Мальвина (СИ)

— Я не храплю! — Маленький кулачок лупит меня в плечо.

— Еще как храпишь! — Даю моему солнышку выпустить злость, а потом делаю контрольный: — Очень возбуждающе, прямо теперь не знаю, как жить, чтобы не нарушить договор. Кстати, Мальвина, ты вроде уже отошла.

Маша смотрит на свои руки, вспоминая, как только что меня колотила, и с облегчением выдыхает. Наши животы урчат почти в унисон, и я быстро распаковываю коробочки с едой. Маша восторженно облизывается на кусочки курицы в простом кляре. Мы раскладываем прямо на постели импровизированный «стол», садимся друг напротив друга и первых несколько минут просто методично окунаем пластиковые вилки внутрь своего позднего ужина. Вам знакомо выражение: «хорошо даже просто вместе молчать»? Вот мне с ней хорошо даже молчать.

— А у тебя уши шевелятся, когда жуешь, — нарушаю нашу идиллию я, и Маша в ответ похрюкивает набитым ртом.

Кажемся двумя придурками? Когда найдете человека, рядом с которым не будете стесняться насморка и складок на животе — вы меня поймете.

— Ты правда поможешь с Донским? — спрашивает Маша настороженно, когда наши коробки с едой пустеют и мы переходим к десерту: рогаликам без начинки и мятному чаю. Я бы, конечно, предпочел кофе, но не ночью же, в самом деле.

Не помню, чтобы давал обещание помочь с Донским. Помню, что обещал разузнать, что за возня с садиком и в чем подоплека. На самом деле лезть в бизнес своих коллег — это моветон. Нет, конечно, я-то могу, но вот нужно ли? Но вы бы видели сейчас мою Мальвину: глаза красные, щеки все в мелких красных пятнышках. Отказать ей смог бы только бессердечный. Но я никогда не бросаю слов на ветер, поэтому если пообещаю и не сделаю, то буду треплом, а треплом я быть не хочу.

— Я обещал разузнать, что с детским садиком, и я обязательно это сделаю, — выбираю нейтральную формулировку.

Скорее всего, Маша понимает, что я ухожу от прямого ответа, но ничем не подает виду. С громким противным звуком втягивает остатки чая через трубочку и довольно улыбается.

— Ты никогда не ела морепродукты раньше? — на всякий случай утоняю я.

— Даже раков не ела, — пожимает плечами она.

— Значит, мы их вычеркнем из нашего рациона.

На спинке кровати висит сменная одежда и для нее: какие-то больничные тряпки не самого свежего вида, но ее платье испорчено, поэтому переодеваться ей тоже придется. Пытаюсь предложить свою помощь и довести ее до душевой, но Маша упрямо отказывается. Все-таки у нее очень сильный инстинкт самозащиты: еж — и тот не так активно выставляет иголки, как мое солнышко. Ну да ладно, в конце концов, у нас вся жизнь впереди, так что у меня будет куча времени потренировать талант воспитателя.

Пока Маши нет, я проверяю телефон: ничего важного, к счастью, но в мессенджере висит десяток не просмотренных сообщений, и все они от моего брата-близнеца — Рэма. Этот закостенелый бабник и гуляка женился полгода назад и — представьте, и такое случается! — превратился в примерного семьянина! Хотя, конечно, в их с Ени отношениях с первого дня было ясно, что все кончился либо в «клетке» ринга, либо в ЗАГСе. Кстати говоря, ко второму варианту именно я приложил свои золотые мозги и великодушное сердце. Ну если два барана не могут разойтись на одном мосту, то кто-то же должен стать третьим. Пастухом, я имею в виду, а не бараном.

Рэм прислал целую кучу фотографий. У них с Ени на этом целый пунктик: после свадьбы постоянно в разъездах и фотографируют абсолютно все. Такими темпами через пару лет этой чокнутой парочке придется делать отдельную пристройку для фотоальбомов.

