, а значит – побывал в серьезном деле, что, в свою очередь, означает усталость.
Пикинеров в тылу совсем не видно, а на флангах и в центре их совсем немного. Те что перед нами – последние, резервов больше не будет. И численность как-то незаметно растаяла. Многих забрали пушки и аркебузы. Многих нашли пики. Четыре гряды тел ясно показывают, что поле они заняли недаром. Расплатились сполна за каждый шаг. Там где недавно кипел бой, земля пестрит от красно-желтых табаров и разноцветных чулок с нашитыми белыми крестами.
Они все еще смертельно опасны. Если дух силен, если знамена вьются над строем, значит швейцарцы сильны и свирепы. Что такое усталость и раны они не ведают. Но, все таки, это уже не та смертоносная волна, что катилась по полю утром. С этой силой можно тягаться на равных. Что мы доказали и скоро докажем еще раз.
Скоро? Да уже прямо сейчас! Райслауферы бросились в пятую, последнюю атаку.
Барабаны грохотали, флейты пели, все как положено. Мы вновь ощетинились ежами пик и принялись убивать друг друга. Последняя атака была страшной, потому что и мы и они понимали, что она, в самом деле, последняя.
Швейцарцы совершенно озверели и бросались на нас как разъяренные медведи, полностью оправдывая древний городской герб. Вновь и вновь они пробивали бреши в строю, так что вперед приходилось бросаться алебардистам.
Один раз Фрундсберг отправил в бой даже своих трабантов. Меня в этой схватке так хватили по макушке двуручной секирой, что смяли гребень на шлеме. Хорошо еще был этот гребень! Если бы не предусмотрительность неизвестного нюрнбергского мастера, смяли бы мне всю голову.
Лютая была драка. Клинок спадона слегка повело от ударов. Придется нести править. Если доживу.
И вот, как говорил старый Йос, «стоим перетыкиваемся». Когда Георг командует что-то и сразу три фанляйна с тыла и с боков выполняют разворот строем и всей линией бьют в бок швейцарского строя! У нас много пикинеров, а у них и два ряда на фланге не везде набиралось.
Когда минут через пять они отбились, пики там больше не возвышались сплошной грозной стеной. Стена превратилась в сильно погрызенный заборчик. Представляю сколько там перекололи алебардистов с их коротким оружием!
Потом навалились вновь. А мы по фронту их поддержали. Не знаю как, но железные пастухи нас вновь отвадили! Но мы продолжали атаку, не ослабляя напора. Пока алебардисты отдыхали – дела нам не находилось. Швейцарцам было чем заняться и без нас, а основные силы Фрундсберг берег, не бросал пока в решительный натиск.
Случилось то, чего никто не ожидал. Когда в центре наступила небольшая передышка – трупов навалили много и мы не могли дотянуться друг до друга, в рядах швейцарцев началось шевеление, и вперед выступил весьма красочный ветеран.
Высокий и кряжистый с полуседой бородой в превосходной миланской броне. Как и все солдаты без наголенников, зато в великолепном бургиньоте с ребреной витой тульей и распашным бартелем. В руках у него был гутентаг с молотом на обухе, обязательной пиковиной для укола и дисковидной гардой в центре окованного древка. На поясе висел меч и кинжал а на шее – толстенная золотая цепь с эмалевым крестом. Фигура его приковывала взгляд, столько в ней было силы и энергии.
– Георг! С тобой говорит твой старый товарищ. Арнольд Винкельрид, помнишь такого?! – его зычный глас легко перекрыл шум боя, те кто поближе даже невольно расступились, прекратив драку. – Фрундсберг! Старый вор! Выходи, если не трусишь! Я тебя заколю на глазах у твоих шавок! Ну! Где ты! Выходи!
– Ну прямо Самсон, алкающий встречи с филистимлянами, – громко прошептал Адам Райсснер, вышедший из всех схваток почти невредимым. Ему даже не изменила обычная ироническая манера говорить.
Фрундсберг услышал. Еще бы, такой рев! И полез вперед, расталкивая всех и что-то бормоча.
