Мальвина (СИ)

— Но ты же не хочешь, чтобы твои родители думали, что мы обманщики? — изворачивается он, удерживая меня на расстоянии.

— Конечно, не хочу, поэтому расскажу им все, как есть.

— Уверена, что это стоит делать до того, как мы отъедем от вашей дачи на безопасное расстояние?

И рада бы сказать, что уверена, но язык не поворачивается. И Влад пользуется ситуацией, чтобы рывком поймать меня за руки, потянуть на себя, чтобы перебросить через плечо. Никогда еще мир так стремительно не переворачивался вверх ногами.

— А ну поставь меня на место! — В довесок к словам добавляю пару ударов кулаками по спине, но ему хоть бы что.

— Маша, я сказал, что у нас все серьезно, — говорит, осторожно хлопая меня по заднице. — А ты снова за старое.

— Извращенец! — шиплю я, когда еще один шлепок опускается на ягодицы.

Это не больно, это странно… волнует, но должна я хотя бы ради приличия немного посопротивляться?!

— Машка, хватит вертеться, все равно не выпущу. И вообще, какой пример ты подаешь детям?

Только теперь замечаю, что наши фенеки синхронно начинают носиться по комнате и тявкать на все голоса, как будто в них сменили батарейки. Только что выглядели сонными, а теперь, кажется, готовы скакать ночь напролет. Хотя, какая там ночь, за окном уже сереет. Мне на работу через три часа, а я поспала максимум минут тридцать.

Ну вот зачем я вспомнила о тех минутах сна? Мысли выуживают свежие воспоминания о руках Влада, его ласковых прикосновениях, его шепоте мне на ухо.

— О чем бы ты ни думала — продолжай думать об этом дальше, — хмыкает Влад, одним махом сгружая меня на кровать.

Пружиню спиной от матраса и чуть не задыхаюсь, когда Влад нависает сверху, прижигая меня свои дьявольским взглядом. Я уже говорила, что он у меня красавчик? Так вот, он у меня просто невероятный красавчик! И я ответственно признаю себя по уши влюбленной дурой.

Откровение оглушает так внезапно, что я не сразу разбираю, что говорит Влад.

— Маша, хватит играть уже в детский сад. Ну правда, вроде решили все, а ты снова заладила: договор, договор. Эта бумажка не имеет никакой юридической силы и…

— Что? — переспрашиваю я. — Не имеет… чего?

— Маша, спокойно! — Влад прижимает меня к постели всем своим телом, но удерживает вес на локтях. Чувствую себя несчастной монашкой, которую придавило первозданным грехом, даже вырываться не очень хочется.

— Ах ты… засранец!

Влад только выгибает бровь в немом недоумении: «И это все?»

— Мошенник! Лгун! Извращенец!

— Повторяешься, солнышко мое.

— Может, и в ЗАГСе нас тоже расписали понарошку?!

Я вдруг отчетливо представляю эту ситуацию: через пару недель, когда я, потеряв бдительность, буду греть ему постель и повешу над своей пещерой плакат: «Добро пожаловать, Влад!», оказывается, что мы не муж и жена, и Влад выставляет меня за порог вместе с фенеками. И мы уходим в закат под воображаемую грустную мелодию, с узелками на плечах, как Жужа и Машка из мультфильма[1].

— В ЗАГСе все было по-настоящему, — говорит Влад, прихватывая меня зубами за кончик носа.

А потом вдруг выравнивается, садится на колени и начинает медленно расстегивать пуговицы на рубашке. И эта его карамельная кожа так классно смотрится на контрасте с белой тканью, что я прикладываю ладони к мгновенно вспыхнувшим щекам.

— Ты что делаешь? — спрашиваю скорее для приличия, потому что намерения мужа очевиднее некуда.

— Собираюсь перевести наш брак из статуса «фиктивный» в статус «настоящий».

Кажется, это самая сексуальная вещь на свете, какую я только слышала. Иначе откуда взяться в голосе этим мурлыкающим вибрациям, когда я говорю:

— Ну не при детях же.

И пока Влад весьма ловко выталкивает наших фенеков в гардеробную, думаю о том, что все-таки он будет потрясающе смотреться с двумя свертками. Особенно, розовыми.

Я никогда не думала о том, что мой первый раз может случиться вот так: не в темноте комнаты, под одеялом, а когда за окнами уже плещется ламповый оранжевый рассвет. У меня не было иллюзий насчет лепестков, шампанского и тому подобных романтических штампов. Я вообще редко думала о том, как же ЭТО случится.

