Мальвина (СИ)

— Спасибо за путешествие для родителей, — говорю, глядя Владу куда-то в область солнечного сплетения. — Понятия не имею, когда ты успел.

— Ерунда. Знал бы, что так будет, нашел бы горячий тур. Прямо на вчера.

Мы посмеиваемся друг над другом, мне легко и хорошо, как воздушному шарику с гелием, который только что выпустили из рук.

И мой бессовестный муженек пользуется тем, что я потеряла бдительность.

Помните, он скрутил Сережку вот тем неуловимым движением? По-моему, ту же самую штуку Влад только что провернул и со мной. Иначе почему я вдруг стою, прижатая к нему одной рукой за талию, а другой он массирует мой затылок сквозь волосы? И почему мне хочется мурлыкать?!

— Договор… — пытаюсь напомнить я, но вряд ли Влад забыл о его существовании. Правильнее будет сказать — наплевал и на бумажку, и на то, что в ней сто тридцать девять пунктов.

— Мальвина, — его взгляд гипнотизирует, сковывает по рукам и ногам, а воздух изо рта ласкает губы теплым облачком, посылая острые вибрации через тонкую кожу прямо в центр позвоночника. — Я нормальный зрелый мужчина, я храню тебе верность вот уже шесть месяцев, я, блин, вроде и не урод совсем. И даже не пытайся врать, что я тебе не нравлюсь.

— Договор… — как заевшая программа повторяю я. Цепляюсь за эту бумажку, словно за соломинку, иначе цунами по имени Влад просто смоет меня в другую реальность, где я могу быть не фиктивной, а нормальной женой. Но это нонсенс, вы же понимаете.

— Да-да, договор, — соглашается он, уже почти касаясь моих губ. — Надо внести пункт номер сто сорок: право на поцелуи, если не заявлено категорическое «нет».

Я бы и рада заявить и очень даже категорическое, но Влад успевает до того, как я собираюсь с силами для отпора.

Этот поцелуй… Нет, это не цунами, и не торнадо, и не ураган. Природа не выдумала таких разрушительных стихийных бедствий, чтобы описать то, что делают со мной губы собственного мужа. Он выжигает мою уверенность изнутри, покоряет, вынуждая подчиниться. Язык скользит между моими губами, раскрывая для поцелуя, как будто я самая хрупкая вещь на свете, как будто любое неосторожное движение может меня разрушить. Я и правда так себя чувствую: забываю, как дышать и как думать, забываю собственное имя и мир, в котором живу.

— Это же просто поцелуй, Маша, — дразнит Влад.

— Это совсем не просто поцелуй, — отвечаю я, заколдованная и очарованная одновременно.

Муженек даже успевает ухмыльнуться, прежде чем снова заклеймить мои губы. Наши языки танцуют совершенно развязную бачату, потому что не отрываются ни на миг. Мы словно проникаем друг в друга, смешиваемся в безбашенной коктейль из сливок и крепкого кофе. И мои ладони у него на щеках притягивают, заставляют наклониться, чтобы не упустить ни полвздоха.

— Малия Иголевна, цветоцек.

Кто-то тянет меня за штанину, и Влад издает грозный львиный рык. Рокот вибрирует у меня в груди, и я невольно еще больше жмурюсь. Эй, Вселенная, ты научила людей создавать атомную энергию и мобильные сети, самое время подкинуть новому Эйнштейну идею создания аппарата для запечатления воспоминаний. Я хочу сохранить этот поцелуй навечно.

Но реальность, точнее, мой воспитанник, тянет настойчивее — и мне приходиться отодвинуться от Влада. То, как он облизывает губы, и его взгляд в этот момент… Ох, куда подевался тот милый парень, которого я коленями спихнула с постели? Кажется, этот в шаге от того, чтобы затащить меня на заднее сиденье своего «Мерседеса».

— Спасибо, Антоша, — говорю, принимая из рук моего маленького верного рыцаря традиционный пучок травы. Треплю его по волосам и стараюсь делать вид, что не замечаю слегка обалдевшее лицо его бабушки.