– Я здесь, старый товарищ! Никогда не прятался от драки! Схлестнемся? С Божьей помощью я сам тебя заколю! Становись!
– Никакой пощады! Разойдись, сукины дети!
Два испытанных воина выбрались друг к другу. Георг – в черно серебряном доспехе и сияющий полировкой Винкельрид с двуручной секирой. Сражение стало замирать. Как же,
Хищно напружинившись, они пошли друг на друга, переступая чрез тела. Никакой разведки, никакого танца…
Винкельрид хрипло выдохнул и с раскрутки ахнул Георга молотом по голове. Тот легко парировал высокой примой, тут же нанося укол в лицо. Меня даже передернуло – опаснейший прием. Чудовищный удар молота всего на ладонь не дошел до цели. Я понял еще на занятиях в лагере, основная максима, на которой строиться местная система фехтования, звучит примерно так: «Лучше два трупа, чем ни одного».
Во имя почтенного принципа оба противника со страстью завзятых суицидников молотили друг друга. Первый укол унтервальденец с трудом отвел древком. А сам тут же пырнул ландскнехта в пах острейшим стальным подтоком на обратной стороне древка. Фрундсберг отбил примой. Бойцы разошлись и снова кинулись друг на друга.
Они очень друг друга не любили, судя по всему. Все их оточенные движения кричали: «
Оружие схлестнулось в терции… перевод в кварту… секира падает в голень ландскнехта, парад секундой, укол снизу и тут же размашистый удар поперёк лица, Арнольд принимает его на древко, клинок сбит вниз…
Все ахают и замирают… острие гутентага скользит по стальному вороту, а Фрундсберга откидывает назад. Он неловко переступает через лежащий сзади труп… почти падает… оба строя замирают…
Винкельрид, как тигр, бросается вперед, но его оппонент тут же твердо встает на ноги и бросает меч снизу вверх от левого бедра в грозную квинту, целя острием в голову. Винкельрид видит цель и с размаху всаживает подток прямо под ташку в бедро легендарного оберста. Вырывает его и заносит над головой свое оружие, чтобы добить врага неотразимым Mordhau…[44]
И тут…
Из квинты клинок спадона синей молнией влетает прямо между разведенных для удара рук в лицо райслауфера. Над бартелем. В рот. Коша и ломая зубы, раздирая гортань и прокалывая позвоночник.
Винкельрид сипло выдыхает в последний раз в своей долгой, бурной, полной опасностей и подвигов жизни. Пузырящаяся кровь вырывается из глотки, и он грузно падает на спину, не выпустив из рук оружия, устремляя невидящий взор к вечному синему небу.
Примерная смерть великого воина. Не знаю, но думаю, что он мечтал именно так встретить конец. С оружием, под ярким солнцем, с верной баталией за спиной, от руки такого же как и он солдата.
Георг повалился на руки пикинеров. Он не сводил глаз с поверженного противника, в соперничестве с которым прошла большая часть его многолетья.
Дальше рассказывать почти нечего. Швейцарцы отбивались отчаянно, но лишенные воли своего командира были раздавлены комбинированной атакой. Гауптманы их знали свое дело. Когда дело было окончательно потеряно, они смогли организовать отход и в полном порядке ретировались за вал и ров, оставив группу прикрытия, которая и полегла вся до последнего.
Их некоторое время преследовали. Но основные силы развернулись к центру, сметая с поля фланговым ударом остальные полки врага. Испанцы к тому времени уверенно теснили своих оппонентов, им даже не пришлось помогать по настоящему. Весть о гибели Винкельрида облетела поле с невероятной скоростью, и швейцарцы здорово загрустили.
Во время этого последнего усилия, я едва не погиб в давке.
Кто-то налетел на меня сбоку, и принялся молотить поясным мечем. Я едва успел абы как подставить спадон, выхватить свой клинок и рубануть того в бедро. Не ожидал, честно говоря, такого эффекта. Все-таки меч мне справили великолепный. Я не имел возможности замахнуться и бил на выходе из ножен, но лезвие легко вспороло плоть и отхватило бедро чуть не начисто. Словом, все чудесно разрешилось. Для меня разумеется. Хотя и залило кровушкой мало по самые глаза. Слава Богу, что не моей.