Наверное, поэтому мне все кажется до безобразия идеальным. И то, как красиво отсвечивает кожа Влада в спускающемся рассвете, и как он мягко улыбается мне одними глазами, потому что губы напряженные и твердые, когда он осторожно обнимает мое лицо и распечатывает терпение поцелуем.

— И только попробуй уснуть, — предупреждает он, мягко, палец за пальцем, разжимая мои ладони на одеяле, в которое я вцепилась клещом.

— Наверное, если я усну, это очень ударит по твоему мужскому эго? — пытаюсь шутить я, чтобы хоть как-то развеять неловкость.

Влад останавливается, смотрит на меня сосредоточенным взглядом — и прыскает от смеха. Опускает голову, чтобы как-то справиться с хохотом, но у него ничего вообще не получается. Что такого сказала?

— Машка, если женщина спит, когда мужчина занимается с ней любовью, это означает, что мужчина так себе мужчина. Уж прости за каламбур.

— А ты хороший мужчина? — переспрашиваю я, и взгляд непроизвольно спускает вниз по его все еще подрагивающему от смеха животу.

— Эммм… — Влад следит за моим взглядом и берется за ремень на джинсах.

Я зачем-то пищу, словно мышь, которую окунули в молоко, и он снова начинает смеяться. И все эти бицепсы, трицепсы и прочие «цы» на его теле так офигенно перекатываются и напрягаются, что мы с лисой хором думает, как будет классно измазать его во вкусняшку и облизать. И если вы думаете, что эти мысли как-то не вяжутся с образом девятнадцатилетней девственницы, то у меня для вас есть еще одно откровение — я точно в таком же шоке от происходящего.

— Солнышко мое, ты никогда не видела голого мужчину? — вкрадчиво интересуется Влад, и я безумно рада, что его пальцы так и лежат на пряжке ремня.

— Неа, — тушуюсь я. — Ну, то есть, без футболки и в трусах, но…

Влад обхватывает мое лицо ладонями и буквально разбивает вдребезги смущение горячим поцелуем. Голова моментально кружится, словно после сумасшедшей карусели. Он прикусывает мои губы, делает это так нежно, словно я могу исчезнуть от любого неосторожного прикосновения. И я тут же отзываюсь в ответ, мысленно постукивая несуществующим хвостом по подушкам. И, немного осмелев, перехватываю инициативу, потому что, между прочим, губы у Влада тоже потрясающие, особенно сейчас: в брутальной суточной щетине, которая так приятно колется, что хочется повизгивать и фыркать одновременно, а потом потереться об нее каждой частью тела.

Он выстанывает мое имя, когда я аккуратно, боясь от восторга не рассчитать силы, прихватываю его за нижнюю губу, сжимаю зубы и медленно провожу по влажной коже языком. Точно говорят, что в самый ответственный момент мать-природа подскажет, что делать. И хоть моя до сих пор нашептывает, что было бы неплохо еще и пощекотать его, пока он весь такой расслабленный и довольный, делать этого лучше не стоит. Мало ли, а вдруг у него после этого перестанет работать… ну… этот… Хвост в общем.

Я и сама не замечаю, как мы с Владом меняется местами: он перекатывается на спину, а я оказываюсь сверху — и одеяло немилосердно ползет вниз. Мне стыдно и безразлично одновременно, потому что руки Влада оказываются у меня на бедрах и недвусмысленно тянут чуть ниже, вынуждая оседлать заметную выпуклость на джинсах.

— Не раздавлю? — зачем-то спрашиваю я, вдруг сообразив, что я действительно мало что знаю о функционировании мужских детородных органов.

Ну просто потому, что как-то не случалось со мной ситуаций, когда бы приходилось гуглить такие вопросы. Бывало, интересовалась, можно ли надуть лягушку через соломинку или как выспаться за два часа, но чтобы спрашивать, какова предельная крепость мужского члена — не приходилось.

Влад снова смеется мне в губы, и наш поцелуй наполняется таким невероятным теплом, что я буквально мурлычу от удовольствия. Теперь я знаю, что он — мой «тот самый», с которым можно шутить и прикалываться даже в момент превращения из девушки в женщину. Даже если все другие люди делают это в стонах и криках, а не как мы — через смех и подначивания.

— Точно не раздавишь, — успокаивает Влад.