— Я заеду за тобой после работы, солнышко мое, — обещает Влад. Они с Антоном грозно смотрят друг на друга, а потом Влад берет меня за руку, постукивая пальцем по кольцу. — Прости, мужик, но она — моя девочка.

Маленькие мальчишки, особенно если им чуть-чуть больше четырех, все считают, что мама и бабушка — их неприкосновенная собственность. Появление рядом мужчины заставляет этих маленьких петушков становиться в позу, грозно хмуриться и всеми доступными средствами отгонять наглеца от неприкосновенного. Видели, наверное, как мальчишки влезают между мамой и папой, стоит родителям на пять минут в обнимку зависнуть на диване.

В моем случае все гораздо хуже: Антон вроде как влюбленный в меня верный рыцарь, который на правах хулигана гонит от меня всех мальчишек, стоит кому-то приблизиться на расстояние вытянутой руки. Хорошо, что для своего возраста он ниже сверстников, поэтому его собственнические инстинкты с лихвой компенсируются численным и физическим превосходством противников.

К чему я все это?

К тому, что Антона двумя метрами роста не испугать. И на Влада он смотрит, как готовый идти до последнего бегемот. Ну хорошо, бегемотик. Влад на всякий случай отступает, но Антон уже летит на него с кулаками. Хорошо, что у меня отменная реакция, и я успеваю схватить его за шиворот.

— Ты не против, если я спасусь бегством от этого Бармалея? — немного нервно посмеивается Влад. Не удивительно, что после всех его злоключений он предпочитает держаться подальше от мужчин, которые считают себя моими защитниками.

Я киваю в сторону машины, обеими руками удерживая Антона, который как маленький вездеход пробуксовывает кроссовками по асфальту.

Хотите страшную правду? Или, точнее, странную. Этот непрошибаемый мужчина свалился на меня вчера, меньше суток назад, и проведенные рядом с ним часы не то, чтобы были лучшими в моей жизни. Скорее уж очень насыщенными. Но когда его машина скрывается за поворотом, я чувствую не облегчение, а противную пустоту. Еще вчера бы порадовалась, что больше его не увижу, а сейчас появляется непреодолимое желание взглянуть на часы, чтобы узнать, сколько часов и минут осталось до встречи.

— Так, Антон, — присаживаюсь перед верным рыцарем на корточки и строго смотрю ему в лицо. — Что мы с тобой решили о хулиганстве?

Он довольно пыхтит: еще бы — только что отогнал серьезного противника одним своим грозным видом. И даже пожурить его не могу как следует, поэтому просто треплю по выгоревшим на солнце соломенным волосам, беру за руку и веду в группу.

— Это кто был? — с напускной пресыщенностью жизнь спрашивает Томочка, воспитательница в моей группе.

Ей двадцать шесть, и вот уже год, как она — разведенная женщина без «нормальных средств к существованию». Это не моя выдумка, это точная цитата. Как вы понимаете, Томочка у нас первая претендентка на шкуру боксера, то есть — одинокого отца. Догадайтесь, кого она будет играть на утреннике? Правильно, фею-крестную, и по этому поводу даже записалась в салон на прическу и маникюр. По-моему, бессмысленная трата времени, но Томочка за такое святотатство может, чего доброго, и глаза выцарапать.

— Ничего себе! — вдруг выкрикивает она, почти с мясом отрывая мою ладонь от дверной ручки. — Он настоящий?!

Конечно, ее интересует камень. Я не знаю, как он называется и мне все равно, настоящий он или нет. Сомневаюсь, что Влад стал бы размениваться на подделку, но, знаете, зависть еще никому добра не сделала.

— Это просто бижутерия, — говорю я, высвобождая пальцы из ее маникюра а-ля «коршун обыкновенный». — Стекляшка.

— Ну да, ну да, — хмыкает Томочка, расслабляясь. То есть, конечно, она мне не то, чтобы верит, но в ее реальности простая няня-сиротка так и осталась замухрышкой, чей потолок — подделка под Сваровски. Почему некоторым женщинам так принципиально перещеголять всех и во всем? — Ты в следующий раз думай, что делаешь.