Я не без улыбки рассматриваю снимки залитого дождем Нью-Йорка, где ненормальная парочка живет уже больше месяца. Кстати, надо бы свозить туда Мальвину в следующем году. Осень в этом городе стоит того, чтобы увидеть ее собственными глазами.

Последнее сообщение от Рэма: «Прилетаем в среду в 21.30. Встречай. У нас дома ремонт, перекочуем у тебя пару дней».

Помните я говорил, что семья для меня всегда будет на первом месте? Так и есть, но сейчас я всем сердцем желаю брату всего самого, блин, хорошего и крепкого. У меня пока и так нет ни одного жизнеспособного плана, как соблазнить собственную жену, а тут еще и родственнички нагрянут, да еще такие, что вдвоем запросто уделают табор цыган.

Пишу брату, что у меня сейчас никак, потому что я нашел жену и у нас медовый месяц. И почти не удивляюсь, когда в ответ «прилетает» куча сообщений с забавными счастливыми рожами. Все понятно, телефон попал в хваткие руки Ени.

Я быстро отключаюсь, даже не читая, что там дальше, потому что в палату, шлепая босыми ступнями по полу, входит Маша и уверенным шагом идет прямиком к кровати. Я и моргнуть не успеваю, как она уже забирается под одело и тянет его чуть не до самого носа, попутно делая внушение, что у нас договор и все такое.

— Кресло выглядит удобным, — говорит, стреляя глазами в сторону моей «кровати».

Да чихать, как оно выглядит, я не собираюсь спать отдельно! Поэтому, собрав волю в кулак и мысленно приговаривая «да что она мне сделает?» иду прямиком к больничной койке. Она узкая, но если мы с Мальвиной обнимемся, как и положено мужу и жене, то проблем с местом не будет.

— Ты чего? — шипит из-под одеяла Маша, стреляя в меня негодующим взглядом. — У нас договор!

— В договоре ничего не сказано о том, как мы должны спать за пределами нашего дома, — напоминаю я. Знаю, что это чистое манипулирование, но что поделать?

Пока Маша возмущенно пыхтит, я забираюсь на кровать и протягиваю руки, с видом «Приди же, наконец, в мои объятия». Она и приходит, жаль, что не вся целиком, а только колено. Или оба колена?

В общем, понятия не имею, как это у нее получилось, но я очень не мягко приземляюсь с кровати на мягкую точку. А вот нечего, сам виноват, потерял бдительность. Маша хищно скалится из-за одеяла и делает внушение:

— Старшие браться и борьба утром за ванну — лучшая школа жизни.

Понятия не имею, о чем она говорит, у нас этих ванны было на каждом этаже по три штуки. Поднимаюсь, демонстративно потирая ушибленное место. Остается утешиться тем, что моя Мальвина умеет за себя постоять.

— У меня очень чуткий сон, — предупреждает Маша, воинственно поигрывая бровями.

Не смейтесь, ладно? Не знаю, как ей это удается, но мой инстинкт самосохранения делает скорбную рожу и печально говорит: «Не, мужик, эта высоковольтная линия даст в зубы и не поморщится». В общем, подбирая потерянные знамена, плетусь к креслу, все еще надеясь, что оно удобнее, чем выглядит. Хрен бы там: жесткое и узкое, еще и спинка почти под прямым углом. А когда в ягодицу впивается какая-то пружина, я всерьез подумываю о том, чтобы устроится на полу.

— У тебя громкий храп, солнышко мое, — напоминаю свой воительнице.

— Я не храплю! — снова возмущается Маша. И тут же спрашивает: — Тебе там удобно?

— Да как в раю, — хмыкаю я, проклиная и пружину, и кресло, но больше всех злополучного омара — истинного виновника моих горестей. Надеюсь, в креветочном раю ему громко икается.

Глава пятнадцатая: Маша

Влад все-таки большая задница.

Угадайте, чем я занимаюсь даже во сне? Прислушиваюсь: не храплю ли я!

Это знаете… как самые нервные дни в каждом женском месяце (вы ведь поняли, о чем я?). Все время хочется найти зеркало и покрутится перед ним, чтобы убедиться, что все в порядке, и плотину не прорвало.