— Ну слава богу, — выдыхаю я и, усаживаясь поудобнее, непроизвольно на нем верчусь.

Что вам сказать об этих ощущениях? Были бы мы на природе, в лесу, я бы сказала, что сидеть на таком большом сучке просто чертовски неудобно, но наверное лучше оставить это замечание при себе, тем более, что Влад вдруг закатывает глаза и падает головой на подушку, а его руки у меня на бедрах сжимаются так сильно, что от приятной боли покалывает, кажется, сразу во всем теле.

— Разденешь меня? — хрипло спрашивает он и тут же снова стонет, когда я непроизвольно делаю движение вверх-вниз. — Машка, притормози. У меня полгода целибата, я успел стать почти девственником, блин.

Мне приятно, что он одновременно и сумасшедше-брутальный, и трогательно-нежный. Такой разный, но все равно где-то подсознательно уже накрепко сшитый с моим сердцем простым словом «муж».

Я тянусь к ремню и дрожащими пальцами только с третьей попытки его расстегиваю. И с молнией приходиться повозиться, и Влад судорожно сглатывает, когда я пару раз случайно задеваю пальцами жесткую длину под тканью.

Хотите откровение о том, что самое сексуальное в данный момент? Не его потрясающее тело в загаре а-ля «Мистер Тропический пляж», и не белая резинка трусов с надписью «Кельвин Кляйн», которая видна в расстегнутой ширинке. Нет, самое потрясающее — это его лицо. Напряженные скулы, дрожащие на щеках ресницы, взлохмаченные волосы. И — «джек-пот»! — то, как Влад кусает губы, сдерживая стоны. Дайте мне пульт от реальности: я затру этот момент бесконечными повторами.

[1] Мультфильм «Волшебное кольцо»

Глава двадцать шестая: Влад

В моей Мальвине точно сидит дюжина чертей. Потому что пока я тут чуть не лопаюсь от желания, она продолжает преспокойно вертеть своей хорошенькой задницей и буквально напрашиваться на неприятности. И все это с такой улыбочкой, что это нужно хотя бы один раз увидеть. Ни одна женщина в моей постели не вела себя, как маленькая лиса, а именно так она и выглядит в этот момент: хитрый восторг в глазах, полуулыбка, которая становится шире, стоит мне отозваться стоном на почти любое ее движение. Осознанно или нет, но она дразнит и доводит до белого каления и вряд ли собирается останавливаться на достигнутом.

Я в общем не против устроить секс-марафон, но есть самое главное «но», которое делает его невозможным: ее девственность. У меня не было невинных девушек, но не такой уж я дремучий, чтобы: первое — не знать, что чисто физиологически она вряд ли испытает от этого оргазм, и второе — после первого раза ей потребуется несколько дней перерыва. И если вы думаете о том же, о чем и я — о минете, конечно же, о нем, родимом — то у меня как-то даже язык не повернется предложить Маше такой «выход из положения».

— «Кельвин Кляйн»? Серьезно? — фыркает моя лиса, пробегая пальцами по надписи на трусах. — Ты так предсказуем и банален.

— Если Кельвин тебя не впечатляет, у меня еще есть «Дизель» и «Армани», — сглатываю смешок.

— Да ладно, просто во всех книгах красавчики — миллионеры носят трусы от «КК».

— Я так и знал, что нужно было вообще без трусов, поразил бы тебя в самое сердце своей оригинальностью.

— Ну, мы исправим положение, — уже не так уверенно говорит Маша и тянет вниз джины вместе с трусами.

Приподнимаю бедра, мысленно молясь о том, чтобы не испугать ее. До девятнадцати лет не видеть мужской член — это офигеть, как тешит мое мужское самолюбие. Но, знаете, не хочется быть тем, кто нанесет ей тяжелую душевную травму. Можете смеяться сколько душе угодно, но это я чувствую себя девственником, чье достоинство будут пристально изучать.

— Ох, бля, — вырывает непроизвольно, когда Маша обхватывает меня сразу двумя ладошками. Они у нее такие теплые и несмелые, что если бы я не был в полной боевой готовности, то мне бы хватило для этого буквально секунды.

— Все хорошо? — с волнением спрашивает Маша, и я остервенело катаю головой по подушке, как только Мальвина пытается убрать руки.