Я подталкиваю Антона в группу, а мы с Томочкой остаемся в раздевалке.

— Ты о чем? — спрашиваю, почти уверенная, что в ответ услышу какую-то гадость.

Почему? Потому что в каждом коллективе есть вот такая «коршуниха». Потому что «коршуниха» — это не прозвище, это образ жизни. Уверена, уже сейчас в вашей голове появился образ вашей знакомой «коршунихи». Она всегда в центре всех сплетен и никогда не упустит случая сунуть нос в чужую личную жизнь. Мнит себя знатоком человеческих душ и раздает советы, которые искренне считает квалифицированными. А еще она всегда должна быть лучше всех, а так как это в принципе невозможно, то активно использует беспроигрышный способ, который называется: обосри чужую радость, почувствуй себя королевой! Наверняка ваша «коршуниха» тоже активно его использует. Пока коллектив отвешивает комплименты, как вам идет новая прическа, «коршуниха» говорит, что она вас старит. По поводу нового пальто, которое вы удачно отхватили на распродаже, обязательно прогундосит, что фасон вышел из моды сто лет назад. А когда муж просто так зайдет за вами после работы с букетом цветов, первая распустит сплетни, что он бабник и заглаживает вину, а вы, дура лопоухая, ничего дальше своего носа не видите.

К чему это я? К тому, что «коршуниху» важно вовремя щелкать по клюву, и ни в коем случае не пускать ее в свое, личное. Поверьте, она пухнет, когда не может сбросить балласт фекалий на чужое счастье. Видите, как у Томочки вытянулась шея? Это потому что испражнения подступили к самому горлу. Только представьте, что у нее во рту.

— Ну, если проводишь ночь с мужиком, хоть не пались с ним на людях, а то стыда не оберешься. И что это на тебе?

— Ты сегодня не в ударе, — сокрушенно качаю головой. — Слабо и очень жидко.

— Да кому ты нужна. — Но критическая отметка уровня ее личных сточных вод уже пройдена, и «коршуниха» покрывается красными пятнами.

Видите, как у нее веко дергается? Это от бессилия.

Послушайте добрый совет: не кормите «коршуних» своим счастьем.

Глава семнадцатая: Влад

Мальвина преследует меня весь день.

Я не преувеличиваю, правда. Стоит перед глазами с очаровательным румянцем на щеках после нашего поцелуя и прямо умоляет бросить все и сорваться к ней. Хотя бы одним глазом посмотреть, как она справляется с шайкой мелких людоедиков. И я почти убеждаю себя, что в этом нет ничего странного, и даже прикидываю, сколько времени нужно, чтобы купить букет цветов, достойный моей строптивицы, но в последний момент наваливается куча дел.

Казалось бы: договора, финансовые отчеты, совещания и прочие скучные дела совершенно не способствую всяким «нижепоясным» мыслям. Но где там. Слава богу, хоть стояка нет, потому что очертания Машиной груди под больничной распашонкой преследуют меня даже на заседании коммерческого отдела. Пока мой финансовый директор выдает длинный отчет с кучей цифр, я думаю о том, что так и не заманил сокровище в свою берлогу. Смешно, если разобраться: вез домой, вез, да так и не довез.

В общем, вы поняли, что весь день проходит уныло до безобразия.

Еще и в конце, когда я уже на низком старте и отдаю последние указания Любе, приходит «звоночек» от начальника службы безопасности: на горизонте появилась Натали.

Сейчас я очень попрошу всех впечатлительных и щепетильных покинуть мою голову, потому что там будет предельная концентрация мата.

Какого, блядь, хера, она приперлась?

Да, есть на этой планете люди, способные довести меня и до такого состояния.

И человек этот — Наталья Шеворская. Модель, красавица, дважды разведенная охотница за сокровищами чужих кошельков. Женщина-сорока, которая становится в охотничью стойку от одного вида дорогих запонок. Нет, я не преувеличиваю.

