Мальвина (СИ)

Мальчишка приосанивается и, наконец, отводит глаза. Маша, к счастью, так занята выбором блюда, что не видит вообще ничего вокруг.

— Помочь? — спрашиваю, наклоняясь к ее уху, случайно прикасаясь губами к теплой коже.

Она так вкусно пахнет, что на ум просится пошла шутка о блюде, которого нет в меню. И это вовсе не запах элитной парфюмерии, потому что моя Маша-потеряша пахнет обещанием чудесного нежного секса, розовых от смущения «яблочек» щек», несдержанных стонов и моих заслуженно опустошенных яиц. Кажусь пошляком? Это я просто скромничаю, чтобы не смущать вас всем спектром потребностей зрелого самца после шестимесячного целибата.

— Я не уверена, — бормочет Мальвина, поглядывая на меня с видом ребенка, которого привели в «Детский мир» и сказали, что он может выбирать игрушку.

Она непроизвольно закладывает прядь за ухо и тоненький пальчик с ромашкой на ногте случайно скользит по моим губам. Обычно такие вещи мне глубоко неприятны, потому что это до противного щекотно, но сейчас я едва держусь, чтобы не укусить ее в ответ.

— Может быть, морепродукты? — предлагаю я. Говорят, там какие-то афродизиаки. Чем черт не шутит?

Маша обреченно вздыхает, закрывает меню и смотрит на меня с видом: «Я тебе доверяю». Любой мужик вам скажет, что мы от таких вещей просто как чайники кипим. Потому что одно дело быть просто классным мужиком, который ее трахает, и совсем другое — быть крутым мужиком, которому она доверяет.

Я выбираю омара в твердом панцире: здесь они живые и их готовят прямо перед подачей на стол. Дохлого омара есть можно только в одном случае: при непреодолимом желании насладиться затяжной диареей. Сам я к морепродуктам отношусь прохладно, потому что, как вы наверняка знаете, любой нормальный мужик всем прочим деликатесам предпочитает хорошо прожаренный кусок мяса без всяких выкрутасов. Но чтобы составить компанию Маше, заказываю себе тоже самое.

— Я тоже хочу гигансткого рака! — заявляет Никита, когда я озвучиваю заказ официанту.

Видимо, парень считает это офигеть каким смешным, и я собираюсь прикрыть ему рот, но Маша улыбается. Блин, она реально искренне улыбается. Надо бы спросить отца, не было ли в нашей семье арабских шейхов или горцев, потому что я испытываю непреодолимое желание запихнуть мою женушку в паранджу.

Здравствуй, жопа… то есть, я хотел сказать, ревность. Вот, значит, какая ты.

Чтобы не наделать глупостей, переключаюсь на Донского и начинаю унылый разговор на общие темы. Его жена периодически влезает с какой-то банальщиной, на которую я выдаю дежурные улыбки и шутки. Конечно, я не обязан этого делать, потому что при желании запросто проглочу и Донского, и весь его бизнес, и это будет лишь аперитив к основному блюду. Но это бизнес, а в нем все не так просто и однозначно.

Когда приносят наш заказ, Маша смотрит на громадного ярко-красного монстра, как на персональный, поданный в петрушке, кошмар.

— Влад, я хотел попросить, — отвлекает голос Донского. — Возьмешь моего шалопая на стажировку? Не хочу, чтобы сидел у меня под крылом, где ему все задницу будут целовать.

Мы с Никитой смотрим друг на друга: он — с паникой, я — с улыбкой зеленого чувака из «Похитителей рождества».

— Пусть потрется, посмотрит, понюхает, — развивает тему Донский, пока его сынок и жена сидят с открытыми ртами. Готов поспорить, этот вопрос не обсуждался на семейном совете. Донский протягивает лапищу и по-отечески хлопает сынулю по шее, отчего тот чуть не ныряет рожей в тарелку. Я бы заплатил, чтобы посмотреть, как засранец расцелует ужин в обе клешни. — Погладишь его пару раз против шерсти, чтобы заматерел.

— Да не вопрос, — соглашаюсь я, предвкушая, чем и как буду гладить своего «стажера».

Глава тринадцатая: Маша

Передо мной на тарелке лежит огромный рак. И вроде бы бояться совершенно нечего, но меня бросает в дрожь от одной мысли о том, как я феерически опозорюсь, разделывая эту экзотику. А еще я никогда не ела раков. Нет, в семье у нас очень уважают рыбалку и ловлю раков, и мужчины часто приносили хороший улов, но меня всегда подташнивало даже от одного запаха вареных раков. О креветках я вообще молчу.