Пол ночи я мучаюсь, пытаясь спать и не спать одновременно, чтобы на утро быть уверенной, что со мной такого несчастья, как храп, просто не могло случиться. А еще держу наготове телефон, чтобы подловить на храпе Влада. Но он вообще не издает никаких звуков и даже не шевелится! Не муж, а мумия: ноги вытянуты, руки на животе, голова вверх. И самое обидно, даже не сопит.

Я засыпаю под утро, но почти сразу просыпаюсь. Угадайте, от чего?

От того, что я все-таки храплю.

Мир никогда не станет прежним.

Я спускаю ноги с кровати и потихоньку выбираюсь наружу, чтобы позвонить маме. Шесть с копейками, она уже на ногах и варит кофе. Само собой, я не рассказываю, что опозорилась с омаром в дорогом ресторане и что меня стошнило Владу на костюм, а потом в течение часа раздуло и сдуло обратно. Просто говорю, что у меня случилась небольшая пищевая аллергия на морепродукты, появилась сыпь — и мы с Владом, чтобы не рисковать, поехали в больницу. Делаю все, чтобы ее не волновать, но, кажется, в этом нет необходимости: МаманШарман огорошивает меня известием о том, что они с отцом собираются… в кругосветное путешествие.

— Я думаю, Влад — хороший мужчина, — говорит она тоном человека, который явно хочет сказать больше, но сдерживается.

О каком кругосветном путешествии идет речь, я вообще не понимаю, но слова «ага» и «угу» еще ни разу меня не подводили. Но нам точно будет, о чем поговорить с «дорогим мужем».

— Отец хочет познакомиться с Владом поближе, — говорить мама немного сконфужено.

О да, я прекрасно понимаю, что это означает, но покорно выслушиваю приговор до конца.

— В пятницу мы едем на дачу. Вместе.

Чтобы вы понимали степень проблемы: отец у меня — бывший военный, отставной полковник. Очень хороший человек с очень тяжелым характером и неподдающимися трансформации взглядами на мир. И Влад ему не понравился. Новость хорошая — ему в принципе не нравится никто из наших ухажеров, новость плохая — именно поэтому папа не любит с ними знакомиться и уж точно никогда и никого не приглашал на семейные посиделки, тем более в святая святых — нашу дачу! Там даже мы строем ходит по насыпанным дорожкам, как буддисты, чтобы вдруг не задавить травинку, в которой живет душа слона.

Что может означать это приглашение? Понятия не имею.

Возвращаюсь в палату — и что там вижу? Смотр невест, это если очень коротко и культурно. Все медсестры тут как тут, и они вряд ли помнят, что вообще-то меня привезли еле живую. А даже если и помнят, то охотно поставят моему муженьку сотню милых диагнозов, лишь бы подержать здесь еще пару суток.

И меня это бесит. Раздражает. Злит неимоверно.

Нет, не потому что на почве храпа у меня случился приступ переосмысления самооценки, и я решила, что пора падать в руки этого Казановы. Просто должно же быть хоть что-то святое! У него кольцо на пальце, между прочим, а во всех формулярах записано, что я — его жена. И не важно, что после отека похожа на смесь очковой кобры и африканской жабы, раз жена, значит, лучше всех!

Как вы понимаете, в этот курятник я вхожу уже на взводе, и не без удовольствия замечаю, что Влад тоже не в восторге от такого внимания.

— У него столько дырок нет, сколько вы градусников принесли, — говорю, буквально источая сарказм.

Курочки оборачиваются, мгновенно превращаясь в самок гигантского козодоя. Милые птички, кстати, но видели бы вы их глаза…

Влад с облегчением идет ко мне, мы сталкиваемся посреди этого моря Возмущения и синхронно беремся за руки. Ну надо же хоть как-то поддерживать видимость счастливой супружеской четы.

— Валим отсюда, — говорим синхронно, прорываясь к двери, как сквозь полосу препятствий.