Так и закончилась битва при Биккока.
Было потом много всего незначительного. К носилкам с Фрундсбергом прискакал на взмыленной лошади кавалерист в дорогущих аугсбургских латах, сплошь покрытых мелким рифлением с травленым полосами цветочным узором. Видно только что из боя и не последний офицер. Он потребовал, чтобы Георг гнал своих людей в след отступающим швейцарцам.
– Хрен на рыло, коллега, – не мудрствуя откликнулся оберст, над которым колдовал лекарь, «ремонтировавший» дыру в бедре. – Там у них половина армии и пушек полно, – прервал он гневную отповедь рыцаря. – Мне недосуг класть ребят за так. Мы ведь отступить быстро не сможем. Не стоит превращать победу хрен знает во что. Нам ведь еще воевать и воевать. Так что давайте-ка сами. Лошадкой сходите. Коллега. – И совершенно перестал замечать всадника. Тот издал невнятный рык, пришпорил благородное животное, с губ которого уже капали хлопья пены, и умчался. Видимо, «ходить лошадкой».
Конница и в самом деле гнала швейцарцев с милю, мы это прекрасно видели. Они отступали медленно, не теряя строя, так что легкая добыча кавалерам не обломилась. Повыбили своими длинными рыцарскими копьями они их преизрядно. Так как в строю почти не осталось пикинеров, да и измотаны были до последнего края.
Но никто не побежал, ясно осознавая, что это конец. От коня все одно на своих двоих не спасешься. Так райслауферы и шли каждую минуту теряя своих десятками, но спасая остатки войска.
Потом сбылось мрачное пророчество Фрундсберга, прозорливца нашего. От французских позиций по рыцарям и иже с ними ка-а-ак шарахнули из пушек и аркебуз, подпустив поближе! Бойцы с коней так и посыпались, а иногда и вместе с конями. Наши быстро припустили назад. И правильно, нечего там ловить.
Мы трое суток стояли на поле. Французы не уходили. Ждали продолжения с нашей стороны. Военный совет логично рассудил, что задача выполнена, и противник не рискнет в повторном наступлении. А нам переть на пушки – совсем не стоит. Мы одолеем и в этот раз, но зачем лишние потери? Наш оберст правильно сказал: кампания в самом начале, незачем терять войско. Да еще и после победы.
Лотрек подождал от нас глупостей, а когда не дождался, разругался вдрызг с Франческо делла как его там, словом, главным венецианцем, и ушел. Забрал лучшие пушки и отступил.
Главная сила его – швейцарская пехота – растворилась как дым. Жалование за месяц они не получили, в сражении потерпели крах, остались без добычи, и убрались в родные горы, отказавшись продолжать войну.
Швейцарцам крупно не повезло. Пришло их восемнадцать тысяч. А ушло только одиннадцать. Такого разгрома Конфедерация не помнила со дня основания. Погиб фон Штайн, сраженный пикой, убит Арнольд Винкельрид – славнейший оберст конфедератов, все поголовно французские офицеры, что пошли со швейцарцами остались на поле.
Повезло только баловню судьбы де Монморанси, который полностью, от и до, прошел сражение и не получил ни царапины. Ни ядра ему не нашлось, ни пули. И пика его пощадила, и алебарда, и рыцарское копье.
Победители, то есть мы, похоронили павших, которых оказалось удивительно мало: совокупно не набралось и двенадцати сотен, что ничтожно при таких масштабах побоища. Над могилами развернули знамена, все войско прошло парадным маршем, грохнули пушки и аркебузы.
А потом мы страшно напились.
В брошенном лагере французов нашлось чем богато поживиться. Все мы здорово разжились деньгами и всяким шмотьем. И вот мы богатые, живые и счастливые выпивали на месте битвы и неудержимо хвастались. Если бы каждый в самом деле убил столько врагов, сколько репрезентовали бойцы… думаю, что о швейцарцах как народе можно было бы забыть навсегда.