— Все идеально, солнышко. — Сглатываю, но все-таки слишком громко выдыхаю, когда тонкие пальцы поднимаются вверх, прижимая самое чувствительное место под головкой. — Машка, что бы дальше не случилось, в свое оправдание могу сказать: ты меня просто охренеть, как заводишь, хоть обычно я просто сама выдержка.

— Это значит, что я особенная?

Я смотрю на нее: совершено голую, сидящую на мне с широко расставленными ножками, румяную, как колобок, и совершенно довольную. Идеальное зрелище.

— Ты единственная такая, — говорю, ни капли не лукавя. — И я категорически хочу с тобой домашнее видео для взрослых.

Думаете, она негодует? Напугана и краснеет? Ничего подобного: она сжимает пальцы сильнее, поглаживая меня убийственно медленно, и с хитрой лисьей улыбкой говорит:

— Я даже сценарий напишу.

Безупречная. Тысячу раз настоящая. Моя. Блин, ведь правда же моя!

Ладно, официально расписываюсь в том, что я нетерпеливая свинья, но мне правда уже почти больно сдерживаться, а Маша, судя по влаге на моей коже, более, чем готова уступить. Может показаться глупым и неромантичным, что ни одному из нас не хочется долгую прелюдию, но мы как-то синхронно, словно договорись об этом в нирване, меняемся местами — и я машинально подтягиваю подушку под ее бедра. Маша даже не пытается прикрыться: лежит передо мной растрепанная, жадная, с алыми щеками и шальными глазами. И тянется, чтобы оставить на моих плечах след от ногтей.

Я подвигаю ее еще выше, пробегаю пальцами по внутренней части бедер. У нее полная депиляция и я думаю, что завтра, когда мы доберемся до постели, попробую ее языком, даже если на землю высадится НЛО.

— Я знаю, что будет больно, — с серьезным лицом говорит моя Мальвина, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать хмурые морщинки у нее на лбу. — Но ты же будешь…

Я просто краду глупый вопрос поцелуем, в котором тонем мы оба. Конечно, я буду. И конечно, мне пипец, как страшно, что она с визгом выскочит из постели и пополнит ряды лесбиянок.

Мы сплетаемся руками, Маша так волшебно подставляет под поцелуи то губы, то шею, что едва ли замечает, как я перекладываю ее ноги себе на талию. И я больше вообще не хочу ни шутить, ни подначивать. Я просто хочу быть ее мужем в самом полном смысле этого слова.

Она такая влажная, что мои пальцы без труда ныряют в ее тугое тепло. Моя Мальвина выгибается, когда я поглаживаю большим пальцем горошину между складками, сцепляет ступни в замок у меня над задницей и тянется ближе, так жадно постанывая от удовольствия. Я немного растягиваю ее, хоть прекрасно понимаю, что пальцы — это и близко не то же самое.

— Еще… — стонет Маша, откидывая голову назад.

Вид сверху просто невероятный: кожа блестит, соски потемнели до цвета шоколада. И вид моих исчезающих в ней пальцев, сумасшедше влажных и скользких, выносит терпение вместе с мозгом.

Я просто сдохну, если не окажусь в ней прямо сейчас.

Маша немного напрягается, когда я медленно ныряю в нее членом, стараясь не делать резких движений, хоть это все равно, что держать на ручнике спортивную тачку и выжимать из нее все триста «лошадей». Маленькие ногти до боли царапают спину, когда я делаю толчок, одновременно с силой надавливая на ее клитор. Тело выгибается тугой тетивой лука, и я, отчаянно матерясь, вхожу до конца.

Восхитительный сладко-непонимающий «Ах!» слетает с Машиных губ. И я срываю его, как спелый плод, слизываю языком каждый стон, каждую попытку что-то сказать, как-то обозначить свои чувства. Мы замираем, словно от малейшего движения мир может просто развалиться на части. Мы создаем нашу собственную Вселенную, в которой нет ничего, кроме наших попыток стать настоящими друг для друга.

Маша смотрит на меня невыносимо-невинными глазами, прижимается щекой к моей щеке, потираясь об щетину, как настоящая собственница, и нежно шепчет на ухо:

— Ты не-ве-ро-ят-ный…

И подбадривающе толкает пятками ягодицы. Грубо говоря, немилосердно, «с мясом», вырывает мой «ручник».