И уже на улице я вдруг вспоминаю, что через сорок минут у меня начинается рабочий день. А мы, между прочим, репетируем утренник с малышней, так что я должна быть на месте хоть больная, хоть кривая, потому что утренник в пятницу, а значит, осталось всего две репетиции.

Какая-то заколдованная пятница получается: утренник, потом поездка на дачу.

— Маша, а мы едем на сноуборде кататься, — выдает Влад, когда мы тонем в салоне его авто.

— Когда? — машинально спрашиваю я.

— В пятницу самолет.

Видите эту сморщенную палку, которая тычет в календарь? Это — Перст Судьбы.

— Я не могу, — уныло отзываюсь в ответ. Не думать о снеге, не думать о доске, не думать о даче и мешке цемента в гараже, который папа зачем-то всегда ставит в тазик.

— Почему не можешь?

— Потому что Баба-Яга, — грустно вздыхаю я.

Влад был бы не Влад, если бы не засмеялся. А смеется он громко и, что самое обидное, заразительно. Потому что, глядя на эту довольную физиономию с улыбкой до ушей и беззаботные чертики в глазах, хочется улыбнуться и засмеяться в ответ. Я бы и рада сдерживаться, но поможет разве что применение физической силы: зажать рот двумя пальцами и не давать ему растягиваться. То-то зрелище будет.

— Какая еще Баба-Яга? — придя в себя, переспрашивает он, хоть все равно изредка «булькает» сдерживаемым хохотом.

— В садике утренник, я буду ее играть. Других желающих не нашлось.

Может показаться странным, что на такого колоритного персонажа не выстроилась очередь, но именно так и было. Так уж сошлись звезды, что коллектив у нас большей частью молодой, воспитательницы в группе пару лет, как из институтов. А у одного мальчишки — Вити Дарского — папа — целый крутой боксер, чемпион и все такое. А мама от них ушла давным-давно. А папа Вити не пропускает ни одно его мероприятие, хоть там снег на голову. Однажды даже прилетел чартерным рейсом прямо из США, чтобы ничего не пропустить. Кстати, я предлагала к нему обратиться, когда начались проблемы с Донским, но меня дружно освистали, как полоумную. Мол, причем тут вообще спортсмен.

В общем, как вы понимаете, когда в зрительном ряду сидит красивый свободный самец, самочки не хотят выглядеть пугалом, а хотят быть райскими птичками. А мне все равно: кто-то же должен быть Бабой-Ягой.

— Маша, а перенести никак нельзя? — интересуется Влад, уже набирая какой-то номер.

— Ты что? В садик никогда не ходил? — «Уважаемые родители, утренник отменяется потому что няня Маша поехала в горы, просим прощения за неудобства».

— Няня и штат приходящих учителей, — говорит Влад шепотом, на всякий случай прикрывая ладонью динамик телефона.

Ну да, могла бы и догадаться. Он, наверное, и в школу ходил какую-то особенную, не для простых смертных. Это вам не «гуманитарку» получать со склада и думать, как бы так не выглядеть чучелом в свитере на два размера больше.

— Куда едем, Владислав Александрович? — спрашивает его водитель, глядя на нас в зеркало заднего вида.

— В детский сад, — командует Влад и тут же начинает что-то энергично говорить по телефону.

Не люблю подслушивать, но он сидит рядом, и я при всем желании не могу не слышать разговор. Можно, конечно, заткнуть уши, но на кого я буду похожа? На обезьянку, которая потеряла двух своих сестер? «Ничего не слышу, но всееее вижу и всем расскажу!»[1]

Суть разговора понять не сложно. Пока мы доезжаем до детского сада, он успевает отменить билеты и пытается найти альтернативу. Я несколько раз пробую привлечь его внимание, но это бесполезно, он словно в собственном вакууме и не замечает ничего вокруг.

— В котором часу заканчивается твое важное мероприятие? — спрашивает Влад.