Пьянствовали невероятно. Испанцы, ландскнехты, конница, пушкари, аркебузиры все сидели вместе и планомерно нажирались. Тогда же меня посвятили в священный Орден Ландскнехтов. Кровью меня уже полили, да и сам я пролил её немало вместе с товарищами. А потом меня полили пивом и вином и крещение состоялось.
Наутро я проснулся с невероятной головной болью, там же у общего костра, лежа на земле под начинающем уже припекать веселым итальянским солнцем. Подушкой мне служила голень Эриха. Сам Эрих проклюнулся на свет из яйца алкогольного забвения минутой раньше, и теперь пытался выпростать из-под моей головы занемевшую ногу с похвальной деликатностью.
– Тяжелая у тебя башка, Пауль, – ухмыльнулся он, когда я сел, потирая пальцами отчаянно ноющие виски. – Шибко умная, видать. Вона сколько книжек напихал, изо рта лезут. Как зарядили вы вчера с Адамом, так хер вас заткнешь, пока сами не отвалились.
Я обвел мутным взором пространств вокруг холодного кострища. Герр Райсснер почивал неподалеку, благорочинно увалясь ликом в миску каши. Старый Йос уже прохаживался вокруг нас и разминал затекшие за ночь суставы немудреной зарядкой. Ни Конрада, ни Курта я не заметил, видать, ушли еще вчера. Лагерь тихо гудит, начинает просыпаться, кузнечики трещат, птички свистят, как будто не было войны. Оптимистический покой яркого радостного утра.
А башка трещит, как будто в ней всю ночь асгорские идуны с земными чертями знакомились. Ну так оно, в сущности, и было…
– Начали втирать друг другу че-та про звезды, а ты себя в грудь стучишь и орешь про то, что там тоже люди живут, – продолжал Кабан, но уже тише. – Да какие там люди… ну ты сам хоть что помнишь?
Когда смысл его слов наконец с опозданием дошел до моего воющего от абстинентного синдрома мозга, меня прошиб холодный пот, и все остатки хмеля как-то разом испарились. Ох ты, ну надо же, а?! Ну я и придурок! Так… с пьянством надо осторожнее. Раз я еще жив и Кабан глумится, то вчера моя миссия не была провалена окончательно. Ну хорошо хоть на асгорском болтать не начал с перепою.
– Не помню, конечно. Я когда пьяный, такой дурак, – попытался сказать я как можно беспечнее. – И много я еще чего плел?
Эрих осклабился и понимающе покивал.
– Да много… вы еще болтали про разное всякое. Кстати, что такое… ар-ви-ел? И какого хрена ты вчера так нашего кайзера Карла назвал?
У меня потемнело в глазах. Допился-таки.
– Черт его знает. Какой-то королевский титул… кажись, по-литовски или откуда-то еще с севера, – неуклюже отоврался я, запуская пятерню в волосы.
Стоп. А где волосы?!
Вместо пропотевших до мерзости за четыре дня в подшлемнике патл ладонь встретила гладкую лысину с корочкой запекшейся крови на маленьком порезе за ухом. О как… ну и новости… Профессионально побрито, гладенько, не придерешься, хотя вчера я был в таком состоянии, что мог запросто оттяпать себе уши и всю голову впридачу. Нет, уши вроде на месте.
– Ни хера себе…
Кабан звучно заржал, отчего Йос прервал свои упражнения и обернулся, а парочка дотоле мирно похрапывающих тел зашевелилась, машинально нащупывая что-то по земле и одновременно пытаясь продрать глаза.
– Да тебя вчера самолично Вассер побрил, а мы помогали! – прокряхтел Кабан сквозь хохот. – Сказал, что раз уж ты теперь ландскнехт, то нечего ходить пугалом позорным! Гы-гы-гы! Ты что, брат, и этого не помнишь?!
Ну все, приехали.
– Эрих, скажи честно, а я вчера никого не трахнул?..
Вот так началась моя карьера ландскнехта.