— Не думаю, что это хорошая идея, пап, — говорит Никита, сын Донского. Кажется, они обсуждают его стажировку у Влада. — Ты же знаешь, что я предпочитаю…

— Так, по рукам? — игнорит его отец, и мужчины тянутся друг к другу через стол, чтобы скрепить договор рукопожатием.

— Сделаю из твоего песика волчару, — ухмыляется Влад.

Честно говоря, на песика или что-то подобное я бы как минимум обиделась, но Никита только обреченно вздыхает и молча принимает свою участь. Хотите еще одно откровение? Мне почему-то приятно, что Влад дирижирует за столом. Незримо, но явно доминирует надо всеми. И мне даже хочется чуть-чуть задрать нос, но я быстро избавляюсь от этой мысли.

Итак, омар. Я беру вилку, но так и не решаюсь оторвать ее от скатерти.

— Маша? — Влад привлекает мое внимание и взглядом дает понять, что нужно делать, как он.

Он ловко оттягивает клешню, прокручивает ее, словно пробку, и быстро, не проронив ни капли, всасывает какую-то мутную жидкость. Оказывается, все так просто! Да я сейчас!..

«Сейчас» получилось эффектное: крутила я эту клешню, крутила, а она возьми — и оторвись в самый неожиданный момент. Сок выстреливает в лицо, и я непроизвольно вскрикиваю. Зажмуриваюсь и как манну небесную принимаю салфетку, которую Влад вкладывает мне в руки. Хорошо, что я без косметики, даже без туши. Вытираюсь, чувствуя себя посмешищем. Жена Донского смотрит на меня с выражением превосходства, как будто она — венец эволюции, а я криль.

— С первого раза ни у кого не получается, — подбадривает Влад.

— Вы никогда не ели омаров, Мария? — интересуется самопровозглашенная Звезда пищевой цепочки.

Я перебираю самые нейтральные из возможных ответов, но Влад меня опережает:

— Есть какие-то проблемы с этим? — интересуется он.

— Просто я знаю чудесные курсы этикета и…

Она правда это сказала? Что я неуч, которому нужны курсы по правильному обращению с клешнями?

— Я тоже знаю одни чудесные курсы, — не медлит с ответом Влад. — По окончанию все слушатели гарантировано обучаются такту и словесному воздержанию.

Все это он говорит, одновременно разделывая клешню металлическими щипцами. Маленькой вилкой достает ломтик белого мяса и передает мне. Я беру прямо с вилкой, кладу деликатес в рот.

— Это вкусно, — подбадривает жевать активнее.

Я не сомневаюсь, что это должно быть вкусно, но во рту лишь вкус горечи. Причем он сильнее с каждой минутой. Челюсти неожиданно сводит, я прикусываю язык несколько раз, прежде чем понимаю, что дело не в волнении.

Мой язык просто перестает вмещаться в рот!

— Маша? — Лицо Влада расплывается перед глазами. — Маша!

Я выплевываю дорогущий деликатес прямо в тарелку, и мне плевать, достаточно ли это изящно, чтобы не испортить Богине аппетит. Хочу запить горечь, но горло сдавливает спазмами.

— У нее аллергия, — раздается над ухом голос Влада. — Вызовите «скорую»!

Он легко подхватывает меня на руки — и меня тошнит на его рубашку и пиджак. Прости, Армани, тебе сегодня дважды так лихо прилетело от Соколовых.

— Прости, — пытаюсь сказать я, но, кажется, звучит это как «пвавси».

Что может быть хуже, чем опозориться в ресторане? Правильно: опозориться в ресторане дважды.

Происходящее дальше проходит транзитом.

Появляются люди в белом.

В меня что-то вкалывают, я хныкаю, потому что боюсь уколов, как ребенок, а Влад бушует, как тайфун: будет просто чудо, если ресторан после этого уцелеет.

Я перестаю задыхаться.

Мы едем в «скорой», и когда ко мне возвращается способность шевелить языком, который по ощущениям словно живой слизняк во рту, спрашиваю:

— Меня сильно раздуло?

Влад наклоняется, проводит рукой по моей распухшей физиономии и очень серьезно говорит:

— Как в стишке: «Жаба, чем ты недовольна? Проглотила мяч футбольный»[1]

Когда мне станет лучше, я его стукну. А потом, может быть, поцелую.

Мы приезжаем в обычную государственную больницу, хоть Владу явно не по душе, что мной будут опекаться не в частном заведении. Я немного злюсь на него, потому что меня всегда жутко раздражает вот этот снобизм: есть доля вероятности, что в государственной клинике к вам отнесутся спустя рукава, но точно так же с вами могут поступить в дорогущей коммерческой больнице. Дело не в том, висит ли на стене плазма или старый телек, и есть ли в палате джакузи, дело в людях, а люди одинаковые везде.