Мысленно даю себе обещание больше никогда не повторять смертельный номер, зажмуриваюсь, собираясь с силами — и решительно забираю телефон прямо у него из-под уха. Влад пытается что-то сказать, вернуть свою какого-то совершенно нереального размера игрушку, но я запечатываю его звонким чмоком в щеку.

Мы замираем друг напротив друга, как будто только что произошло что-то выдающееся.

Между прочим, легкая небритость ему очень идет. Хотя и гладко выбритый он у меня тоже настоящий красавчик.

Так, Машка, стой, тормози. Никаких «у меня».

— Маша, ну хватит быть сушеным бубликом, — бормочет Влад, медленно приближая лицо.

Я знаю, что будет дальше. И знаю, что с вероятностью в двести процентов мне понравится с ним целоваться. Потому что… Ну просто знаю и все. И в животе странно ноет и тянет, словно карамелькой мешают теплый кисель, и пальцы на ногах поджимаются сами собой.

Вы когда-нибудь сидели на диете? Я вот сидела, еще лет в шестнадцать, когда мне казалось, что при моем росте в сто шестьдесят сантиметров, весить сорок девять килограмм непростительно много. Ну а кто в шестнадцать бывает доволен своей внешностью? В общем, я тогда жила, как гусень-плодожорка, на одной капусте и ее производных. И вот в разгар моего триумфального похудения приезжает Макс, и мы по этому случаю организовываем шашлыки. А мясо, тем более свинина — это табу, вам любой худеющий скажет. И вот стоит перед вами гора свежего шашлыка в душистых травах, и вы знаете — можно попробовать один кусочек, ничего страшного не случиться и жировые складки за секунду обратно не нарастут. Но, блин, дело совсем не в одном кусочке и его последствиях. Дело в том, что после одного куска уже невозможно остановиться.

Вот Влад — мой шашлык в разгар диеты. Вряд ли смогу остановится, если распробую.

Не романтично звучит, а что поделать?

Мысленно вздыхая, мужественно перекрываю ему путь растопыренной пятерней. Его глаза сквозь пальцы выглядят, мягко говоря, недовольными, да и губы поджаты явно не просто так, а чтобы не ругнуться.

— Меня динамит собственная жена, — сообщает он тоном репортера, которому досталась самая скучная новость.

— Папа пригласил нас на дачу, — скороговоркой огорошиваю его еще одной новостью. — И тоже в пятницу. Он очень расстроится если мы не приедем.

«Папа расстроен» — это в нашей семье условный сигнал, который означает, что кто-то конкретно влип и лучше заранее придумать покаянную отповедь. Хотя, чтобы вы понимали, нас никогда, даже мальчишек, даже за совершенную дичь, не наказывают ремнем или оплеухами. Но от папиного внушения на виновника даже стены смотрят с осуждением.

— И отказаться нельзя, я так понимаю, — развивает мысль Влад. Целоваться он уже раздумал, так что можно выдохнуть с облегчением.

— Ну, если мы разведемся, то…

— Ладно, дача так дача. — Он беззаботно пожимает плечами. — Одного вечера будет достаточно? Я могу заказать самолет на утро субботы, например.

— Да, думаю, вечера хватит. — О том, что этот вечер может стать для него самым «незабываемым», я благоразумно помалкиваю.

[1] Маша имеет в виду трех обезьянок: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу»

Глава шестнадцатая: Маша

Влад выходит и открывает дверцу с моей стороны, предлагая руку. Я выхожу, чувствуя себя золушкой, которая не успела вовремя сбежать с бала: с больничной одежду (ее я торжественно пообещала вернуть), дорогих туфлях и с принцем в футболке с красным крестом. И все это на фоне дорогущего «Мерседеса», такого блестящего, что в нем, как в зеркале, отражаются вытянутые лица воспитательниц. Когда на улице хорошая погода, мы встречаем детей не в группе, а во внутреннем дворе, чтобы малышня перед завтраком немного набегала аппетит. Так что, можно сказать, я прибываю прямо с корабля на бал. И поверьте, меня совсем не радует тот факт, что сегодня все наше «Гнездышко» будет бурно обсуждать утреннее происшествие.