Мы двигаемся как-то совершенно бесконтрольно, то быстро, то медленно, делаем секундные паузы, чтобы найти губы друг друга, сплестись языками, проникнуть в мысли и намертво соединиться душами. Это не механический секс, это что-то настолько нереальное, что я даже перед Всевышним могу поклясться, что такого у меня еще никогда не было. Это прозвучит грубо и недостойно романтического момента, но зато именно так звучит моя мужская правда: это не я ее трахаю, это она меня трахает, причем прямо в сердце, в мозги, в душу.

И в тот момент, когда мой палец растирает клитор до ее сумасшедшего оргазма, я просто взрываюсь. Так сильно и мощно, что это продолжается, кажется, больше, чем Вечность. Мы дрожим друг в друге, обнимаемся, стонем, кусаемся, целуемся и даже смеемся, оглушенные одним на двоих чудом.

Я знаю, что нужно спросить, все ли хорошо, но вопрос такой банальный, что язык не поворачивается. И, знаете, ее расслабленная улыбка в этот момент лучше всяких скучных слов. Хоть кое-что моя Маша все же говорит, и это так в ее духе, что я невольно снова трясусь от хохота.

— Я передумала и согласна дать Кельвину второй шанс. И может быть, даже третий.

Видите эту маленькую женщину, которую я немилосердно сжимаю в объятиях? Она лучшее, что есть в моей жизни.

Маша скручивается калачиком у меня под подмышкой, заплетающимся сонным языком дает строгий наряд: разбудить ее через два часа и ни минутой позже, и вызвать такси. Мальвина еще не понимает, что теперь она накрепко во мне увязла, и при живом мне — а жить мы будем долго и счастливо — ездить на работу будет минимум со мной и водителем, а максимум… Ну, на красивой желтенькой машинке, например?

Она засыпает почти сразу и как-то совершенно по-собственнически все время подтягивает на себя мои руки, заставляя обнимать сильнее и крепче, хоть куда уж больше? Я и так чувствую себя Щелкунчиком с вкусным орехом во рту: аж челюсти сводит, так хочется ее «укусить» еще разочек, а лучшее два разочка. Ну а что? Представьте, что вас подразнили вкусным тортом: сунули под нос произведение кулинарного искусства, дали макнуть палец в крем, а потом щелкнули по носу? Вот, а мне вдесятеро хуже, потому что мой тортик соблазнительно голый лежит у меня под боком и издает самые неприлично-сексуальные звуки в мире. И один раз, как вы понимаете, никак не сбрасывает градус моих основополагающих потребностей. Черт, это же слово Ени, когда успела им заразить?

Я выбираюсь из постели ровно на пару минут: чтоб выпустить наших чокнутых лисов. Знаете, что они делают: выпотрошили коробку с обувью, забрались в нее и, свернувшись в шарик меха, дрыхнут без лап и хвоста. Только ушами пошевелили почти синхронно, мол, уйди человек, не звали тебя. Хорошо, что не шумят, а то бы пришлось начать репетировать роль строгого папаши.

Осторожно, чтобы не разбудить Машу, вытаскиваю из постели ту самую подушку и как баран пару минут смотрю на подсохшие пятнышки — свидетельство ее невинности. В дремучем средневековье была традиция: после первой брачной ночи вывешивать «в свет» белую простыню со свидетельством невинности новобрачной. И в груди закручивает, щиплет совершенно идиотская радость и гордость, и вообще: хочется раздобыть где-то волшебный скотч с надписью: «Собственность Влада Даля, не прикасаться — убьет!» и обмотать ее всю с головы до ног.

Я снимаю наволочку, аккуратно складываю ее квадратом и прячу в дальний ящик со своим бельем. И мне совсем не хочется анализировать этот поступок, потому что тут и дураку понятно, что сработали чистые импульсы и собственничество, которое, как оказалось, прет у меня из всех щелей.

Возвращаюсь в постель — и Маша тут же подвигается ко мне, недовольно ворчит и — та-дам! — пускает слюни мне на плечо. Я потихоньку тянусь за телефоном и без зазрения совести фотографирую ее вот такой — безумно хорошенькой в своем несовершенстве.

Глава двадцать седьмая: Влад

Есть очень жизненная поговорка: человек предполагает, а бог располагает. Вот не зря же народная мудрость берется! Потому что мои грандиозные планы на четверг летят коту под хвост. Маша торчит в своем садике до позднего вечера: у них какая-то накладка с костюмами и декорациями, и приходится засучить рукава всем. И я терпеливо, как порядочный муж, жду, когда она позвонит и даст добро забрать ее домой.