— Я настоятельно рекомендую, чтобы девушка осталась у нас до утра, — говорит пожилой врач, которого я мысленно тут же называю Айболит. Прямо просится на обложку детской книги: седая борода, белоснежный халат, ласковая улыбка.

— Почему? — тут же становится в стойку Влад. — Есть угроза ее жизни? Я бы хотел передать Машу в руки специалистам, которые окажут моей жене реальную помощь и в чьем распоряжении самое новейшее оборудование.

Жаль, что я все еще еле шевелю руками и ногами, а то бы точно его стукнула. Это звучит просто отвратительно. Но я сейчас в состоянии окуклившейся гусеницы: могу разве что всем телом ерзать, издавая при этом не самые милые звуки. Самка тюленя, наверное, и та выглядит более грациозно.

— Никакой угрозы для жизни Марии нет, — спокойно улыбается Айболит. Наверное, привык слышать такие заявления по сто раз на дню. — Просто профилактическая мера. Морепродукты — один из самых часто встречаемых пищевых аллергенов. Сейчас, когда аллерген исключен, нет риска повторного приступа. Но всегда есть шанс, что вскроются другие побочные эффекты, которые могут протекать скрыто. В моей практике такие случаи большая редкость, но предупредить легче, чем потом восстанавливать.

— Я остаюсь, — говорю, не дожидаясь ответа Влада.

— Уверена? — чуть прищуривается муженек. Вот кто не привык, чтобы его решения оспаривали. Ну что ж, не привык, так придется научить. Возможно, его будущая настоящая жена даже скажет мне спасибо.

— Уверена.

Влад окидывает взглядом свой испорченный пиджак и рубашку, обреченно вздыхает, но добрый доктор, по-отечески похлопывая его по плечу — кстати говоря, для этого Айболиту приходиться чуть ли не на всю длину вытянуть руку! — говорит, что девочки с приемного покоя организуют что-то для «переодеться».

— Я останусь в палате с женой, — безапелляционно заявляет Влад. — И мне плевать, какие тут у вас правила. Буду признателен хотя бы за удобный стул.

Вообще я категорически против такой идеи, но доктор лишь пожимает плечами, говоря, что запросто организует даже кресло.

Влад подходит ко мне, наклоняется, как будто собирается поцеловать, но не делает этого. Оно и понятно — он же не настолько извращенец. Когда меня везли на каталке, я краем глаза увидела себя в зеркало. Знаете, в общем… Бить Влада за стишок про жабу я раздумала.

— Ты моя Царевна-лягушка, — дразнит муж, давясь смехом.

— Неспортивно пользоваться безвыходным положением противника, — с трудом бубню я.

— Лягушечка, — продолжает издеваться муженек, но все-таки целует меня в щеку. — Не смей от меня упрыгать, пучеглазая моя, а то догоню и посмотрю, что там у тебя под лягушачьей кожей. Кстати.

Влад огибает кровать, берет мою сумку и с первой попытки находит телефон — он у меня во внутреннем кармане. Муженек издает нервный смешок, со всех сторон разглядывая мою китайскую обновку в розовом чехле а-ля заяц. И с силиконовыми ушами, между прочим. Ну а что? У каждой девочки есть свои слабости.

Разобравшись, что к чему, Влад, судя по движению его пальца, листает мои контакты.

— МаманШарман? — уточняет он, и тут до меня доходит, зачем был нужен телефон.

Между прочим, ей нравится, когда ее так называют. Есть даже целая история возникновения этого прозвища.

— Влад, может, позвоним уже утром? — предлагаю я. — Из дому.

— Думаешь?

— Уверена, — твердо говорю я.

У нас в семье привыкли не обращать внимания на царапины, ссадины, синяки и сбитые колени: когда под одной крышей живет десять детей разного возраста. Даже самые младшие освоили науку обращения с «зеленкой», перекисью, «Спасателем» и пластырями. Но вот до больницы доходит не часто. Можно даже не сомневаться: если Влад сообщит, что «Маша съела омара и попала в больницу», вся семья будет здесь полным составом, вероятно, даже с шашлыками с праздничного стола. А у нас, как-никак, мамин юбилей, и она заслужила провести его за столом в кругу семьи, а не в пропахшей медикаментами больнице.

— Хорошо, — соглашается Влад. Тычет пальцем в сторону моего лица и еще раз предупреждает: — Даже не шевелись.

— Разве что скачусь по лестнице баварской колбаской, — себе под нос ворчу я, уверенная, что Влад не услышит.