Мы расстались незадолго до того, как на меня свалилась Маша, и с тех пор я всячески игнорирую все попытки со мной связаться. Отделаться часами в позолоте, увы, не получилось. Но даже у Шеворской не до такой степени не все дома, чтобы без приглашения, спустя полгода моего тотального игнора, вваливаться в офис. Значит, что-то случилось.

Фурия застает меня на средине мысли о том, что пора бы всерьез подумать о сторожевых псах, реагирующих на все, что пахнет стервой.

— Влад, твою мать! — взрывается эта секс-бомба, и меня щедро обдает приторно-сладким запахом вишни.

Вот гадство, ну зачем же так, я ведь вишню люблю, и сезон вот-вот начнется, а теперь напрочь отобьет охоту на год минимум.

— Вы не записаны, — пытается вступиться Люба, храбро бросаясь грудью на террористку в красном.

Я ей, конечно, признателен, но здесь справится только тяжелая артиллерия. Поэтому, поблагодарив мою верную Анку, шепчу: «Вызывай санитаров, если я через десять минут не выйду живой», отпускаю ее на свободу и закрываю дверь.

Пожелайте мне удачи, она мне понадобится.

Шеворская падает в кресло, с видом хозяйки вытягивает ноги и принимается тарабанить ногтями по столу. Ногтями. По. Стеклянной. Столешнице. Почему до сих пор не придумали заглушки на маникюр? Я бы купил пару наборов для вот таких хищниц.

— Натали, какой сюрприз. — Ноль радости и ноль удивления в моем голосе. Эта даже вежливость может принять за сигнал разворачивать боевые действия до полной капитуляции. — Каким ветром тебя сюда вдуло?

— Ты меня игнорируешь. — Она зачем-то еще и пальцем тычет, сперва в меня, потом в себя.

— Мы расстались, нет?

— Нет, мой хороший, это ты слинял.

Ну, если вдаваться в технические детали, то да — я просто свалил от нее ночью, оставив одну-одинешеньку в постели. Но, прошу заметить, одну-одинешеньку в люксовом номере, оплаченном на неделю вперед. И не где-нибудь, а в Рио. Черт его знает, зачем вообще дал втянуть себя в поездку, но вот проснулся в два ночи, смотрю — лежит рядом тело с сиськами четвертого размера — и у меня нет никакого желания трогать этот шедевр пластической хирургии. И вообще, скажу я вам, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на женщин, чьи сиськи не вдохновляют на подвиги.

Вопрос на повестке дня: какого хрена Шеворской от меня нужно?

Бросаю куцый взгляд на ее фигуру, вздыхаю с облегчением. Живота нет, хотя я без резинки не трахаюсь с шестнадцати лет. Есть, конечно, вариант, что передо мной замаскированная самка слона[1], но разве слоны не милейшие и добрейшие в мире существа?

Сажусь за стол напротив, и когда Шеворская снова начинает тарабанить ногтями, с громким хлопком опускаю ладонь на стол. Здесь закаленное стекло, оно и не такое выдержит, а вот моя «гостья» вскидывается, кресло под ней с грохотом подскакивает.

— Не делай так, — предупреждаю, даже не пытаясь изображать вежливость.

А кто сказал, что я милый добрый парень? Я? Это было помутнение рассудка из-за Мальвины. Вообще я та еще сволочь, потому что в бизнесе, где люди зарабатывают миллионы каждый день, мягкотелые пуфики не выживают.

— Спрашиваю последний раз: зачем ты пришла?

— Мне нужны деньги, — говорит так запросто, как будто мы соседи, и она зашла за солью.

Если бы я не привык работать с людьми такого сорта, то честно бы даже обалдел. Но сейчас я только хмыкаю и киваю, мол, кто бы сомневался, что тебе нужны деньги.

— Работать не пробовала? Говорят, помогает.

— Я и так как каторжная работаю, — огрызается Шеворская, как будто в этом моя вина. — Но я не молодею, Влад. Самое время думать о будущем и укреплять тылы.