Наблюдателям предписывается по возможности обзаводиться семьей – я и обзавелся. Моими братьями теперь были покатывающиеся со смеху Йос и Эрих, гогочущие полупротрезвевшие солдаты по ту сторону кострища и Адам, который все еще дрых, моим крестным – гауптман Бемельберг, мирно храпящий в своей палатке, моим отцом – доблестный Георг фон Фрундсберг, матерью – армия. Все эти тысячи похмельных ландскнехтских рож стали моей семьей.
Мы хохотали под гостеприимным щедрым солнышком священной Римской Империи, вспоминая урывками подробности вчерашней беспощадной попойки и перемывая кости когда-то непобедимым швейцарцам, а впереди нас ждала Сезия и Генуя и еще много чего.
Глава 6
В которой совершается нескучный вояж по Италии
Из дневника Пауля Гульди.
27 июля 1522 г.
«Я принял решение вести дневник. Никогда прежде мне не приходилось заниматься ничем подобным, но пример моего товарища и спутника Адама Райсснера, аккуратно заполняющего свою книжечку каждый вечер, натолкнул меня на мысль, что упражнение сие далеко не бесполезно. Помимо прямых выгод для моего
Хотя, как таковая, кампания завершена, и расположение имперских войск осталось далеко позади, но мы все еще на службе, да и война, как нетрудно догадаться, далеко еще не окончена. Так что, насчет „рутины военных дней“ я вовсе не преувеличил.
Мои записи легко могут попасть в чужие руки. К сожалению, быт наш полон беспокойных происшествий и совсем не безопасен. Праздный дворянин мог бы назвать такую жизнь „приключением“, но мы выполняем боевое задание, а я, как вы понимаете, несу здесь не только императорскую службу. Поэтому, я не склонен относится к этому походу как к „авентрюре“.
На тот случай, если тетрадь, что находится сейчас в моих руках, пропадет, я веду записи посредством несложного шифра. Шифр и в самом деле примитивный, вероятный недоброжелатель или случайный человек, что может подобрать записки, без особого труда его расколет. Но за сохранение своего инкогнито я совершенно спокоен и при подобном развитии событий. Ведь чтобы прочесть дешифровку нужно быть не просто опытным криптологом. Надо ли говорить, что записи я веду на родном языке, который здесь никто не прочтёт в ближайшие лет семьсот.
Ровно три месяца минуло со дня памятной битвы при Биккока. Сокрушительное поражение французских войск оказалось камнем, что сдвинул лавину. Просперо Колона повел войска на Геную, которую мы взяли после недолгой осады. Французы, оставшиеся без швейцарской пехоты, отступили в Венецию.
Я слышал, что виконт Лотрек – их главнокомандующий – спешно выехал из Кремоны в Лион для доклада „кайзеру Францу“, а войска оставил на попечение графа де Сен-Поля и Лескана, что так неудачно направлял французских жандармов в памятный день при Биккока.
Кстати, наши испанские коллеги столь часто теперь используют название этого маленького городка в качестве жаргонизма, что я не удивлюсь, если через несколько лет словечко перекочует в конвенционный испанский язык, обозначая что-то вроде „большого приобретения за малую цену“. Наши потери были столь ничтожны, а последовавшие выгоды столь значительны, что этимология вовсе не удивительна.
Я и Адам едем в из Генуи в Венецию. Позади осталась Модена, к вечеру наши кони будут топтать мощеные феррарские тротуары, на что я очень надеюсь. Как же мы оказались вдвоем так далеко от имперской армии?
Все очень просто и очень непросто. Попытаюсь объяснить парадокс: Георг фон Фрундсберг был спешно вызван в Баварию с частью войск. Крестьянское восстание, которое проницательные люди были склонны открыто называть Крестьянской войной, иногда добавляя эпитет „Великая“, разгорелась с новой силою. Императору срочно потребовался авторитетный специалист по быстрому разрешению кризисных ситуаций. Надо ли говорить, на кого пал выбор? Судя по всему, дела там принимали оборот самый нешуточный.
Поделиться книгой: