Помоги проекту - поделись книгой:
Вот наши стрелки остановились, и цепь разом каркнула, окутавшись дымом: т-р-р-р-р-р-р-р!!!
И еще т-р-р-р-р-р!!!
И еще!!!
Туман распадался рваными полосами, а его место занимали белые дымные клубы. Я много раз видел на учениях, как передняя шеренга разряжает оружие по мишеням и отходит назад, чтобы вновь забить в ствол дымную смерть и сильно посыпать пороху на полку. А в это время стреляет свежая шеренга и тоже убегает назад. Пять шеренг таким способом, что прозывается мудреным итальянским словом «караколле»[41], способны доставлять неприятности с частотой десять раз в минуту.
Но, все равно, что-то слишком часто раздается стрельба! Почти без пауз! И тут в дымных разрывах мы видим, что перед баталиями выстроилась точно такая же цепь и садит по испанцам в упор. Так продолжается несколько минут, минут десять. Да какая разница. С той и другой стороны падают фигурки людей. Первые пешки, что пошли в размен.
До меня доносится возбужденный крик Адама Райсснера, который стоит подле своего шефа:
– Черт возьми, герр оберст, я не я, если это не проклятый сукин сын Медичи! Так надо понимать, что за дело взялись его парни.
– Да! Так! – кричит в ответ полковник, – а сейчас, если ты прав, они пустят легкую конницу и смажут испанцам задницы!
– Шеф! Точно, вот они! Смотрите, с фланга! – на поле появляется новое знамя, на котором вышит фигурный конский налобник с шестью круглыми безантами. Оно быстро выносится из-за крайней баталии, после чего становятся видны шеренги конных латников, которые врезаются в испанских аркебузиров.
– Ну всё. Готово дело, сейчас они их потопчут, – говорит кто-то.
– Ага, а потом и за нас примутся, – соглашается другой голос.
– Скоре бы уже.
– Точно, а то я в своей «заклепке» уже весь затек, ноги болят.
– Да уж, размяться было бы сейчас неплохо.
– Разомнешься сейчас, на хрен. Устанешь разминаться.
– Эй, там! Р-р-р-азговорчики!
– Ладно тебе, капрал, дай языком поболтать, невозможно больше просто так стоять!
– Вы меня слышали?! А ну, цыц! Захлопнули хлебала, а то вы меня знаете, ослы свинские! Уши растопырили, слушаем команд! Сейчас начнется. Лучше снаряжение проверь, кому там заняться нечем.
Я не принадлежал к числу «свинских ослов», в том смысле, что рта не раскрывал, но советом капрала не преминул воспользоваться. Поправил кинжал на поясном ремне, так чтобы рукоять точно на ладонь высовывалась справа из-за наспинной пластины. Так, вроде бы тут порядок.
На перевязи мое чудо оружие, wunderwaffe, так сказать, на которое я возлагал главные надежды в ближнем бою. Меч с клинком из высокомолекулярной полистали и микронной заточкой, привезенный из родного мира. Маленькая связь с настоящей цивилизацией. Проверить легко ли выходит из ножен и не сбилось ли их крепление. Я люблю, чтобы клинок лежал почти параллельно земле рукоятью вперед. Так его выхватывать быстрее и сразу можно нанести удар. И тут порядок.
Ну а двуручник в инспекции не нуждается, благо вот он: пять с половиной футов чистого удовольствия в моей правой рукавице. Еще одно wunderwaffe.
Ну а теперь глянем на поле. Что там делается? На поле делалось следующее: остатки испанских пионеров с неправдоподобной скоростью улепетывали к валу. Так борзо улепетывали, что их даже конница не вдруг догоняла. Причем не один не бросил аркебузы, по крайней мере, я таких не разглядел. Вот дисциплина и выучка!
И свое дело они сделали.
В двухстах шагах перед нашими позициями флаг с веселенькими кругляшками[42] круто забрал назад, видимо не желая подставляться под залп основных сил аркебузиров. А может быть пушек опасаясь, не знаю. Словом, забежали застрельщики к своим. Кто успел. А многие на поле остались.
Медичи увел конницу со стрелками, и снова началось ожидание. Но на этот раз длилось оно всего ничего. На той стороне глухо зарокотали барабаны, и швейцарцы продолжили свой путь. А с ними катились и пушки. Насколько я понимал логику войны, сейчас наступала их очередь. И точно, когда до вала оставалось шагов с восемьсот, баталии вновь замерли, а вперед выкатились французские орудия. А вот теперь-то чего ждут наши боги войны?
А они и не ждали.
На валах началась боевая суета, в ход пошли протравники. Канониры последний раз выверяли углы наклона стволов. Ну что? Настал черед пальников? Кто вперед?
Сигнал первыми успели подать мсье.
Б-у-у-у-м! Взвился двойной столб белого дыма: совсем маленький над затравкой и огромный над жерлом. Черный шар разорвал небо над нашими головами и вздыбил землю где-то позади. Перелет. И что тут началось!
Весь фронт окутался густой желтоватой мглою, по сравнению с которой давешний туман выглядел, прямо скажем, бледновато. Одна за другой в очередь все шестьдесят пять французских орудий плюнули огнем, мон-дьё! Б-ум, бу-бум, б-б-б-у-у-у-м-м-м!!! Сказали пушки, и: ры-а-а-а-а-а, – отозвались ядра, пролетая над позициями. Меня обдало горячим ветром, казалось, что даже под шлемом шевельнулись волосы. Это было громко и страшно. Я сказал громко? Ха-ха-ха, химмельдоннерветтер! Я не знал еще,
– Пасти разинули, или уши лопнут!!! – Надсаживаясь, заорал новобранцам какой-то сердобольный фельдфебель. Его крик подхватили и другие: – Открыть рты вс…
Ра-ра-ра-ра бу-бу-бу-бу-м-м-м-м-м-м!!! Кр-кр-кр-бу-у-у-у-м-м-м!!! Да-да-да-да-да-да!!! Бум!
Черт возьми, как будто сорок пять великанов взяли и ударили в барабан, причем в барабан превратилась твоя голова! Дьявол раздери мою задницу, от макушки до прямой кишки, все нутро перетряхнуло! Это вступила в беседу наша артиллерия. А ведь мы стоим в отдалении, и громородные железные вагины орудий смотрят в противоположенную сторону, майн Готт, что же твориться на артиллерийских позициях!?
Но пушкари были людьми привычными. Как будто не обрушилось на землю только что сто тысяч чертей! Пушка отдачей подается назад. Тут же банник в уксус с водой, что в ведре у каждой пушки, и в ствол его! Чтобы ни одной искры! Потом шулфа с порохом и пыж. Потом угольно чёрный мячик для смертоносной лапты. И еще один пыж, чтобы значит, запереть его в стволе. А потом все это прибойником раз-раз-раз. Сильнее, мать вашу, или что-то подобное, орёт канонир, осипший от порохового дыма. А то выстрел просрём! Потом, он подбивает клин, выверяя наводку, силясь разглядеть цель через пороховую завесу, которая пока еще довольно жидкая, все-таки только первые залпы, то ли еще будет! Протравник в затравочное отверстие, и пороху туда, пороху, не жалея! Орудие готово к стрельбе. Пальники замирают над затравками.
– Feuer! – хочет скомандовать канонир, но:
– Б-у-м, р-а-а-а-а!!! – перебивают его французские коллеги, и он падает в сторону, а точнее сказать в стороны, потому что корпус его валится и летит назад, а ноги еще миг стоят на земле. Ядро же продолжает свой путь, даже не заметив хилой преграды бригандины и человеческого мяса. Со всех сторон грохочет канонада. Дым поднимается до небес, накрывая орудийные позиции.
Готов поспорить, что пушкари стреляют почти вслепую, но все равно торопятся как можно быстрее насытить пространство перед собой несущейся смертью.
Дым заволакивает и нас. Сгоревший порох воняет протухшими яйцами, если кто не в курсе. С тех пор для меня это один из запахов смерти. Такой вот я тогда еще был впечатлительный. Что делается впереди видно плохо. Все аркебузиры ложатся на землю, потому что ядра все чаще вспахивают кровавые борозды в их рядах.
Бум-да-да!!! Бум-да-да!!! Бум-да-да!!!
И-и-и – р-ы-ы-ы-а-а-а… снова визжат над нами ядра. Что то давненько мы не получали гостинцев, видно мсье увлечённо крушили наш вал. Впереди мечутся неясные фигуры пушкарей, взлетают столбы развороченной земли. То и дело пороховая завеса закручивается в спираль, провожая очередное, ра-ра-ра-а-а-а-а, ядро. Тогда в разрывах проглядывает содрогающееся от грохота поле, на котором трудятся в поте лица французские канониры, и неколебимо стоят утесы швейцарских баталий, хотя, надо полагать, им сейчас здорово достается.
А вот этот подарок и впрямь от души! Сразу два столба земли вырастают перед первым рядом и два куска чугуна, делают «лягушку», (если вы играли в детстве в «лягушку», бросая плоские камешки в реку, тогда вы поймете о чем я), и вскакивают прямо в нашу плотную колонну… Во все стороны летят куски мяса и кровь, разорванные внутренности и поломанные пики. Дикие вопли на мгновение заглушают даже орудийный гром.
Здоровенный ландскнехт, подброшенный нечеловеческой силой, перелетает почти до середины баталии. У него нету руки и части грудины. И кровь, кругом кровь.
У меня под ногами лежит чей-то смятый шлем, внутри которого, собранные в неясную кашу, мелкие кусочки черепа, ошметки кожи и розоватая жижа мозга. Всё это насажено на разорванный штырь позвоночника.
– Стоим, стоим, м-м-м-ать вашу, никому не ложиться! – Как труба архангела Гавриила в последний день ревет наш оберст, ему вторят гауптманы и ротмистры. И это правильно. Непонятно ведь, когда в этом дыму зашевелятся швейцарцы, а встретить их атаку лежа очень бы не хотелось. И мы стояли. И я стоял, хотя при каждом новом залпе сердце мое начинало трепыхаться где-то в области желудка.
Бум кр-р-р-р-р-р-р-р, бум!
Бу-бу-бу-бум!
Р-ы-а-а-а-а…
Поначалу, я пытался считать залпы, но после первой дюжины сбился. Снова и снова грохотали пушки, и содрогалась земля. Что там делалось с нашим земляным укреплением, я боялся даже подумать. Это ведь не каменная кладка!
В центре нестерпимо ахнуло и почву буквально выдернуло из под ног, как во время землетрясения.
Страшной силы ударная волна разогнала пороховую хмарь, и в голубеющем небе мы увидели высоко подлетевшие куски лафета и медленно кувыркавшийся орудийный ствол, который закончил полет в рядах центральной баталии, породив в своей гибели целый оркестр жутких воплей.
Надо понимать рванул пороховой припас на позиции. Или французы постарались, или искра попала по недосмотру. Кто знает. Хорошо, что не у нас, так хотелось сказать, и уж точно думалось. Кому охота извиваться от непереносимой боли под тяжеленной железной трубой?
То и дело по земле прокатывались ядра, потерявшие летучее упрямство, но вовсе не растратившие злой убойной мощи. Шипя и дымясь, они вертелись волчками, с обманчивой неторопливостью катясь по земле. Один туповатый и неопытный новобранец, жалко парня, внимательно проследил взглядом за круглым гостинцем… и, выбежав из строя, пнул его ногой. Как по футбольному мячу. Никто даже «ой» сказать не успел. Даже бдительный капрал. И что случилось?
А вот извольте видеть: ядро покатилось в одну сторону, парень в другую, а оторванная по колено нога в третью. И фонтан крови, куда без него. Повинуясь повелительному крику ротмистра, недоглядевший капрал подбежал к визжавшему парню. Коротким движением кинжала он оборвал его страдания. Туда и дорога. Все одно, до конца дня не дожил бы. А если бы и дожил? Нечего калек плодить. Кому он потом нужен без ноги?
Бум-бум-ра!!! Бум-бум-ра-ра-ра!!!
Что-то изменилось в стройном рокоте канонады. Выстрелы стали реже. Почти в два раза реже. Громкие и уверенные бах-ба-бах на нашей стороне больше не перекликались с приглушенным расстоянием уханьем на той. И ядра над нами больше не летали.
Дайте догадаться, что бы это могло значить?
– Шайсе! А ну быстро трое вперед на вал! Что там делается, и ко мне! Марш! – забеспокоился Фрундсберг, и тут же три солдата из его охраны порысили в дым. Через несколько секунд они возвращались. Но уже не рысью, и даже не галопом, а бешенным карьером, крича на ходу:
– Швейцарцы идут! Швейцарцы идут!
Им на встречу, послушные призывному рокоту барабанов, уже поднимались аркебузиры, спешившие внести на остатках вала свою лепту в сражение. Видимо маркиз Пескара оказался не менее предусмотрителен, чем его германский коллега, и слава Богу. Чем больше останется швейцарцев лежать перед валом и во рву, тем меньше их доберется до наших глоток.
Разделяя этот резон, пушкари, сделали казалось невозможное: стали стрелять еще чаще, опуская прицел все ниже и ниже, отмечая, таким образом, путь наших врагов. Прислуга то и дело окатывала раскалившиеся орудийные стволы водой, а они шипели и плевались паром, словно какие-то мифические животные.
– Ну, ребята! С нами Бог!!! – заорал Георг, и его крик подхватили наши ряды, а затем и соседние баталии.
– Готт! Мит! Унс! Готт! Мит! Унс! – раскатывалось над полем, и каждое слово подтверждалось убедительным ударом тысяч подтоков по утоптанной земле.
Я как оглашенный орал вместе со всеми, чтобы только не остаться наедине с подступавшим страхом. Я ведь только один раз видел изнутри настоящий бой и не могу сказать, что мне это понравилось. А то что ждало нас в самом скором времени, с той мелкой стычкой даже близко не сравниться, это я прекрасно понимал. И вот, стоим мы, долбим оружием в землю и кричим всему миру, что Бог с нами.
Интересно, что по этому поводу думают швейцарцы? Наши кличи ведь предполагают, что Бог
Был здесь такой обычай: «Божий Суд», когда два человека с оружием в руках разбирались, кто виноват в том или преступлении. Кто побеждал, тому благоволил Господь, который в неизреченной своей милости не может жаловать преступника. Вот сейчас, совсем скоро, у нас случится массовое судилище.
Я давеча задал риторический вопрос, что думают швейцарцы о нашем боевом кличе? Глупый вопрос. Вряд ли они нас слышали, это во-первых, а во-вторых, было им не до этого, точно. Под валом имела место генеральная репетиция ада.
Козопасы как раз вышли на действительную для аркебуз дистанцию. Так что на поле сделалось жарко. Слитные залпы ружей и пушек косили, вязали снопы и скирдовали людские тела.
С той стороны, разумеется, активно отстреливались, но пушки им помочь больше не могли, потому что горцы сами закрыли сектор обстрела (и что их так рано понесло в атаку?), а аркебузы били с чистого поля, где негде было укрыться от режущих чугунно-свинцовых волн.
Швейцарцы внушали уважение, что правда, то правда. Они ни на секунду не прибавляли шага, чтобы не потерять строя и сохранить возможность правильной атаки. Они не кланялись выстрелам, а когда товарищей забирала костлявая, что случалось все чаще по мере приближения к нашей позиции, ряды их тут же смыкались, хороня под шагающими ногами содрогающиеся тела.
А ведь их еще ждал ров. И пять футов вала, который нарочно был выполнен уступами, чтобы не дать врагам сохранить единую линию при штурме. Вал наш был далеко не ого-го, много ли сделаешь за ночь, да и французские ядра его покромсали изрядно. Но все-таки – неприятная преграда. Тем более неприятная, что сверху бешено палили без малого пять тысяч аркебуз и сорок пять пушек, хотя нет, не сорок пять, уже несколько меньше.
Райслауферов было очень много. Больше нас. И вела их смертельная ненависть. Что начнется, когда дойдет до рукопашной, страшно было представить. Сколько можно накопить ярости, прошагав полмили под ружейно-пушечным огнем, не имея возможности не только схватиться с противником, но даже разглядеть его толком!?