Но он, конечно же, слышит и, игриво шевеля бровями, говорит:

— Я должен это увидеть, Мальвина. А можно приватное шоу, когда приедем домой?

Нет, я его все-таки стукну.

[1] Автор стиха — Генрих Сапгир

Глава четырнадцатая: Влад

Убрав в сторону всю лирику, могу сказать, как есть: я до усрачки испугался. Вот так, да, без высокого слога, а по-простому, зато «до усрачки» — это именно то словосочетание, которое лучше всего характеризует мое состояние в тот момент, когда Маша на моих глазах из Мальвины превратилась в Сеньора Помидора. Однажды Рэма за лодыжку укусила какая-то дрянь, и тогда его ногу разнесло до состояния свиной голяшки. Тот случай хорошо отложился в памяти и только благодаря этому я не растерялся.

— Вот, — пухлощекая медсестра в голубом форменном костюме и накрахмаленной шапочке протягивает мне футболку с красным крестом на кармашке. — Это из «гуманитарки», новая.

Она хлопает глазами и даже не пытается сделать вид, что ищет предлог задержаться в смотровой подольше, пока я наскоро обтираюсь после холодного душа. Штаны не пострадали, а вот уже вторая рубашка и пиджак в хлам.

— Спасибо, — я забираю футболку, стараясь не думать, чем таким странным она пахнет. — Я бы хотел как-то помочь больнице, — говорю многозначительно, и пока девушка соображает, «ныряю» в одежду. Это явно размер «ТриИксаЭл», но в общем плевать.

Мысленно пытаюсь перебрать в голове череду всех событий сегодняшнего дня и понимаю, что их хватит на целый мини-сериал под названием: «Полный писец!»

— Я думаю, этот вопрос можно решить с главврачом, — наконец, отвечает медсестра.

— Вот и ладненько.

Она стоит в дверях и мне в буквальном смысле приходиться протискиваться, чтобы выбраться наружу. Здесь уже поджидает группа таких же пташек: в белом, синем и голубом, а одна вообще в чем-то ярко-малиновом в желтый горох, похожем на пижаму для ребенка-переростка. И прошел бы мимо, но урчание напоминает, что мы с Машей так и не поужинали.

Женщины, особенно молоденькие и одинокие, читающие романы о любви и ставящие на заставки мобильных телефонов фотки красавчиков-актеров, падки на самые невозможные банальности. Даже стараться не нужно, хотя всегда бывают исключения. Вот та, в малиновой пижаме, явно не из их числа.

Врубаю «обаяшку» на полную и на всем ходу вторгаюсь в птичник. Пара вопросов, несколько улыбок, два-три комплимента — и я знаю все, что нужно. Здесь неподалеку круглосуточная закусочная, в которой питается весь персонал. А раз там едят врачи, то владелец точно не станет пичкать их бутулизмом, стафилококками и прочей дрянью. И хоть в палату со своим точно нельзя, и вообще уже поздно и отделение закрыто, мне разрешают все. Хорошо быть богатым, а богатым и наглым еще лучше.

Когда я захожу в палате, в моих руках несколько бумажных коробок с едой. Даже удивлен, что в простой закусочной все так профессионально оформлено, да и пахнет здорово. Готовлюсь услышать как минимум десяток комплиментов моей заботе и предусмотрительности, но слышу только… храп. Очаровательный, но все же храп.

Мое сокровище, развалившись во всю длину, раскидав руки и ноги, самозабвенно дрыхнет. Я пару минут так и торчу в дверях, не зная, что делать: не хочу ее разбудить. Нет, правда, только мне могла достаться такая неподражаемая женщина. Но все же прикрываю дверь ногой, ставлю коробки на стол и присаживаюсь возле Маши на кровать. Вот тебе и «споил-покорил», и афродизиаки в действии. И больничная койка вместо первой брачной ночи. Да я просто чертов счастливчик, блин!

Отек уже сошел, разве что веки все еще болезненно-красного цвета. Протягиваю руку, чтобы убрать пряди, которые щекочут моей Мальвине нос. Она даже во сне возмущенно морщится, сглатывает — и издает мелодичное «хрррр!..»

Нет, я правда не собирался над ней смеяться. Мало ли, у всех нас есть слабости, а я, как тридцатилетний мужик с опытом, точно знаю, что женщины идеальны только на обложках и в книгах. Помните, как в той поговорке про принцесс и бабочки? Вот-вот, у меня нет иллюзий.

Но я все равно смеюсь. Достаточно громко, чтобы Маша проснулась.

— Прости, — пытаюсь перебороть смех, когда Мальвина приподнимается на локтях и оторопело смотрит вокруг. — Ты просто само очарование, когда храпишь.