— О тылах раньше нужно было думать, Николь. — Развожу руками, вспоминая всем известную басню. — «Попрыгунья стрекоза лето красное пропела…»

Она кривится и ее губы в идеально-красной помаде превращаются в двух обнимающихся слизняков. Она их вечно подводит каким-то блеском, из-за чего кажется, что пила подсолнечное масло и не вытерла рот. Кстати, не помню, чтобы целовался с ней. И почему то от этого становится легче.

— Ты знаешь, что я не транжира.

Я знаю, что она никогда ни в чем себе не отказывала. Но это не только грех Шеворской — так живут все модельки. Они как бабочки, которые появляются на свет даже без рта и системы пищеварения, только чтобы прожить короткую красивую жизнь. Это естественный отбор. И все исключения лишь подчеркивают правило. Сколько вы знаете умных красивых моделей? Я ни одной, но говорят, они существуют.

— Это все хорошо, рад, что ты, наконец, придумала план на будущее, но я тут причем? — Бросаю взгляд на часы. У меня времени — всего ничего. Я ведь еще собирался заехать домой, пересесть на другие «колеса», переодеться, купить Маше цветы. Да у меня все по минутам расписано. — Ты меня задерживаешь.

— Спешишь к жене? — подмигивает она.

— Сплетни в наше время множатся в геометрической прогрессии.

Я не удивлен. Сказать мог кто угодно. Это только кажется, что столица огромна и здесь легко ни разу не встретиться на одной площадке. А на самом деле люди одного круга все друг о друге знают. Чихнуть не успеешь, как кто-то настрочит об этом в твиттер.

Шеворская называет сумму. На самом деле — ерунда. Ну как, ерунда. Больше, чем мужчина дает своей любовнице на погремушки, но меньше, чем нужно для хорошего финансового вложения.

— Это ничего не стоит для тебя. Я все верну.

— Собираешься купить конуру и открыть там салон для стрижки собак? — стебусь я.

Запомните: мужчины не любят попрошаек. Любимую женщину мы и так заваливаем подарками, и у нее просто нет необходимости просить. А вот те, у кого между ног терминал, настроенный только на прием, нам глубоко неприятны. Но мы их имеем в промежутках, пока ищем свое настоящее.

— Я собираюсь выкупить долю в новом проекте Донского, — говорит она. — Он делает хорошую скидку.

И я вдруг вспоминаю, что мы познакомились у него на юбилее. И что, кажется, Шеворская не просто так, а племянница его жены. Теперь понимаете, кто меня сдал?

— Что за новый проект?

— Он собирается снести какую-то рухлядь и сделать застройку под торговый центр. Если я вложусь в строительство, часть квадратных метров будет в моей собственности.

— Откроешь салон красоты и не будешь платить сумасшедшую аренду, — продолжаю я.

Эта рухлядь — Машин садик. Жопой чувствую.

Еще раз смотрю на часы, прикидываю время и, забросив ногу на ногу, говорю:

— Можешь поподробнее? Я заинтересовался.

[1] Слонихи вынашивают потомство в среднем 22 месяца (примерно два года)

Глава восемнадцатая: Маша

Весь день я кручусь как белка в колесе, делая вид, что не замечаю шушуканья у меня за спиной. Мое кольцо окрестили «неудачной подделкой с алиэкспресс», а меня саму — выскочкой, которая даже не может отличить настоящий камень от бутылочной стекляшки. Будет не очень честно сказать, что мне все равно, потому что обида нет-нет, да и укусит за затылок. Даже не скажу точно, сколько раз хотелось огрызнуться, бросить в ответ какую-то ядовитую гадость, но что это даст? Лучше быть белой вороной, чем серой змеей.

Я бегло смотрю на себя в зеркало, приглаживая футболку, которая мне немного велика. У меня в шкафчике всегда есть сменная одежда. Если вы работаете с детьми, то случиться может всякое. Всегда нужно иметь комплект про запас.