Опять таки, гасконцы, что шли, как я потом узнал на дальнем фланге, собирали четвертую часть пуль и ядер, что могли бы в противном случае убивать швейцарцев. На это и был расчет. Они хотели в полном порядке добраться до наших рядов, уповая, что превосходство в численности даст им некоторую фору, не позволив стрелкам сократить их «поголовье» до неприемлемых размеров… Ну а в ударе на пиках швейцарцы были абсолютно уверены.
Хлопки аркебуз слились в непрерывный треск, который волнами прокатывался от роты к роте по всему фронту. Вместо одиночного тых-тых-тых над полем торжествующе вился единый тр-р-р-р-р-р-р-р, иногда совершенно заглушаемый могучими пушечными бум-бумами. Но вот пушки замолкли и прислуга принялась спешно оттаскивать их с позиций. От вала прибежали наблюдатели, что должны были навести баталию точно против её швейцарского alter ego.
– Внимание! На ле-е-ево! Вперед шагом марш!
– Раз! Два! Три!.. Десять… Тридцать!
– Внимание! Стой, раз-два!
– Напра-а-аво!
– Впере-е-ед марш!
– Стой, раз-два!
На всем поле баталии разворачивались и выдвигались вперед к измученному ядрами валу. На самом укреплении аркебузиры прекратили залповый огонь, сбили строй и теперь палили прямо в ров, кто во что горазд.
Фрундсберг приказал играть в трубы, сигналя стрелкам отступление.
Было понятно, что атакующих швейцарцев им не удержать никакими силами. А вот паническое бегство аркебузиров, которое неминуемо начнется, как только горцы преодолеют вал могло смешать наши ряды, а это был не тот противник чтобы так рисковать.
Трубачи, надувая щеки, разнесли над полем звонкие, тревожные медно-серебрёные трели, повинуясь которым, офицеры бегом повели стрелков назад, втягивая роты между баталиями. Итак, фронт свободен, пожалуйте, господа!
И господа пожаловали.
Все баталии замерли шагах в двадцати пред укреплением. Мы давали возможность врагам выстроить головы своих отрядов. Чтобы
Швейцарцы были мастера маневра на поле. Они вполне могли форсировать ров в другом месте, предоставив авангарду связывать нас боем, и ударить основными силами с фланга. Так что мы не приближались. По старинному обычаю, так сказать, предоставив часть поля для неприятеля.
После орудийного грохота стрекот барабанов и плач флейт буквально ласкал слух. И раздавался он буквально изо рва! Чёрт, Матерь Божья, все святые, ну где же они?! И вот…
В страшных брешах, что оставили французские ядра, над остатками вала показались кончики пик, еще, еще, еще, все больше! Сотни и сотни. Фигуры людей, облитые сталью, синхронно и ловко выпрыгивали наружу и тут же сбивали плотные шеренги. Не верилось даже, что они только что маршировали в латах под огнем, лезли на стенки, присыпаемые свинцовым градом. И число их совсем не уменьшилось, на первый взгляд…
Так я познакомился со швейцарцами в первый раз. Знакомство не было приятным, но запомнилось навсегда.
Первая шеренга на поле, вторая, третья, пятая, чего же мы ждем?!
– Видал, сучье семя, с тыла пикинеров вперед перекинули! И как успели только?! – восхищенно прошипел гауптман Конрад Бемельберг, персону которого и оберегал мой спадон. – Их же там пушками покрошить должно было немеряно!
– Внимание! – отозвался центр голосом Фрундсберга, которому, казалось, не нужны были никакие глашатаи, – Равняйсь!
– Равнясь-равнясь-равнясь – прокатилось по строю.
– Оружие к ноге!
– К ноге-ноге-ноге! – звучный стук тысяч древок.
– На плечо!
– На плечо-плечо-плечо! – не мене звучный и очень ободряющий лязг древок о латы.
– Оружие к бою!
– К бою-бою-бою – и грозный шелест тысяч опускаемых пик и алебард.
Поделиться книгой: